Плод Времени

      Тёмные тени, отбрасываемые высокими колоннами, буквально трепещут от каждого порыва сквозняка, пролетающего по коридору. Со всех сторон слышатся какие-то звуки: справа на полы, вымощенные потрескавшейся плиткой, мелодично падают капли; по осыпающейся черепице едва слышимо бьёт непрекращающийся уже несколько дней дождь; со спины кажется, что похрустывающий звук мощных каменных стен, на самом деле, является шагами преследующего силуэта, которого так любезно рисует разыгравшееся воображение.       Аккуратно ступая по битому полу, беспрестанно крутя головой из стороны в сторону, она раз от разу возвращается взглядом к единственному лучику света, который мелькает в конце этого длинного коридора. Чем-то он напоминает школьный, только вот жлобная директриса скорее удавиться, чем выложит стены сверкающей мозаикой разного цвета. Кажется, голубым глазам довелось видеть подобное сокровище то ли в Испании, в знаменитом соборе, что веками достроиться не может, являясь этаким замком, удерживающим самого Дьявола в его владениях; то ли в парижском Нотр-Даме, задолго до разбушевавшегося внутри храма пожара. Только она не замечает ни перекошенных горгулий, примостившихся на фасадах, ни звенящих витражей; не ощущает запаха плавящегося свечного воска, и не слышит песни огромного органа. Вряд ли она в богоугодном месте, слишком жутко смотрятся плющ, обвивший каменные колонны.       Тик.       Медленный короткий шаг по направлению спасительного огонёчка сопровождается морозным ветреным ударом по лицу.       Так.       Зубы тихонечко постукивают друг о друга и сложно разобрать, отчего на самом деле это происходит: от леденящего душу страха, или всё-таки от холода? Натягивая пониже рукава водолазки на кисти, и прижимая плотнее руки к спасительному теплому воздуху, вырывающемуся изо рта, она продолжает двигаться по самому центру широченного коридора. Не покидает ощущение слежки, будто на балконах расположились сотни тысяч людей и все они смотрят именно на неё, пальцами тыкают, переговариваются между собой, приправляя комментарии противным лающим смехом.       Тик.       Мягкая кожа подушечек прикасается к тёплой шершавой поверхности массивной резной двери, за которой начинается пугающая лестница. И ведёт она в самый низ — в подвал. Темно настолько, что кажется, будто ей действительно выкололи глаза, единственное, что остаётся, — вопреки желанию, — полагаться на координацию и узкий проход, позволяющий хоть немного ориентироваться в этом пространстве.       Так.              Кислорода становится катастрофически мало, мозг проецирует, будто камни в движение пришли, и теперь по миллиметру сближаются друг с другом, рискуя навечно зажать в своих тисках незадачливую жертву. Никогда бы не подумала, что клаустрофобии удастся надломить гибкую, словно ивовый прутик, психику, но именно это происходит прямо сейчас. Обострившийся слух улавливает тихий звук, доносящийся из глубины подземелья, в который она для чего-то продолжает спускаться. Ноги ей не подвластны, как и собственное желание.       Сколько этажей она прошла? Пять, десять, двадцать? Запах сырости и разрастающегося мха заполнил собой всё пространство, в носу тут же захлюпало от повышенной влажности, приходится раз за разом невольно вдыхать ещё большее количество воздуха и давиться этим смрадом. Хлюпанье сопровождает каждое движение, не оставляет возможности думать о чём-то другом, кроме как о том, чтобы не полететь вниз с этих высоченных ступеней, расшибив голову об один из камней, валяющихся по углам. Звук пока неизвестного происхождения становится всё громче, намекая — она на верном пути. Только вот к чему?       Очередная дверь.       Только, на этот раз, более узкая и низкая, сделанная из тёмного кованного железа, настолько тяжёлого, что она априори без скрипа не может сдвинуться с места. Немало усилий требуется, чтобы привести заржавевший механизм в действие. От внезапного яркого света, глаза простреливает болью, зрачок не успевает подстроиться под освещение, заставляя слизистую выделять жидкость в немыслимых количествах, а веки хлопать со скоростью того самого распространяющегося света.       Взгляд через слёзы исследует небольшое пространство: низкие потолки; факелы, — казалось бы, кто в современном мире подобное использует? — картины в красивых резных рамах, с потемневшей от старости краской; огромный камин, расположенный прямо в центре стены, набитый потрескивающими дровами и игривыми языками пламени; и два массивных кресла, оббитые тёмно-синей бархатной тканью. Такие она тоже видела, только цвет у них был тёмно-алый, будто стекающая по изрезанным рукам кровь, — в тронном зале одного из дворцов Петербурга.       Тело невидимыми нитями тянет дальше, а с каждой из четырёх сторон доносится… тиканье?       В ужасе, голубые глаза распахиваются от созерцания бессчётного количества часов самых разных видов и размеров. Всё бы ничего, только стрелки на каждом циферблате вращались, словно обезумившие, рискуя стать для тяжёлого металлического корпуса возможностью взлететь и зависнуть в свободном полёте. Три длинных стрелки — секундная, минутная и часовая, круг за кругом отматывали время назад, день за днём, год за годом. Невольно рука тянется к одному из самых больших механизмов, пальцы прикасаются к холодному корпусу, ощущая мелкую вибрацию от каждого, даже самого слабенького, удара маленьких молоточков друг о друга.       Тик-так.       Тик-так.       Тик-так-тик-так-тик-так.       Испуганно, фигура отшатывается, а ускорившейся песне настенных часов вторят и другие. Они давят на мозг, заставляют теряться в пространстве и судорожно искать возможность сбежать от этих пугающих звуков, как можно дальше.       — Добро пожаловать.       