Плод Времени

      Помада оставляет на нежной коже коричневатый след. Не сказать, что вульгарно, скорее добавляет яркости лицу, потерявшему весь летний загар. Слегка разомкнув губы, чтобы те банально не слиплись друг с другом, пока не высох верхний слой, девушка возвращается к ресницам, снова окрашивая тонкие волосики, в надежде, что это поможет хоть как-то дополнительно подчеркнуть глубокий взгляд. Достаточно скромное, на первый взгляд, декольте идеально сработает приманкой мужских осоловелых взглядов. В подростковом возрасте она с завистью смотрела на своих подруг, у которых сиськи, в буквальном смысле слова, «вываливались» из маловатых лифчиков, а теперь выдыхает облегченно, наслаждаясь неимением ярко-красных растяжек и возможностью носить короткие топики. Все, что нужно — стоит, а что не нужно — отсутствует.       Диана слишком хорошо успела изучить всю подноготную этого бренного мира, и искренне считала своим долгом пользоваться всеми дарами мать-природы, любезно переданными ей вместе с генами родителей.       Повыше подтянув чашечки бюстгальтера, чтобы небольшая аккуратная грудь выглядела чуть более презентабельно, чем есть на самом деле, девушка окидывает свое собственное отражение в зеркале и удовлетворительно кивает. Хорошо, что они с матерью разминулись: Наталья в больницу подалась, последние анализы перед родами сдавать, да окончательное решение о необходимости досрочной госпитализации принимать; а Диана, предварительно созвонившись с Олесей, наводила боевой марафет перед походом в ночной клуб. Она целую неделю строила из себя прилежную студентку и ответственную практикантку, чтобы в пятницу оторваться по полной, не потратив при этом ни копейки.       Не потому, что жалко, а потому что хочется лишний раз самоутвердиться.       Ей ведь достаточно выбрать жертву, похлопать ресничками, и со спокойной душой наслаждаться мужским вниманием. Да, это можно считать нормальным таким разводом. Да, потом эти товарищи затребуют продолжения, считая, что полностью имеют на это право. Суворова ухмыляется своему собственному отражению. Все её тусовки проходили по одному избитому сценарию — возбудим, но не дадим. С несогласными и чересчур храбрыми разговор был короткий, достаточно было сделать один звонок, как тут же за её спиной возникала широкая раздраженная мужская фигура.       Тимур — её личная, но достаточно удобная головная боль.       Почти двухметровый шкаф с её курса, втюрившийся в Суворову по полной, когда им только-только стукнуло по пятнадцать. Общались они скорее вынуждено, чем от большого желания. У отчима долгое время были какие-то мутки с отцом Тимура, не сказать, что они дружили, скорее использовали друг друга на взаимовыгодных условиях и ради пополнения кошелька каждого. Удобно, что уж: Юнусович ведь почти тридцать лет отдал внутренним органам, до полковника дослужился, удержавшись за свое шаткое кресло и во времена перестройки, и после развала Союза; сыну не дал выбора, пристроив в ту же яму, и уже подыскав ему хорошенькое местечко. Диана помнит, как, в один из вечеров, Ильдар Юнусович вместе с Тимуром пришли на ужин — мать, хоть и излучала доброжелательность, но отчего-то в её взгляде просматривалась сталь. Суворова это заметила сразу же, и поведение Никиты лишний раз насторожило — приглашение было чисто формальным, в качестве знака уважения, на который принято отвечать отказом. Никто не рассчитывал, что ментовская семейка все-таки явится, а падчерица еще и дружбу с будущим офицером полиции заведет, — он только и делал, что поглядывал то на Наталью, то на Диану, сжимая пальцами переносицу. Русоволосая и сама ощущала на себе в тот вечер излишнее внимание, как будто она — музейный экспонат для изучения.       И опять с ней никто не обсудил произошедшее.       Почему папаша Тимура пялился на неё, словно чёрта увидел?       Почему мама пребывала в таком нервозном состоянии?       Почему Костылёв волком смотрел на старшего мужчину и чуть ли не слюной на стол капал от раздражения?       Суворова слишком внимательна и наблюдательна.       Девушка с другом была откровенна всегда, напоминая, что подняться выше уже занятого уровня он не сможет, но симпатичный парень не оставлял попыток привлечь девичье внимание. Добился заверения, что, как только Диане понадобиться помощь одного из самых лучших студентов факультета уголовного розыска — он к её услугам. Ну, она и пользовалась: когда по роже кому-то нужно настучать; припугнуть; или просто дотащить двух пьяных сестер до ближайшей ночлежки.       Совестно ли ей?       Нихуя, ни капли.       …Музыка с оглушительным гомоном бьет по барабанным перепонкам, а акустика весьма старого, но при этом хорошо отреставрированного, здания распространяет звук таким образом, что ты невольно растворяешься в мелодичных волнах. Активно крутя бедрами и не забывая повышать в теле градус, Диана полностью отдается во власть ночи, весело хохочет и бросает извиняющиеся улыбки задетым её конечностями людям. С весёлым визгом, опираясь на вовремя подставленную каким-то парнем руку, Суворова заскакивает на барную стойку, принимаясь дрыгаться уже там. Да и в таком положении весьма удобно, не душно, ни от кого не тянет едва слышимыми нотками спирта, никто свои потные ладошки ей под юбку не пытается запустить. Олеся показывает ей большой палец, тут же возвращаясь к откровенным лизаниям со своим очередным новым кавалером — и пусть дядя Вадим относился к дочкиным загулам весьма отрицательно, а летом в деревне не брезговал и поленьями в шастающих парней кидаться, Желтухиной было кристаллически похуй.       