Громогласный голос раздаётся со стороны одного из кресел, а взгляд только сейчас цепляется за восседающую в нём фигуру. Морщинистые глаза не отрываются от созерцания пламени, пожирающего сухую потрескивающую древесину. Он не предлагает присесть на свободное место, не поворачивает голову в сторону случайного гостя, абсолютно игнорируя присутствие живого в этом странном помещении. Непонимание и интерес побуждает слегка поддаться в сторону так и не представившегося, а тот внезапно вскидывает руку, останавливая и не позволяя приблизиться. Странно, что ещё не выставил непрошенного немого собеседника за пределы своего жилища.       — Как добралась?       Девушка удивленно изгибает бровь, продолжая мяться с ноги на ногу на одном месте, изредка поглядывая на не успокаивающиеся часы, они, наоборот, только и делают, что набирают ход. Лёгкий аромат свежезаваренного чая перебивает запах сырости и влажных напольных ковров — откуда ему с такой скоростью распространяться? Нет ни кипящего чайника, ни чашек, даже приготовленного столика не видно.       — Не сильно трясло? Всё-таки два десятка оборотов перетерпела. Диана.       Суворова вскидывается, не имея больше сил сдерживать в себе этот порыв. Всё происходящее вокруг пугает до усрачки, до нервной трясучки коленок напрягает и парализует. Тёмный силуэт так и продолжает восседать в своём кресле, наблюдая за играющими языками пламени в камине. Слегка постукивает пальцами о подлокотник, отбивая безумно знакомый ритм, только в голове так и не всплывает название сей мелодии — с каждым прикосновением подушечек к мягкой бархатной обивке, стены будто изнутри содрогаются, заставляя и висящие на них часы звенеть.       Диана хочет что-то сказать, но слова застревают в глубине горла, проваливаясь в глубину лёгких тяжелым комом и доставляя существенный дискомфорт. Дышится через раз, грудная клетка практически не расправляется, а сознание охватывает паника — она не может заглотнуть минимальное количество кислорода. Тонкие морщинистые губы изгибаются усмешкой, а невидимые путы продолжают стягивать белокожую шейку, словно шипами впиваясь в нежную холёную кожу. Только он задаёт здесь вопросы, в ответах он особо-то и не нуждается.       — Люди говорят: «Бойся своих желаний». — Голубые глаза медленно закатываются и наливаются кровью, губы синеют, а земное притяжение заставляет грузно грохнуться на колени и пытаться стянуть неосязаемые оковы. — У тебя было желание — я даровал тебе возможность. Воспользуйся ею с умом. Слышишь, Диана? С умом.       Девушка охарактеризовала бы тот хрип, вырвавшийся из груди, как предсмертный. Три стрелки на каждом циферблате сошлись на единой отметке, звон ударов в маленькие колокольчики — её посмертная панихида, оглушающая и пробирающая до костей. Неужели её могилой станет не бескрайнее вечное море, а старый, провонявший гнилью, подвал какой-то развалюхи, стоящей на отшибе? Пронзительный женский крик наполняет помещение, перебивая последний — двенадцатый — удар…       …— Твою, блять, мать!       Скрытая простенькой хлопчатобумажной футболкой, грудь тяжело поднимается, предпринимая попытки отдышаться и, наконец-то, пустить воздух в кровь. Со лба стекают крупные капли пота, смешиваются со слезами, льющимися градом, набирают силу и собираются в лужи в ямочках острых ключиц. Диана обхватывает саму себя за плечи, пряча голову в подтянутых на автомате коленях, пока, напуганный до усрачки её воплями, Кащей так же пытается перевести дух и разлепить сонные глаза.       Тонкий силуэт девчонки кажется ещё меньше в лучах взошедшей луны. Худые плечи ходят ходуном, пока она безбожно заливает слезами его единственный нормальный постельный комплект. Вообще, он ещё в первую ночь понял, что у размалёванной со сном огромные проблемы — ворочалась постоянно, едва слышимо материлась, мешая ему нормально отдыхать, — а сегодня ещё и своим ором воробьёв согнала, прикорнувших на косяке.       — Чё там тебе головёшка твоя нарисовала? — Голые ступни опускаются на пыльные полы. Всем своим видом девка вопросительный знак напоминает: всхлипывает постоянно отёкшим носом и нервно пытается убрать волосы, прилипшие ко лбу. — Я так-то к тебе обращаюсь.       — Иди нахер.       У Суворовой нет ни единого желания разговаривать с мужчиной. Откровенно говоря, он уже заебал её за эти сорок восемь часов — должен был вчера смотаться по каким-то важным делам группировщиков, но отчего-то дома остался, запершись на кухне и не пуская Диану даже чая попить. Из-за закрытой полуразваленной двери довольно странные звуки доносились: Кащей то мычал сдавленно, скорее всего, заткнув пасть какой-то тряпкой; то ржал, не переставая, громыхая бутылками; то затихал, привалившись всем весом к двери, не позволяя ту открыть. Смутные догадки терзали её голову — пару раз девушка видела, как в обезьяннике, куда она к практикующемуся Тимуру приходила, чтобы старые дела поискать, наркоманы приходы ловили, — но разве будь Костылёв торчком, он бы добился того, что имел?       Единственным выходом было слинять из малометражной однушки и пошарахаться по району, однако, в этот раз судьба вдоволь позволяла себе насмехаться над бедняжкой из будущего — замок, который дышал наладом с момента его установки, просто-напросто отказался выдвигать заглушку. Оставалось только время от времени подходить и пытаться его отпереть, а в остальном — развлекать себя чтением старых книжек, которые не пойми откуда здесь взялись. Мама дорогая, она даже в школьные времена литературу в таком количестве не поглощала, довольствуясь кратким содержанием различной классики.       Холодная вода встаёт комом в желудке и, пока Диана пытается отмыть обжигающие солёные дорожки от щёк, покрытых лихорадочным румянцем, раскладушка скрипит и прогибается под значительным весом авторитета. Никита только широко зевает, вслушиваясь в тихое шарканье с кухни, и надеется, что размалёванная быстро угомониться, перестав третировать его, и без того расшатанную, психику. До ушей доносится довольно громкое сопение, грозящее перерасти в настоящий полноценный храп, мешая сосредоточиться на всплывающих картинках её сна.       