Суворову тоже мужской пол вниманием не обделял. В конце концов, она, откровенно и без лести, имела довольно симпатичное личико и активно работающий мозг: и беседу любую поддержит, и ресницами похлопать может. Только вот сама девушка себе цену знала и размениваться на однодневок не собиралась — не для того мама ягодку растила. Русоволосая даже вспоминать не хочет, сколько раз позволяла себе «влюбляться» в сверстников. Ходила поначалу, светилась вся, а потом за один день теряла к ним всякий интерес. Да и наоборот тоже случалось: спасибо, если хоть смс-ку пришлёт. И пока, беспрестанно всхлипывающая, Диана в очередной раз скулила матери в плечо, и заливала халат потекшей тушью, Наталья деловито кивала, и не скрывала от отчима своей теплой улыбки. Четырнадцатилетняя девчушка, на тот момент уже начавшая испытывать к взрослому мужчине искреннюю неприязнь и воспринимающая все советы в штыки, злобно зыркнула на него, когда Никита заявил, что этот её сосунок-одноклассник изначально показался ему ощипанным петушарой. Хотел было добавить, что в их с матерью молодости и похлеще в сторону подобных… так сказать, «выражались», но вовремя прикусил язык, наткнувшись на предупреждающий взгляд — договаривались же.       В принципе, сейчас Диана была полностью согласна с этим нелестным высказыванием в сторону её тогдашнего выбора. Самой стыдно от созерцания фотографий того времени — больше похожие на страшных девочек, чем на парней, считавшие себя крутыми исключительно за факт ношения черных одежд и бессчетного количества проколов, во всех возможных частях тела — в нынешнее время они вызывают больше сочувствия, чем желания познакомиться. Мужчины, в самом, что ни на есть, прямом смысле этого слова, привлекали её гораздо больше маменькиных сынков — интересно, а они хоть кого-то привлекают? — взять, к примеру, тех же дядь, и, хер с ним, Костылёва.       Марат личную жизнь, конечно, не на должном уровне наладил, но периодически в компании разных девиц его замечали. И тех, что на год-два были его младше, и тех, что только приходили после школы в университет, строя глазки преподавателю гражданского права.       Зато у Вадима семейная история была похожа на сказку в лучших традициях Диснея: бедная восемнадцатилетняя девчонка, подрабатывающая уборщицей в больнице, куда загремел двадцати четырехлетний «принц» советской Казани. Слабо, конечно, Желтухин в то время на особь королевских кровей тянул, еще и с тяжелым пулевым ранением в районе груди, и навсегда застрявшей в ребрах пуле, но особая галантность, и до невозможности пронзительный взгляд ярко-голубых мужских глаз сделали свое дело. Когда мужчина сам затерялся в водовороте смущенных улыбок и случайных встреч в коридоре, он и не вспомнит, зато в памяти сохранились воспоминания о редких, поначалу, прогулках. Даже незапланированной и несвоевременной беременности девушки он искренне обрадовался, тут же позвав её замуж — и жену, и дочь, больше жизни любил, и не капли этого не скрывал. А то, что орет… так переживает за непутевую засранку, вобравшую в себя все его не самые лучшие качества.       Ну, а что до отчима… Как мужик, он нормальный, на самом деле, и, как человек, наверное, тоже — как-то же мать живет с ним пятнадцать лет. Единственное, что смущало во всей их истории — отсутствие этой самой истории. Отношения этих двоих покрыты таким же мраком, как и уголовное дело её родного отца. Кажется, что Диане придется всю жизнь разбираться с этими скелетами в чужих шкафах, чтобы хотя бы на миллиметр приблизиться к пониманию самой себя.       Нездоровая маниакальная мысль ни на секунду не покидала женскую голову, прорастая новыми корнями в черепной коробке, иногда доводя реально до безумия — ну, а как еще объяснить навязчивое желание влезть туда, куда её всеми силами не пускают? Всю свою жизнь она живет рядом с новым, — блять, вот как ей заставить себя смириться с тем, что биологические родители не то, что не женаты, у них по сути своей и отношений-то не было, — супругом её матери, но активно заставляет себя считать его чужим человеком. И, как настоящая эгоистка, каждый удобный момент стремится ткнуть взрослого мужчину в этот нескромный факт, а потом к нему же и бежит, испуганно поджав хвост, и скулит, раздосадованная своей же тупостью.       И сколько бы говна он от неё не хлебнул — открывает ей свои объятия. Господи помилуй, да у неё с матерью таких доверительных отношений нет, но во всех заумных книжках по психологии черным по белому написано: «Девочки всегда будут тянуться больше к отцам». Может, не расскажи Наталья ей, что родственные узы их с мужчиной не связывают, все сложилось бы по-другому? В Диане действительно живет зависть, и зародилась она почти девять месяцев назад, когда врач обрадовал мать долгожданной новостью. У их ребенка всегда рядом будут и мама, и папа, а ей только останется со стороны наблюдать, надеясь, что когда-нибудь Владимир Суворов выйдет на связь.       