Голос, мужской и низкий, пробирающий холодом от кончиков волос до мизинчика на левой ноге. Обычно, подобные иллюстрации отдыхающего мозга настигали её после просмотра какого-нибудь ужастика в компании Олеськи, а тут, ни с того, ни с сего, да ещё настолько красочно и живо. Хотя, всё происходящее вокруг девушки в восемьдесят девятом тоже довольно… красочно… и, блять, живо…       Может она всё-таки головой тем вечером приложилась, а Кащей, на самом деле — её личный сопровождающий на тот свет?       И что за «возможность» ей даровал этот старикашка, лица и внешнего вида которого она никак не может припомнить?       Диана опускается на единственную в этом доме покосившуюся табуретку, ковыряя краску на деревянном столе, и устремляет глаза в сторону окна, за которым в третий раз просыпается серая безликая Казань. Пальцы сами находят брошенные на подоконнике сигареты, — все-таки нужно попросить Кащея приобретать что-то менее крепкое, а то пушистые кудрявые волосы в полной мере впитали запах никотина, никаким хозяйственным мылом не вымыть, — и раздается щелчок зажигалки, с боем отобранной у мужчины. Совсем уж страх потерял: мог бы попросить просто, чтобы перед другими старшаками понтоваться, она бы не отказала, — нет, взял и втихую умыкнул.       Если бы не хитрый механизм, с которым кудрявой голове так и не удалось совладать, плакала бы Дианина зажигалка.       Уличные фонари даже погаснуть не успели, а стрелка часов только пересекла отметку в шесть утра, но возле коробки уже маячили низкорослые фигуры универсамовских, спешащих в школу. Развязно размахивали своими портфелями, пытались стянуть с шей красные галстуки, и пинали друг другу под ноги ледяные корки. Какие же они всё-таки дети, все они — и те, кто только-только начальную школу закончил, и те, кто уже одиннадцать лет отмотали. Стоит только поддаться к раме, звенящей от резких порывов ветра, и слегка приоткрыть деревяшку, как взгляд тут же цепляется за одинокую фигуру, восседающую на полуразбитом бортике спортивной площадки.       Судя по всему, Турбо живёт где-то поблизости, вот и ошивается постоянно на единственной подконтрольной ему территории. Странно, что подле пацана нет его вечного спутника, — право слово, не знай она, что в Союзе с гомосексуалами вели открытую и беспринципную борьбу, подумала бы, что Валера с Вахитом греют по ночам друг друга, а не своих подружек, — пухлые губы искривляются в язвительной ухмылочке. Вот и ещё одна шутейка родилась, главное никому случайно не проговориться, а то все обещания Костылёва об отрезанном языке моментально исполняться.       Девичья бровь едва заметно приподнимается, от понимания, что, раз от разу, парень кидает взгляд на тёмные окна именно её этажа, тем самым повышая девичью самооценку в разы. В Суворовой просыпается былой охотничий интерес, помноженный на обострившееся ощущение скуки. Так хоть можно будет развлечься, отбиваясь от ухаживаний очередного кавалера, тем более, Туркин весь из себя такой необузданный и напыщенно-важный, и указать юному мужлану его место — дело принципа. Помнится, в десятом классе, они с Олеськой даже отдельный блокнотик вели, в который каждая новую жертву записывала, с обязательным указанием того, на что сильный пол развели.       Да и Турбо к отцу намного ближе позволит подобраться, не придётся ждать каких-либо действий от Костылёва, будь он трижды неладен.       Свежий морозный воздух проникает в душную кухоньку, щекоча подтянутые под коленки голые ступни — не самое удобное положение для сидения на едва живой табуретке. Никотин обжигает легкие, пока глаза следят за медленно выплывающим из-за горизонта заревом — сегодня будет в разы холоднее, чем вчера, определённо. Из-под полы донеслись звуки хлопающей дверцы холодильника и брюзжания собирающегося на смену соседа.       Интересно, а если отчим сюда бабу приводит, весь стояк слышит, как она на нём скачет?       Ужас, никакого личного пространства.       Первую сигарету сменяет вторая, а Диана так и продолжает строить из себя манекенщицу для невидимого художника, эстетично позируя со всех возможных ракурсов, неосознанно и абсолютно неспециально. Приоткрывшему один глаз, мужчине прекрасно виден этот точёный профиль, через заляпанное коридорное зеркало. Тонкая длинная шея с выступившими, от неестественного поворота, связками, блестящие струящиеся волосы, впитывающие в себя лучи восходящего солнца и сейчас отливающие настоящим золотом. Худоватые, но от этого не менее привлекательные своими плавными изгибами, бёдра, изящные кисти рук и чуть приоткрытые губы, выпускающие в сторону окна плотные табачные колечки.       Слюна тяжёлым комом встаёт в районе кадыка. Насильно он заставляет себя закрыть глаза, и на всякий случай отворачивает голову, не желая больше натыкаться на силуэт Суворовой. Хочется ей полуночничать — пусть; главное, чтобы ему не мешала, и через час на стол хоть что-то съедобное выставила. Удобно это, оказывается. Пусть, по большей части, недосоленная, недоваренная или недожаренная, но всё-таки «заботливо» приготовленная, пища теперь нашла своё место на плите. Ещё бы поменьше мыслей проскальзывало о том, что он, по сути, живёт с абсолютной чужой ему девчонкой — молодой, и, чего греха таить, привлекательной.       Определённо, пора навестить одну из своих подружек, а то это соседство до греха доведёт.       Девушка дожидается, когда февральское солнце полностью покажется из-за крыш соседних панелек, и только тогда поднимается на затёкшие ноги, не зная, чем занять себя сегодня. Кащей наверняка не будет прохлаждаться целый день дома, и без того вчера его щербатую рожу на улице не видели, может, удастся и самой ускользнуть из этого подобия тюремного карцера?       Чугунная сковородка с лязгом располагается на самой большой конфорке — война войной, а завтрак её растущий организм должен получать по расписанию. Добротный кусок сливочного масла моментально тает на разогретой железке, туда же отправляются и несколько яиц. Полный разочарования, вздох сопровождается попытками достать особо крупные скорлупки, случайно упавшие в белок при встрече ножа с яйцами. Она даже с яичницей справиться не может, а Костылёв с неё масленичные блины требует, ирод хренов. Сам-то, небось, до её появления святым духом питался, да голимой спиртягой запивал, а тут гурмана из себя строит.       Стоит только закрыть щеколду ванной комнаты, обеспечив хоть какое-то личное пространство наедине с самой собой, Диана улавливает быстрые широкие шаги. Не одна она не хочет пересекаться и случайно сталкиваться в узком коридоре. Авторитету требуется несколько минут, чтобы громогласно хлопнуть дверью, закрыв русоволосую с наружной стороны, а самой узнице облегчённо выдохнуть и расслабиться, под слабеньким напором бьющих из душа струй.       Нет тебе здесь ни бессульфатного шампуня, ни маски для волос, ни кондиционера, чтобы потом эти безобразные вьющиеся колтуны распутать, ни скраба для лица, чтобы кожу от ненужных шлаков очистить. Кусок хозяйственного мыла и противно пахнущая какими-то травами «Ивушка», буквально выхваченная из рук другой покупательницы в местном Универмаге — вот её предел мечтаний на сегодня.       Тик.       Так.       Всё тело будто бы током прошибает, а в сознании всплывает картинка бессчётного количества часов, висящих на стенах. Ладони пытаются убрать с глаз лишнюю пену, а голова крутится, в надежде отыскать замыленным взглядом источник знакомого звука.       Тик.       Так.       Даже не удосужившись смыть с себя остатки пены, она наспех заворачивает на груди огромное полотенце и, едва не поскальзываясь, выскакивает из ванной комнаты. Встречает девушку только насмешливая звенящая тишина. Похоже, у неё окончательно крыша отъезжает со всеми этими происшествиями. «Либо ты просто не выспалась», — внутренний голос сладостно напоминает о том, что у неё всё ещё есть возможность растянуться в горизонтальном положении и убить парочку часов, пуская слюни в подушку.       Тик-так.       Сердце принимается с силой оббивать ребра, дышать становится невероятно тяжело, будто её зажали между двумя бетонными плитами, а колени неосознанно подогнулись, заставив девушку сжаться и закрыть руками уши, с силой сдавив голову. Глаза испуганно упираются в потолок, который медленно, с характерным режущим скрипом, приходит в движение, — в то время как в черепе продолжает набатом бить часовой механизм, — стены тоже не отстают, с четырех сторон её личная клетка захлопывается. С искусанных губ срывается сдавленное мычание, Диана жмурится, пытаясь справиться с подступающими волнами тошноты, раз за разом сглатывает слюну, за секунду наполняющую рот.       Суворова прекрасно знает, что сейчас с ней происходит.       Именно от этого она бежала, покупая в аптеке рецептурные таблетки. Какому Богу молиться за то, что обыкновенная паничка дождалась ухода мужчины и накрыла её в гордом одиночестве? Ей срочно нужно найти замену прописанным лекарствам, в противном случае подобное будет происходить всё чаще и чаще, и неважно, где девушка находится: в малометражной квартире, или где-нибудь на улице, посреди огромного количества народу.       На коленках Диана подползает к спасительному окну, ощущает, как из аккуратного носа выпадают первые капельки крови, пачкая острые ключицы. Из последних сил заставляет себя подняться, тут же судорожно хватая обескровленными губами горячий сухой воздух. Подвывая от того, насколько быстро стены приблизились к ней, окаменевшими пальцами она сжимает задвижки и резко распахивает звенящие стекла.       Дышит жадно, словно мучающийся от жажды путник, над которым небо сжалилось, послав проливной дождь. Облегченно прикрывает глаза, позволяя морозному воздуху ласкать ещё влажную после душа кожу и пробивать мурашками по всему телу. Ощущение давления исчезает медленно, тиканье затихает, но полностью пропадать не спешит. Голубые глаза, с покрасневшим белком, приоткрываются, несмотря на то, что слизистую продолжает пощипывать, от не смытого шампуня. Крупные капли слёз скатываются по щекам — Диана хочет домой. До безумия, до нервной дрожи. Дождавшись, пока паническая атака окончательно отступит и оставит после себя исключительно головную боль с комом тошноты в горле, Суворовой ничего не остаётся, как заняться приведением самой себя в порядок, изредка прерывая это увлекательное занятие бесполезными шатаниями от входной двери до кухни и обратно.       Пару раз приходилось в срочном порядке в сторону унитаза бежать, чтобы позволить организму выпустить из себя остатки накатившей раннее истерики. Развлечь себя нечем: разряженный в ноль, телефон превратился в обычный кирпич — даже в игрушки никакие не поиграешь, а достойными знаниями в области физики и электроники она не обладала, соответственно, оставаться смартфону куском железа до тех пор, пока Суворова не вернется обратно; телевизора в квартире Костылёва отродясь не водилось, а разбираться с мудрёным кассетным магнитофоном — себе дороже, не дай Бог сломает что-нибудь, говна не оберётся; а все мало-мальски достойные книжки она прочитала ещё вчера, — даже похабные журнальчики на антресолях отыскала, поглазев на не самых привлекательных секс-символов этого времени. М-да, будь она мужиком, ни к одной бы не прикоснулась — теперь понятно, чего они все здесь смотрят на девушек так, будто голодные волки, увидавшие кусок мяса посреди лесной опушки.       