Не может же отец, зная о существовании родной кровинушки, преспокойно жить и делать вид, что данный факт его не интересует? Наверняка, это очередные подковерные игры.       Диана ощущает как голова идет кругом, от того количества алкоголя, что плещется в слабом девичьем организме; как зрачок ловит «зайчиков», от мелькающих в поле зрения световых блесков, а на щиколотки ложится теплая тяжесть чьих-то пальцев. Ну, уж нет! За секунду надев на лицо маску злобной псины, — не хватает только пены на губах и желтоватых острых клыков, — Суворова хладнокровно переворачивает содержимое бокала на наглую мужскую голову и стряхивает прилипшую к стенкам дольку апельсина на темные волосы. Словно вишенка на торте.       Ярко-накрашенные, губы искривляются ядовитой усмешкой от созерцания удивлённых, затуманенных легкой алкогольной дымкой, глаз. Пусть скажет спасибо, что она не решила его довольно тяжелым бокалом приложить по затылку. Взрослый — она бы даже сказала, с излишком, для подобного заведения — мужчина хмурится, утирая ладонью липкие дорожки со лба, и бросает взгляд на ее чуть разведенные лодыжки. С губ практически срывается неприкрытая угроза в его адрес, но на деле Диана успевает только взвизгнуть от неожиданности. Кто-то, — определенно не тот пострадавший, — более жестко хватает её за бедро, просовывая ладонь чуть ли не под юбку.       Тело рефлекторно отшатывается, Диана уже предвкушает, как полетит с барной стойки вниз, в кровь разбивая себе колени и локти — повезет, если не пропахает лицом жесткий затоптанный кафель. Ох, не так она хотела закончить сегодняшний вечер — планировалось укатить гулять по ночной Казани с каким-нибудь симпатичным мужчиной, игриво стрелять глазками и тайно злорадствовать, от осознания, что за его старательное желание произвести на девушку впечатление, ему ничего не перепадёт. А по итогу, походу, проведет добрые сутки в больничке, пока травматолог не приведет её рожу в относительный порядок.       Попрощавшись с сознанием на несколько долгих минут, Суворова вскидывает руками, пытаясь удержать шаткое равновесие, моментально отправляясь в свободное падение. Коленки простреливает болью, вместе с колготками лопается и тонкая холеная кожа, обтянувшая аккуратные чашечки, девушка приготавливается ко второй волне неприятных ощущений, но отчего-то та не спешит захлестывать опьяненный мозг. Зато присутствует ощущение крепкой хватки на талии и испуганный голос Олеси, мельтешащей вокруг нее, бьет по ушам. На нем Диана и концентрируется, позволяя подтянуть себя повыше с грязного заплеванного пола.       — Благодарствую.       Русоволосая одергивает задравшуюся юбку, проклиная итальянцев за столь усердное создание её туфель. Были бы какие-нибудь другие, каблуки бы сломались и никаких проблем, шлепай себе до такси и шлепай. А сейчас ковылять, словно горной козе, придется, мучаясь от неприятных ощущений. Поднимая голову, ей становится неловко — пронзительный взгляд серых глаз бегло исследует девичье лицо, но и сама она не отстаёт. Темные длинноватые волосы слиплись в сосульки и мотылялись из стороны в сторону перед лицом, на лбу еще поблёскивали следы от вылитого на него коктейля, долька апельсина, правда, уже свалилась и была затоптана активно танцующими посетителями. Зашибись, она ему запросто явно не дешевый костюмчик замарала, еще и практически в объятия грохнулась.       — Да не на чем. — Желтухина не перестает ахать и причитать о том, насколько большие проблемы возникнут, если их опять загребут в участок, тем более, что амбалы-охранники уже двинулись в сторону случившегося погрома. «Блять, Диша! Недели не прошло, а мы опять въебались!» Да уж. В этот раз отчиму не позвонишь, он все-таки укатил в Москву на какую-то там встречу. Мужчина выгнул бровь и наконец-то отпустил тонкую женскую талию, но только удостоверившись, что ноги стойко держат их обладательницу.       За одно движение вытаскивает несколько хабаровских купюр и опускает их перед заведенным ситуацией барменом — явно итоговая сумма чека была раза в три меньше выложенной щедрым мужчиной.       — За девушек счёт тоже закройте.       Ахуеть, благодетель.       Перекинувшись несколькими фразами с грузными охранниками и попытавшись стряхнуть с пиджака сладкий липкий слой, он широкими шагами спешит покинуть этот молодежный балаган. Какого хера он вообще сюда приперся?! Посидел бы в ресторане, бахнул пару стопок коньяка и спокойно улегся спать в снятом номере. Нет же, понесла нелегкая молодость вспомнить.       …Скидывая испорченные колготки в мусорку, слегка потерев наспех промытые водой ранки на коленках, чтобы не так сильно саднило, Диана глубоко вздыхает. Алкоголь постепенно выветривается из организма, оставляя только головную боль и привкус кошачьего дерьма во рту. Оголенная кожа моментально становится гусиной, а ледяной пронизывающий ветер рискует застудить ей всю половую систему. Вот говорила ей мать — куртку надо брать такую, чтобы жопу прикрывала, а не хвостом крутить перед исконно русскими морозами.       