В десятый раз Суворова начинает свое крайне увлекательное путешествие от кухонного подоконника до входного порога, в прямом смысле слова помирая от скуки, хоть бы маршрут сменить, — например, дойти до Дома культуры проклятущего, с него-то вся эта заварушка и началась. Только как выбраться из-под замка?       Взгляд упирается в огромное окно комнатушки, служившей и гостиной, и спальней.       Пятый этаж…       Диана в свои лучшие годы на восьмой лазила, но то лет в пятнадцать было, когда инстинкт самосохранения ей не был сведущ, и любое море было по колено. Да и, честно говоря, юная девушка до седьмого на лифте доехала, а там, через балкон эвакуационной лестницы, почему бы и не залезть. А сейчас под ногами не будет ни металлических конструкций, ни затянутой железом крыши — только пустота и свободный полёт с огромной высоты.       Прыгать точно не вариант.              Шарясь в шкафу, русоволосая выкидывает с полок мало-мальски подходящие тряпки, которые сумеют выдержать значительный вес её тушки. Максимально безумная идея, безрассудная и тупая, впрочем, как и сама Суворова. То ли к счастью, то ли к разочарованию, Кащей жил настолько бедно, что весь имеющийся запас постельного белья ограничивался тройкой наволочек: одну давно пустили на тряпки, для мытья автомобиля; вторым был пододеяльник, погрызенный молью; и такая же застиранная простынь.       Негусто.       Подохнуть, свалившись с собственноручно сделанной лианы, тоже не удастся. В голову приходит ещё более сумасшедшая идея. Если так посмотреть — подъезд буквально за стенкой, а значит, можно рискнуть и попробовать перелезть туда. Всего-то нужно выбраться из огромного окна, пройти по карнизу, цепляясь за выступы под самой крышей, а затем влезть в открытую форточку. Дело пяти минут и парочки напряжённых мышц — зря она, что ли, дважды в неделю в зал ходила и в форме себя держала?       В тот момент у девушки наверняка рассудок помутился, в груди горело желание хоть на минуту вырваться из этого ада. Со скоростью света она натягивает на ноги купленные позавчера джинсы, морщится от давящих ощущений воротника водолазки на шее, и слегка подпрыгивает, проверяя, насколько сильно могут помешать её задумке тяжёлые полусапожки. Вот потеха для случайных прохожих — взрослая девица, а такой херней занимается, — грохнется, как пить дать, грохнется. Едва высунув голову и покрутив ею, разглядывая пустующую улицу, Диана рвано выдыхает остатки страха и неуверенности, и закидывает ногу на подоконник, подтягивая себя.       Голова кругом пошла, а сердце с бешеной скоростью понесло кровь по организму. Мама дорогая, во что она ввязалась?! Благо, мозг моментально рассчитывает самый безопасный путь: нужно схватиться правой рукой за торчащий крюк и, одновременно с этим, перекинуть правую ногу на выступ подъездного подоконника, — всего каких-то полметра, у неё шаг и тот длиннее, — а там уж дело за малым. Набрав в грудь побольше воздуха и поудобнее схватившись за деревянную раму, Суворова предпринимает первую попытку, и едва слышимо взвизгивает, когда подошва соскальзывает с обледеневших кирпичей.       Плохая идея. Очень плохая. Очень-очень-очень.       Моментально расхотелось доводить абсолютно непродуманный план до конца, особенно, если учесть, что на подъязычную кость вовсю давит подступающая тошнота. Волны паники снова смыкаются над головой, буквально утягивая на дно, когда до Дианы доходит осознание, что вернуться назад в комнату у неё не получится. Она уже развернулась лицом к наружной стене дома, обе ноги вынесла за окно, любое мало-мальски неаккуратное движение — и полетит русоволосая вниз, распластается на асфальте мокрым пятном, соскребать которое придется долго, и не факт, что получится собрать воедино разбросанные остатки.       Она в заднице.       И как не вовремя мелкие покалывания прошлись по всем ногам, начиная от пяток, и заканчивая бедрами — Господи, какая же дура! Носок ботинка слегка бьёт по замызганному стеклу, в попытке разбить, а вторая нога тут же начинает медленно соскальзывать. Пальцы до того сильно вцепились в выступающие железки, что ещё немного и ногти оставят глубокие выбоины. Единственный вариант — попытаться залезть в подъезд. Мысленно досчитав до десяти и встряхнув затёкшими конечностями, Диана короткими шажочками пытается приблизиться к краю карниза.       …— Напрягает меня этот Андрей, если честно. — Темноволосый парень ничего не отвечает на заявление своего единственного товарища, может только неопределённо пожать плечами, активно орудуя челюстями, забив до этого рот маслянистой выпечкой. Туркин еле-еле заставляет себя проглотить это месиво, тут же морщась от ощущений урчащего желудка, а вот Зималетдинову хоть бы хны: какой уже это перемяч по счёту? Третий или четвёртый? — Как будто одного Марата нам не хватало. Что ни день, так ебатория.       — Да ладно тебе, помнишь, как мы хотели на районе магнитолу подрезать? — Весёлая ухмылка трогает тонкие губы, а сам универсамовский загребает рукой чистый снег, скатывая в рассыпчатый шарик.

      Им тогда только-только по двенадцать стукнуло. Ну, как стукнуло — до дня рождения Валеры оставалось буквально несколько дней, вот и захотела скорлупа себя развлечь парочкой бутылок с газировкой и невероятно сладким «Киевским», что готовили в местной пекарне исключительно по спецзаказу. Тех копейки, что платили чушпаны, хватило бы разве что на одну «Ромашку», а не на килограммовый торт, от которого их с Зимой жопы обязательно слиплись бы. Вот и на общем собрании, состоящим из двух пацаньячих голов, было решено дёрнуть из какой-нибудь тачки, не мелькавшей до этого на районе, самое ценное из того, куда их шаловливые ручки могли дотянуться.

Достаточно было свистнуть у противной англичанки длинную железную линейку и пройтись вечером по улице, высматривая незнакомые автомобили.

Два подростка хохотали до того громко, что невольно привлекали к себе ненужное внимание. Но, что Валера, что Вахит, ощущали себя сейчас не иначе, как какими-нибудь крутыми парнями, из только вышедших американских боевиков. Сами они, конечно, их не смотрели, и знать не знали как те, на самом деле, выглядят, но детская фантазия до того ярко всё разрисовала, что уже не было нужды подглядывать в заклеенные окна очередной кинобудки. Уже после первого круга по территории группировки, к которой пятиклассники пришились буквально с месяц назад и теперь хвосты распускали, гордо называя себя «универсамовскими», нужный объект был примечен.

Ярко-желтый жигулёнок. Намытый, начищенный, одним словом напидарасенный до противного хруста. Благо, стемнело достаточно быстро, на улице уже ни единой души не бродило — только в окошке первого этажа горел свет и из открытой форточки доносились пьяные мужские голоса.

«Давай на шухер, я открою». — Пока ещё просто Валера, за одно движение вытягивает из-за спины линейку и, нервно оглядываясь, подходит к водительской двери. Нужно всего лишь просунуть плоский твёрдый предмет между стеклом и краем двери, после чего надавить, чтобы механизм центрального замка пришёл в движение, снимая блокировку со всех дверей.

Зималетдинов занимает выжидающую позицию чуть в стороне, не сводя при этом глаз с худощавой фигуры товарища, тянущего кота за причинные места. Надо было самому идти, у него хоть опыт есть, — в детском доме старшие всегда малышню на делюги брали, особенно когда нужно было куда-то влезть, они ведь маленькие и юркие, — а Туркин такими темпами до утра провозится. В абсолютной тишине резко раздался тихий щелчок — и вот Валера уже суёт свой нос в салон, пытаясь как можно быстрее выдернуть провода, после чего можно смело давать дёру.

«Утром попросим Адидаса — он найдёт, кому толкнуть. Правда, поделиться придётся». — Темноволосый согласно кивает. Хорошо, всё-таки, что с Вовой гораздо проще договориться, чем с тем же Кащеем. Костылёв бы до последней нитки ободрал, отсыпав им исключительно по паре рублей за находчивость. Но это всё будет утром, а сейчас оба подростка купаются в радости удачно завершённого дела, и с предвкушением облизываются, уже ощущая вкус сладкой газировки на языке.

— Ага. А оказалось, что это Кащей же с Адидасом Кариму эту тачку и пригнали.

Подбитый правый глаз Валеры не предвещает Зималетдинову ничего хорошего, тем более, что, за сжавшейся фигурой Туркина, нависает огромная скала в лице одного из смотрящих за их возрастом. Семнадцатилетний Кащей недовольно крутит в руках спизженную вчера вечером магнитолу, причитая о тупости и идиотизме нынешнего поколения.

— Вот в наше время, Суворов, такого не было! — Пока Адидас встряхивает ушибленной рукой, уже приметив, что и второй из этой шайки-лейки на подходе, и именно сейчас получит в фанеру за недавние геройства.

      Турбо внезапно прыгает на спину лысого парня, от всей своей щедрой души запихивает ему за шиворот ледяной ком снега и пропихивает, как можно дальше, чтобы мелкие капельки и кусочки стекали вдоль всего позвоночника. Сколько лет уже прошло, все они выросли, поумнели, — хотя, авторитет до сих пор сомневается, что у них головы не опилками забиты, — а в душе всё равно скребётся маленький шкодный ребёнок, периодически толкающий здоровых лбов на безрассудные поступки. Только теперь они хотя бы не палятся.       Вахит не отстаёт: подхватывает мужские ноги, заставляя Валеру вцепиться в него, словно ленивец в свою прелюбимейшую ветку, под громкие матерные восклицания крутит свою жертву несколько раз и резко валиться на спину, в не очень чистый сугроб. Всем весом давит на ржущего задыхающегося супера, успевая накидывать ему на лицо снежный наст.       — Блять, раздавишь же, сука! — Выбивающиеся из-под шапки, кудри давно намокли и прилипли к высокому лбу. Кажется, что мокрыми стали даже трусы — хотя они не так уж и долго строят из себя малолетнюю скорлупу.       — Знаешь, кто со спины нападает, Валера?! — Шуточный бой приобретает новые краски, теперь каждый стоит не на жизнь, а на смерть. Локоть Вахита обворачивается вокруг крепкой шеи и перекрывает доступ к кислороду в душащем захвате, — Туркин пихается всем, чем только может пошевелить, в ход идут и ноги, и руки, и даже собственная голова, которой он пытается боднуть противника в плечи. — Знаешь?       И оба хохочут, как кони.       Устало откидывая голову назад и недовольно поджимая губы от того, что шапка с макушки соскользнула, и упала аккурат в центр подтаявшей лужи, рассыпав темные отросшие волосы по земле, серые глаза исследуют перевернувшийся мир. У него есть минут пять, пока кровь не прильёт к мозгу и не устроит ему инсульт в девятнадцать лет.       Как назло, взгляд опять цепляется за уже чересчур знакомый подъезд.       Кто виноват, что старший живёт в самом центре их территории и, чтобы пройти к любому из их мест сбора, обязательно придется маякнуть перед его окнами? Интересно, где уже второй день пропадает сам Кащей — неужто настолько соскучился по родственнице, что отложил даже намеченные на вечер напёрстки? — единственный постоянный доход всего универсамовского общака. И Дианы тоже не видно, хотя, казалось бы, попробуй только эту дрянь кучерявую не заметить, так она сразу, как черт из табакерки, выскочит, и назло перед носом хвостом крутить начнёт.       Медленно и абсолютно неконтролируемо, зрачок передвигается по окнам каждого этажа. Честно признаться, за эти сорок восемь часов, что он не видел москвичку, уже успел позабыть этот язвительно-ехидный тон и вздёрнутый нос. Оно и к лучшему, на самом деле. У Кащеевой сестрицы на лице написано, что корона, расположившаяся на голове, давно уже потолок не подпирает — она касается своими сверкающими камнями неба. Это её «можешь идти» только укрепило догадки.       