В пачке не оказывается ни одной сигареты, только полупустая, сиротливо выглядывающая, зажигалка. Становится неимоверно грустно: сестрица умотала со своим хахалем, такси пытается отыскаться уже пятнадцатую минуту, а из-за спины доносятся громкие веселые визги. Аккуратно спускаясь по скользким ступенькам, — хватит с нее падений на сегодня, — Диана крутит головой из стороны в сторону, надеясь приметить одиноко стоящие курящие фигуры, но никого нет. Только в нескольких окнах панельных домов напротив горит свет. Даже интересно становится взглянуть на этих полуночников: может, это какой-нибудь парень, проходящий очередную миссию в компьютерной игре; а может, влюбленная парочка, устроившая себе домашний кинотеатр с огромным ведром попкорна; или одинокая старушка, которой отчего-то не спится и она донимает своим шарканьем соседей снизу.       Посильнее кутаясь в шубку, Суворова перешагивает с одной ножки на другую, пытаясь согреть продрогшее тело, и продолжает крутить головой, в надежде заметить проезжающую мимо машину. Ну, хоть кто-то же должен объявиться, работают же люди по ночам? На глаза попадаются огни маршрутки, фары едва светят из-за плотной ледяной корки, намерзшей на пластике, и тонкая ручка тут же вскидывается, сообщая водителю, чтобы он подобрал одиноко стоящего пассажира.       — Ах ты, сука!       Огромная махина проносится мимо и даже сигналит, заставляя девушку отскочить от края проезжей части. Диану начинает не просто выбешивать ситуация, в которую она угодила, страх постепенно распространяется в груди давящим грузом. До дома идти не меньше часа, время — давно за полночь, она в короткой юбке, с голыми ногами, и достаточно дорогими цацками — сейчас, конечно, не девяностые, но полиция все еще не рекомендует передвигаться в одиночестве в таком виде. Мало, что ли, отморозков в городе? Вместе с потоком горячего воздуха, с губ срывается несколько грубых комментариев в адрес оборзевшего водилы, и ей даже дела нет до того, что ближайшая остановка общественного транспорта только через пару километров.       Отключенный и разряженный, телефон становится обыкновенным кирпичом, оттягивает карман, и даже холодит тазовую косточку сквозь ткань подкладки — абсолютно бесполезный, несмотря на всю его крутость и навороченность.       Еще несколько минут посетовав на жизнь, Диана все-таки принимает решение двигаться в сторону дома. Может, на пути кто-то попадется — всяко лучше, чем превратиться в одну большую глыбу льда. Передвигать ногами становится с каждым шагом все труднее, в туфли будто стекла насыпали, а крупные хлопья снега, повалившие с неба, добавляют только еще больше ощущений безнадёжности всей этой затеи. Как минимум, после такой прогулки ей обеспечена стопроцентная простуда, а как максимум — даже задумываться не хочется. Один раз, лет в восемь, Суворова уже попадала в больницу с добротным воспалением легких. И пока все одноклассники наслаждались новогодними каникулами, Дианина задница стойко терпела болючие уколы и жесткие койки, а потом еще несколько месяцев пришлось ходить на всякие процедуры.       Да и сейчас ей нельзя болеть — на январь у Марата столько судебных заседаний было назначено, и во всех она планировала принять активное участие. Впервые её настолько близко подпустят к практической возможности воспользоваться полученными знаниями, и она, откровенно говоря, не готова к тому, чтобы вот так, по тупому, её упустить. Еще и Тимурчик, согласившийся помочь ей разобраться в изобилии семейных тайн, отрыл в недрах отцовских архивов несколько весьма интересных полу-расыпавшихся папок. Диана бы проигнорировала сей факт, если бы на двух из них не было её собственной фамилии, а на третьей — фамилии отчима.       Наводило на определенные мысли и вызывало однозначные вопросы. Одно она понимала четко — идти с этим нельзя ни к дяде, ни к провозгласившему себя ее родителем мужчине, пока она не изучит документы до самой маленькой закорючки. Заболтают, выкрутятся, как пить дать. Но когда на руках будут неоспоримые доказательства, пусть и нагло спизженные у одного из бывших следаков их города, придется рассказать правду. Можно будет и пригрозить поставить мать в известность.       Девушка шипит раздраженной кошкой, когда в туфлю попадает противный холодный кусочек льда. Хочется в голос завыть, но Диана только сильнее стискивает зубы и активнее переставляет ноги в сторону ближайшего знакомого адреса. Хорошо все-таки, что она сегодня кинула ключи от квартиры отчима в сумку — если бы Олеська накидалась до того состояния, когда проще прибить её тушу, чем тащить куда-либо, они бы с удобством разместились в однушке на проспекте Революции. И неважно, что там один диван, и допотопный совковый ремонт — поспать сгодилось бы.       Согревая горячим дыханием покрасневшие ладошки, тонкая фигура практически переходит на бег, лишь бы поскорее оказаться в теплоте подъезда и отогреть промерзшие конечности об огромную батарею на небольшой кухне. Втаскивая тело на пятый этаж, она не может не мечтать исключительно об одном — снять эти чертовы копыта, обернуться в теплое одеяло и проспать не меньше суток.       Брови хмурятся, а взгляд пробегается по осыпавшейся со стен краске. И за что они такие бешенные деньги платят? Капитальный ремонт подъезда делали в июне, а к декабрю уже все похерилось. Подпирая плечом железную дверь и впихивая массивный ключ в скважину, она прислушивается к металлическому лязгу, надеясь с первого раза попасть в квартиру, — когда они только обсуждали ремонт и возможный переезд Дианы сюда, Костылёв ведь предупредил, что замок нужно менять в первую очередь, — и благоговейно выдыхает, когда механизм поддаётся.       В нос сразу бьёт, въевшийся в стены и полы, ядрёный запах сигарет, даже голова кругом пошла от помеси аромата табака и затхлой сырости. Да уж, Суворова была здесь единожды, чтобы решить насколько большие изменения требуются жилищу, но отчего-то только сейчас обращает внимание на схожесть немаленькой однушки с наркоманским притоном. Последние несколько лет Никита использовал помещение исключительно в качестве склада — и резину здесь хранил на оба автомобиля, и старый хлам, в виде каких-то шкафов, которые ждут своего часа, чтобы на дачу уехать, и остатки строительных материалов после ремонта их квартиры. Пальцы ищут выключатель, чтобы наполнить длинный коридор светом одной-единственной лампочки, а то ноги сегодня все-таки переломаются. Ощупывая старую вешалку, Диана на несколько секунд выпадает из реальности, натыкаясь на какие-то куртки. Насколько ей позволяет память, она может утверждать, что личных вещей мужчины здесь не водилось — всё давно повыкидывали. В одном из карманов засаленной грязной телогрейки находится помятая пачка «Полёта». Она такой раритет даже в фильмах не видела, а тут в руках держит шуршащую синюю коробочку, до отказа забитую сигаретами — удивительно, табак даже не размок спустя два десятка лет. Либо в Союзе действительно на века делали, даже сигареты, либо это какая-нибудь хорошая реплика для тех, кто грезит тем, как раньше хорошо жилось, — к слову, второй вариант никак с отчимом не вязался, он слишком любит все достояния современности, чтобы ностальгировать по откровенно голодным временам, — только после того, как ноготок поковырял тонкую бумагу, а нос удостоверился в состоянии табака, зубы зажимают пропитанный фильтр.       С громким шумом падая на диван и выбивая из него облако пыли, Диана глубоко затягивается и тут же кашляет от сильнейшей ядерной атаки на нежные клеточки легких. Мама дорогая, как же эти мужики, что в конце восьмидесятых были зелеными пацанами, до сих пор не подохли от рака лёгких? Батареи жарят до того, что сидеть в шубе уже практически невозможно, осталось только вспомнить, куда мать запихнула старые подушки и одеяла. Свой комфорт Суворова всегда ценила превыше всего, но вот мозг отказывался подавать импульсы в тело, чтобы оно оторвалось от дивана и создало себе хоть немного уюта.       Сознание проваливается в сон медленно и верно, а девушка уже предвкушает, как утром затекшая шея перестанет поворачиваться и разгибаться. Каблуки с глухим стуком падают на пол, лодыжки подгибаются и, считающая себя довольно высокой, русоволосая вытягивается на промятом диване в полный рост, продолжая пускать клубы дыма в потолок. Из-за окна доносятся чьи-то крики, по-видимому, из клуба вывалилась пьяная взбудораженная молодежь, чтобы продолжить свои гуляния уже на улице. Ну, и пусть. Два года назад Диана тоже могла сутками не появляться дома, не обращая внимания ни на время года, ни на погоду. Это сейчас она, наверное, постарела… или поумнела.              Истлевшая сигарета падает на не первой свежести полы, а карие глаза наконец-то закрываются, наполняя комнату тихим, едва слышимым, сопением.       …Пробуждение наступает быстро. Даже слишком быстро, как для уставшего девичьего мозга и того изобилия приключений, которые выпали на её задницу несколькими часами ранее. Диана вскакивает, испуганно хлопая глазами и вздрагивая каждый раз, когда до ушей доноситься звук дергающейся дверной ручки. Взгляд моментально скользит по темноте комнаты — сколько она проспала, час, или сутки? Зима же на улице, хер разберешь.       Брови тут же взлетают вверх.       От завалов, создаваемых годами, нет даже следа. То подобие серванта, которое было разобрано и составлено в углу комнаты, сейчас в собранном виде расположилось вдоль стены, и выглядело вполне себе сносно, если не считать несколько треснутых стекол. На противоположной стене, как раз за диваном, висел пушистый, пропитавшийся табачным дымом, цветастый ковер. Диана помнит его в мельчайших подробностях — ей было четырнадцать, когда его спустили с чердака загородного дома и решили бросить на пол в одной из комнат, чтобы не так холодно было зимой голыми ногами ходить. Целый день они с матерью спины ломали, натирая советский раритет всякими моющими, вымывая огромное количество пыли и всякой живности. Зато стоило только шлангу появиться в руках подростка, как тут же боль в коленках уступила место громкому веселью.       — Епт твою мать! — Моментально хватая в руки первое попавшееся средство самообороны, Суворова просчитывает в своей голове, сколько лет ей дадут за незаконное проникновение в чужое жилище. Ветер, похоже, последние мозги из её черепной коробки выдул, и она банально перепутала подъезды — квартиры-то все типичные, наполнение — тем более, всё как под копирку. Вопрос только, как ключ подошёл. Хотя, если здесь живет какая-нибудь старушка, то наверняка со времен царя Гороха дверь не меняла — вот и ответ.       