А поначалу ведь показалась белой овечкой. Заплаканная, полураздетая, на снегу сидела, тонкую щиколотку потирая. Этакий ангелочек.       Широкие брови взлетают вверх, — хотя, в его положении, больше подходит «вниз», — мутный, из-за приличного расстояния, силуэт что-то активно пытался сделать то ли стоя на карнизе, то ли сидя. Сомневаться, что это именно та девчонка, которой в данный момент была забита его голова, не приходится: кто же ещё в квартире Костылёва тереться будет по собственному желанию?       — Зима, слышь, слезай давай. У меня уже глюки. — Вахит непонимающе оборачивается в ту же сторону, куда устремлён взор товарища. Подскакивает быстро и прищуривается, моментально устремляя шаг к подъезду. Значит, точно Диана. Нехотя, но он поднимается, стряхивая с одежды налипший снег. До нитки промок, теперь лишь бы не заболеть, лечиться-то нечем. Хочется заматериться вслух, удостоверившись, что девка реально полностью в окошко вылезла, а теперь сил зайти обратно не хватает. Сосредоточенная на том, чтобы не свалиться, пытается перекинуть себя на соседний карниз, только, походу, ей не видно, что форточка в подъезд закрыта, а, учитывая возросшую любовь суицидников к полётам — ещё и заколочена изнутри.       — Мадам, вы не иначе, как на голубей вышли посмотреть? — Силуэт от неожиданности крупно вздрагивает и взвизгивает, когда подошва опять соскальзывает, и чуть было не становится причиной смерти своей обладательницы. Зималетдинов, тут же осознав свою ошибку, к железной двери бросается, дёргая дверь подъезда. Вот, суки, установили дохуя ненужных замков. Оно, конечно, если логически подумать, понятно, на кой хрен: бомжи в подъезде не будут засыпать прямо на лестнице, поскольку даже попасть в тёплое помещение не сумеют, но сейчас, когда это служит помехой к спасению человеческой жизни, — пусть даже жизни девицы, которая, судя по всему, со здравым рассудком явно не в ладах — кодовый замок кажется сущим издевательством.       — Ты там держись, давай! — Турбо всё это абсурдом кажется, вдыхает тяжело, проклиная судьбу за то, что они возле этого треклятого дома задержаться вздумали. Глядишь, не заметили бы, и хоть через три дня на поминках нормальной еды пожрал бы, а теперь лезть придётся, кошку эту дранную с ветки снимать. Нет уж, дудки, пускай Зима сам с ней разбирается. И Туркин было разворачивается, желая поскорее слинять за угол, но откуда-то сверху раздаётся сдавленный писк, а следом начинают сыпаться крошащиеся ледышки. Блять, он шапку из лужи забыл поднять.       В какой момент Зима успел вкарабкаться по водосточной трубе на подъездную крышу? От души тарабанил в такую же забитую раму, сумев только небольшую щель выгнуть. Да, если Кащей узнает, что они рядом тёрлись, пока его сестричка в опасности канатоходца из себя воображала — им головы снесут, причём, вполне себе обоснованно. Вахит, при всем своем огромном желании, не пролезет — нужно тащить свою тушу выше по водосточной и вырывать наспех натянутую плёнку, которой дыру заделали после того, как мальчишки, ещё летом, мячом стекло расквасили.       — Спрыгивай. — Спокойный голос долетает и до замёрзших девичьих ушей, она, не веря, распахивает голубые глазки, скашивая их вниз. Тут же в голове мутнеет от подкатившей тошноты, суставы ломит от долгого нахождения в одном положении, а щиколотки будто в кандалы заковали. Столько попыток впустую ушло — она реально засела здесь, как разожравшийся воробей. Только спустя несколько секунд, Валера понимает, что глупость сморозил, не обратившись целенаправленно к другу. — В смысле, Зима, спрыгивай. Ты стой. — Если бы не плачевное положение, из которого вытащить её могут только двое универсамовских, случайно оказавшихся рядом, Турбо бы даже не взглянул в её сторону, честное слово.       Тем не менее, надо признать, что сейчас не самый лучший момент для размышлений подобного рода. Валера не знает, как долго её тушка висит на волоске между жизнью и смертью, но внутреннее чутьё подсказывает ему, что надо потревожить собственные извилины, дабы те поскорее соображали, ища выход из сложившейся ситуации. Иначе, чует его жопа, быть беде. Собственно, именно эта чуйка и становится главным компонентом того поступка, на который он, к своему же собственному удивлению, решается в считанные секунды, прерывая застывшую тишину:       — Я полегче буду.       Что правда, то правда. Лысый хоть и выше, но булки, ежедневно употребляемые им в рационе, давно наградили его достаточно широкими плечами и задницей. Как только место на трубе освобождается, покряхтев, за неё цепляется следующий «спасатель». Железка ходуном ходит, а какая-то бабка, заметившая творящееся, вовсю причитала о возросшем количестве хулиганов и поковыляла в сторону телефонной будки, желая милицию на эти воровские рожи вызвать. С глухим стоном и едва не выблевав скудный завтрак, тушка переваливается внутрь дома. С улицы доносятся шутки Зимы, активно пытающегося разрядить обстановку и отвлечь девицу от накатывающих волн усталости, пока сам Турбо не сильно-то и торопится. Совестно ли ему — может быть, но все эти бабские выкрутасы уже настолько заебали, что не хочется приближаться ни к одной представительнице женского пола.       Вот что, например, вчера Светке, его бывшей однокласснице, не понравилось?       