Посильнее сжав в руках туфлю и приготовившись запульнуть её в сторону владельца жилплощади в случае угрозы, Диана на носочках движется к выходу из комнаты, чтобы высунуть голову и не устроить тому инфаркт. Объясниться уж как-нибудь, денег даст, на крайний случай — адвокатским удостоверением махнет, оно как раз красное и на дне сумки валяется.       Мужчина.       Это хуже.       И одновременно лучше, смотря с какой стороны отнестись к ситуации. С ним можно будет парочкой извиняющихся улыбочек обойтись, слезы пустить, если симпатичный — номерок дать, а потом долго и упорно динамить, никогда больше не вспоминая это недоразумение. Оглушительный грохот отправляет сердце в пятки, а едва слышимое шипение подтверждает, что, на данный момент, мужчина хорошенько обо что-то приложился, и, судя по всему, снес несколько курток с вешалки. Аккуратно выглядывая из-за угла, девушка тут же отшатывается назад и вжимается в угол: высокая шатающаяся фигура с походкой плавающего карася, успевая придерживать саму себя за стенку, плетется в сторону кухни, изредка матерясь и шмыгая носом. Ей даже носом воздух втягивать не нужно, чтобы понять — он скорее дрова сейчас напоминает, чем человека.       Наверное, Диане выдохнуть бы надо и спокойно слинять отсюда, пока её не запалили, будто проблем ей в жизни мало. И она уже стоит на пороге, бесшумно натягивая на голые ступни неудобное туфли, как глаз цепляется за яркое мокрое пятно на дверном косяке. Белый, с легким желтым отливом от пыли и чересчур давней покраски, косяк впитывает в себя новую грязь. Отпечаток широкой мужской ладони, слегка смазанный, — видимо его особенно сильно повело в этот момент, — и багряно-красный. Суворова прикусывает нижнюю губу, бегая глазами по полу и рассматривая свежие капли крови.       Угораздило же её въебаться.       Собственная совесть, в лучших традициях кинематографа, разделилась на двух блядских существ: кудрявый ангелочек с пощипанными крылышками уселся на правом плече и попискивал ей в ухо, требуя хотя бы проверить этого типа на признаки жизнеспособности. Окочурится — и придется взять грех на свою, и без того грешную, душу. Матушка ведь столько практиковала с ней навыки первой помощи, чтобы саму себя подорожником не угробила! А вот чертенок ковырял трезубцем в острых, как иголки, зубах и пыхтел, подгоняя девушку — скоро хватятся, и тогда ей не поздоровится в разы сильнее. Никакая сердечно-легочная реанимация не поможет.       По подъезду пронеслось громыхание входной двери и какая-то женщина, явно нагруженная утренними покупками, медленно поднималась, причитая о несостоятельности их жалкой жизни — муженёк вкалывает сутками напролёт, а зарплаты едва хватает, чтобы концы с концами сводить. Русоволосая хмыкает, тут же представляя себе образ этой семейки: обыкновенная толстая бабища, считающая себя праведной домохозяйкой, лет сорока-сорока пяти, с вечно орущими личинками под подмышками, и длинный тощий забитыш, с мертвецко-бледным лицом и огромными синяками под глазами, оставшимися напоминанием после редких попоек. Такие истории обязательно заканчиваются поножовщиной, мужик не выдерживает и десятка лет, под гнетом эдакого прототипа собственной мамочки, и, набухавшись в очередной раз, наносит несколько ножевых, обязательно в области сердца, чтобы точно не встала.       Зрачок голубых глаз испуганно расширяется, когда ярко-рыжая макушка уже появляется на лестничном пролете и вовсю сверлит её ненавидящим взглядом, поджимая свои намалеванные губы.       Вот казалось, вроде бы, Казань — город миллионник, с довольно развитой инфраструктурой, туристы к ним в преддверии Чемпионата мира по футболу за год гостиницы бронируют, лишь бы занять места поближе к стадиону. А вот такие экземпляры до сих пор на окраинах города все равно нет-нет, да появляются. Вообще, её собственной матери даже не подумаешь дать больше тридцати пяти, а она не так уж и много тратит на дорогие магазины и изобилие всякой молодящей косметики.       «У хорошего мужа, жена больше двух сезонов в одних сапогах не ходит».       — Расходились, пробляди. Юбки задрали, побежали, тьфу! — И сплевывает ведь ей под ноги, одаривая таким злобным взглядом, будто Суворова у нее табун лошадей спиздила.       Да, японский Бог, на неё так даже престарелые технички в школе не смотрели, когда она сменку забывала!       Диана тут же ощетинилась, приготовившись вывалить на соседку ушат помоев, но отчего-то резко заткнулась, посильнее запахнув на груди шубу, дабы прикрыть глубокий вырез. Мысль о том, что её приняли за шлюху, — даже не самую дорогую, чего уж там, — задела настолько сильно, что ей оставалось только хлопать ресницами и размыкать потерявшие помадный цвет губы, выдумывая, как бы элегантнее послать эту обиженную жизнью квочку.       Девушка, замешкавшись ещё на пару минут, опять вернулась взглядом к коридору, где уже засыхали капельки крови, и все-таки переступила порог чужого жилища. Снова. При свете дня квартира выглядит совершенно иначе, чем Диана её помнила, оттого становилось еще ужаснее. Как она могла заночевать непонятно где? Ей, в принципе, несказанно повезло, что этот мужик не решил вернуться раньше, или хотя бы трезвым. Изучая вроде бы знакомый интерьер и практически перестав при этом дышать, она передвигается ближе к повороту на типичную маленькую кухоньку. Тяжелое дыхание, звуки льющейся воды и скрежет зубов откровенно пугают, но если есть кровь, значит, откуда-то она должна вытекать, и отсюда же следует другой, крайне простой, вывод — раненным он не причинит вреда человеку, который способен помочь. Суворова может и сковородкой по затылку съездить, вызвав полицию и скорую уже с его телефона.       — Извините. — Русоволосая растрепанная голова аккуратно высовывается из-за угла, моментально оценивая обстановку: мужик оказался молодым человеком, достаточно широкоплечим и высоким, вся левая сторона какого-то старперского свитера промокла и прилипла к его боку. И если до этого она могла рассчитывать хотя бы на разбитый нос или голову, то теперь, похоже, нарвалась на откровенную поножовщину. Но она уже обозначила свое присутствие, и к месту бы вспомнить, как пользоваться электрошокером. — Прошу прощения, у вас было открыто и мне показалось, вам нужна помощь.       Диану начинает мутить от бьющего в нос металлического запаха. Стоит диву даться той стойкости человеческого организма, с которой он выдерживает откровенную муку и продолжает удерживаться на ногах.       — Извините?       — Прекрати тявкать и помоги, раз сунула свой длинный нос. — Хамло. Обыкновенное хамло, коих в ночных клубах она встречала пачками, и которых дядя Вадим спускал с лестницы друг за другом. Уже хотела было высказать всё, что думает, но моментально прикусывает язык, невольно поддаваясь вперед и подхватывая оступившегося мужчину под подмышки.       Тяжеленный, если он сейчас отключится, то до дивана она его точно не допрёт, как бы ни старалась. Благо, стол оказался довольно крепким, а он все-таки не таким пьяным, раз сообразил удержать самого себя от падения, а её — от грыжи между позвонками. Дёрнувшись, было, в сторону, куда махнула мужская рука, намекая о месте для аптечки, Суворова замирает, разглядывая открывшийся ей профиль. По всему телу пробежались мелкие мурашки, устремившиеся прямо в пятки, парализуя все конечности.       Крупноватый нос с легкой горбинкой, впалые щеки, высокий лоб, и темные объемные кудри…       — Какой здесь адрес? — Злобный взгляд зеленых глаз упирается в девичье лицо, открывая для её глаз новые возможности. Мама дорогая, такого не бывает. Язык обмяк, не позволяя ей сказать ни слова, только хлопать округлившимся взглядом и рассматривать абсолютную молодую копию отчима. — Скорую…       — Шевели, блять, жопой! Или уёбывай к херам.       Шестерёнки в голове отказываются крутиться, она скорее на автомате вытаскивает с верхней полки обычную картонную коробку, набитую активированным углем, парацетамолом и жалкими остатками бинта. Даже перекиси нет — только полупустая бутылка водки, расположившаяся под раковиной. Позвоночником ощущая на себе пронзительный испытывающий взгляд, Диана тянется к стекляшке, попутно отрывая добротный кусок ваты.              Зачем Костылёву скрывать от них нагуленного по молодости сыночка? Или опять все в курсе, кроме Суворовой? Если так на глаз примеряться, они с ним приблизительно ровесники, ну, может, парень, — хотя, скорее мужчина, слабовато он на парня тянет, — года на три-четыре старше.       Стараясь придать своим действиям больше уверенности и некой расслабленности, чтобы, не дай Боже, не вызвать волну агрессии от явно напряженной фигуры, она, будто провинившаяся школьница, стоит и мнется.       — Типо такая шла по улице, увидала меня с пробитой фанерой, и врубила режим медички? — Неприятно от этой ухмылочки, выросшей на более-менее знакомом лице. Словечки еще эти, она будто на экскурсию в местное СИЗО заявилась. Диана даже развернуться не успевает, только взвизгивает, пытаясь зацепить кончиками пальцев оставшуюся на столе сумку и вбрызнуть ему в рожу ядреной помесью каких-то кислот, но та только валиться на пол, выбрасывая из себя миниатюрную косметичку, ключи, да телефон с удостоверением.       — Я ж сказала. — Цепкая хватка на шее перекрывает доступ кислороду, сейчас она похожа на недобитую кошку, которую бешеный бульдог начнет из стороны в сторону трепать. Вот она никогда не помогала обездоленным, и нечего было начинать, живее была бы.       — Лапшу не вешай, а то жрать нечего будет. — Каждый вдох даётся с тяжелым хрипом, перед глазами уже звездочки мелькают, он даже себя не сдерживает, будто считает, что ничего ему за это не будет. Девушка даже к Никите не пойдет, сразу в ментовку, заявление катать и побои снимать.       Острые наманикюренные ноготочки впиваются в широкое запястье, а заслезившиеся небесные глаза упираются в налившиеся кровью зелёные. Ему вообще побоку, что из него со скоростью света кровь вытекает и каждое движение отзывается тянущей болью.       — У тебя есть десять секунд, чтобы выложить мне имена тех, кто на меня навел. Усекла?       Давление на шею усиливается, она уже на носочки привстала, чтобы её просто-напросто не свернули. И Диана впервые в жизни осознает, что реально не может нормально соображать. Что он вообще несёт, да кому он сдался?! Ей стоит только один звонок сделать, как товарищ отправится полировать своей жопой нары на ближайшие год-полтора. Хватка ослабевает, позволяя заглотнуть чуть больше воздуха, и ответить на интересующий вопрос.       — Ну, блять!       — Да никто не навел. Я вообще к себе шла, из клуба, который на Ленинском. — Широкие брови сходятся на переносице, на глазах запустился мыслительный процесс. — Я же не знала, что теперь ты здесь живешь. Ну, позвони Никите, он тебе объяснит.       — Чё ты несешь?! Какому, блять, Никите?! На Ленинском только Дом культуры. — Глазные яблоки медленно округляются, грозясь вывалиться из орбит, тело обмякает, единственное, что продолжает удерживать — никуда не исчезнувшая с шеи рука. — Осталось пять секунд.       — Это сон. — Понимание наконец-то приходит, истерическая улыбка выбивает из равновесия уже и мужчину, тот непонимающе скользит взглядом по девичьему лицу, не припоминая такой ни в одном из окружений товарищей. Слишком какая-то холеная: да, в коротком платье и размалеванная, но не так, как большинство других девушек; черты лица какие-то смутно знакомые; цацки дорогущие.– Это всё сон. Либо кома. Точно, кома. Я же шла? Шла. Походу, в сугробе уснула.       Мужчина отпускает девушку, делая шаг назад, запинается о валяющуюся сумку, продолжая скептично следить за отъезжающей кукухой девушкой, запаха спирта он от нее не почуял, на наркоманский бред не похоже. Он слишком хорошо знает, как тот протекает. Либо он потерял хватку в общении с бабами и упустил тот момент, когда они стали отыгрывать, словно одаренные актрисы, либо девчонка реально так по тупому ошиблась, и от широкой души решила помочь бедному подрезанному мужчине.       Кстати, о подрезе.       Пока девица продолжает то жмурить глаза, то распахивать их, щипая саму себя за плечи, он берется за единственное средство дезинфекции и, сделав глоток, стягивает через голову тряпку, когда-то носившую гордое название одежды, льет на поганую открытую рану и зажимает остатками бинта. Как-то не получается анализировать происходящее, одна часть продолжает настаивать использовать нож, дабы развязать девчонке язык, и выяснить кто посягнул на него на его же территории, а вторая прибывает в тотальном ахуе.       — Хватит скулить. — Помятая сигарета располагается между зубов, и тяжелый выдох срывается с губ. Внезапно стало как-то жалко эту пигалицу выставлять, а если она реально душевнобольная? Он, в принципе, женщин не бьёт, только в исключительных случаях и то, когда те на нём сверху скачут. А этой же помощь нужна, а не лишние душевные переживания, которые и без того он ей обеспечил. — Чё там, кому звонить-то? — Может, заберут, а ему потом на том свете зачтётся. Не все же говно творить. — На вот, пей.       Диана без особых раздумий берет из его рук бутылку, припадая губами к горлышку и, под откровенно ахуевшим взглядом, заливает в себя четверть оставшейся жидкости, будто рюмки три разом махнула. Суворова на автомате называет номер, состоящий из одиннадцати цифр, загружая его еще больше. Но да ладно, слегка прихрамывая, убедившись, что она уселась на покосившуюся табуретку и прижалась спиной к стене, фигура плетется в сторону самого дорого, что есть в этой квартире, — не считая, конечно, девичьих украшений, о которые натренированный взгляд моментально зацепился, — и набирает названные цифры. Одно понятно, что разбираться с этим дерьмом ему придется самому: ментовские крысы давно уже на него зуб точат, а тут в его хате девчонка, называющая конкретный адрес и, блять, конкретное имя. Вполне могут счесть, что он её похитил и всякими бесчинствами занимался, пока у той крыша не потекла. Чисто для собственного успокоения стоит найти родственников этой клуши и сдать на поруки. Пластик телефонной трубки прижимается к уху.       Естественно, тишина.       Даже прозвона нет.       — Так он не работает. Уже лет десять. — Суворова с интересом наблюдает за происходящим. Спирт сделал свое дело, тело расслабилось, а сознание смирилось, даже интересно стало, сколько всего успеет произойти, пока врачи борются за ее жизнь. — Никита провода перерезал.       — Дай-ка ключ. — Девушка цепляет одними кончиками пальцев связку ключей, так и валяющуюся на полу, и метким броском отправляет прямо в подставленную руку, а мужчина уже рассматривает два идентичных куска металла.       Да ну, нахуй…       — А фамилия у этого твоего «Никиты» есть?       Может, он тоже перебухал и в глаза долбится? Пока ему не удалось найти даже ниточки, за которую можно потянуть и начать распутывать клубок.       Диана широко зевает, даже не удосуживаясь прикрыть рот ладошкой, но кивает, закидывая ноги на вторую табуретку. Это же её фантазия, в конце концов, что хочет, то и делает. Добротная нервотрепка хорошенько вдарила по слабенькому организму, Суворовой сейчас море по колено, особенно, когда в руки все-таки попал перцовый баллончик. Фантазия не фантазия, похер уже, все равно будет больно.       — Он мамин. — Мужские брови взлетают вверх, а Диана ухмыляется шальной улыбкой, исследуя каждый миллиметр мужской фигуры — то ли сводного братца, то ли собственного воображения. — Костылёв Никита Сергеевич.       — М.       Уверенность в абсурдности и сумасшествии только усиливается, а этой хоть бы хны. Попалась, пиздаболка малолетняя.       — Ну, тогда приятно познакомиться. Костылёв Никита Сергеевич, для тебя — исключительно «Кащей».

***

      Где-то в темном помещении морщинистой улыбкой растягивается повеселевший старичок, продолжающий закручивать простенький механизм ручных часов…

***