Валера ей стабильно раз в месяц подгон какой-нибудь предоставить пытался: то шоколадку какую, из гастронома за углом, припрёт, то поможет сумку с тяжёлыми университетскими книгами донести, и самое главное-то — Света ему заигрывающими улыбками отвечала. Пару раз, танцуя с ним на дискотеках, позволяла мужским рукам опускаться по лопаткам на талию, сжимать чуть крепче положенного, а после, в пустом кабинете, где костюмы танцевального кружка хранились, развязно на пылкие поцелуи отвечать. Всё шло более чем хорошо, к месту.       Пока не появилась эта Диана.       Ну вот кто его тянул к ней подходить, ещё и до дома провожать, таща тяжелые пакеты с продуктами, а потом с полчаса на лавке восседать, словно верный пёс около хозяйки? Для чего в приветственном жесте кивнул Светиной подружке — знал же, что она язык за зубами держать не будет и моментально его неофициальной пассии доложит? На кой чёрт слушал весь вчерашний день девичьи истерики, наполненные обидой и ревностью, объяснялся ведь ещё, придумывал несуществующие отмазки — тьфу ты, аж самому от себя тошно стало на секунду!       И длилось всё это ровно до того момента, пока с гладко выбритой щекой не встретилась женская хлёсткая ладошка.       Этого хватило, чтобы мозги на место встали. Раздражённо вцепился в тонкие плечи, тряханул, что есть силы, выбив поток слёз из карих глаз, и в сторону отшвырнул, открывая себе путь к отступлению. Писклявый голосок что-то ещё промямлил, заявляя, что она его больше видеть не желает и в следующий раз даже на порог не пустит, но Туркину было всё равно. Универсамовский одарил девушку презрительным взглядом, хотел ещё заявить, что стоит ему только заикнуться о разрыве отношений с миловидной блондиночкой, как начнётся веселье, но быстро взял себя в руки.       Не стоит она того, чтобы стукачом и сплетником прослыть. Не стоит поломанной жизни мимолётное чувство превосходства.       За одно движение Турбо вырывает с корнем вбитые гвозди, удерживающие крепкие рамы, и распахивает окошко, запрыгивая на подоконник.       — Не дотянусь. — Зима нервно сплевывает на асфальт, запихивая под подмышки окоченевшие ладони. — Ща попробую встать.       — Сам не ёбнись. — Тонкую фигуру москвички уже потряхивать начинает, время на секунды пошло.       — Я не могу больше. — Тихий шёпот заставляет рвано выдохнуть. Вот опять, Диана на дорогую импортную куклу похожа, таких девочки берегут, как зеницу ока, не давая подружкам даже прикоснуться к игрушке.       — Давай руку. — Струной вытягивается, протягивая собственную конечность навстречу упрямой козе. Главное — успеть ухватиться и спрыгнуть, а там уж втащит как-нибудь, с божьей помощью. Сильнее стискивает правой рукой хлипкую деревяшку неподвижной части рамы, и это позволяет практически достать до напряженного девичьего локтя. Буквально сантиметра не хватает, чтобы придержать её и позволить перешагнуть в маленькую пропасть. — Главное вниз не смотри. Давай.       Лихорадочный румянец тронул плавные изгибы скул, пот градом стекает по вискам и шее, а ладони давно уж взмокли. Суворова испуганно качает головой, отказываясь отпускать единственную возможность удерживать тело в вертикальном положении. Любой порыв ветра её сейчас снесёт, никакой Турбо не поможет.       — Давай. — Опять качает головой, а он видит, как слезливая пелена уже грозила перейти в настоящий потоп. Этого им сейчас не надобно, вот вообще никак и ни в каком обличии. Потом он выскажет о её безумной выходке всё, что только думает, но сейчас ему важно дать ей понять, что она может ему… довериться? — Диана, посмотри на меня. — Всхлипывает и чуть назад откидывается, видимо, желая размять суставы, и универсамовского жутко напрягает, что её зашатало, словно колос на ветру. — Посмотри на меня, сейчас же.       Кивает сам себе, упираясь самым воодушевляющим взглядом в её лицо, поддаётся ещё ближе, подставляя ладонь прямо под руку — нужно всего лишь опереться на неё. Натянуто улыбается, вселяя некую уверенность в безопасность этого маневра. Ледяная кожа соприкасается с разогретой и Туркин тут же стискивает крепкой хваткой аккуратную кисть.       — Вот. А теперь переноси вес на правую ногу и подвинь ближе левую.       Он в полной мере ощущает, как девушку трясёт от страха вперемешку с напряжением. Самому приходится сцепить зубы до противного скрежета и дышать через раз, пока русоволосая слишком медленно выполняет его указания.       — Теперь правой переступай сюда. — Сапожок едва отрывается от карниза, а Вахит там снизу чуть ли не креститься начинает, готовый в любой момент броситься ловить незадачливую девчонку. Правда, это мало чем поможет самой Диане, только паренька дополнительно переломает. — Вот так. Аккуратнее.       И как только она ступает на второй подоконник, невольно растягиваясь, Валера тут же дёргает тело на себя. Испуганный вскрик, поседевший от страха лысый Зималетдинов, и крепкий такой удар в кадык Дианиным лбом. Свободная рука тут же обвивается вокруг тонкой талии, втаскивая на большую площадь опоры. Пока Турбо пытается отдышаться и прогнать мелькающие перед глазами звёздочки от такой неприятной благодарности, Суворова жмётся к единственному источнику тепла, продрогнув до самой маленькой клеточки организма.       Она уже спрашивала саму себя, какой блядский черт её дернул во всё это влезть?!       Несколько минут требуется обоим, чтобы наконец-то прийти в себя и, когда молодой мужчина отмирает, приходит понимание двойственности ситуации — девушка вцепилась в расстегнутые полы куртки, будто намертво, в попытках согреться, прижалась к торсу. В какой-то мере, он сам не позволяет ей отстраниться, стискивая пальцами ткань совсем тонюсенькой водолазки. Наверняка через пару дней на боках и запястье проступят яркие синяки от его бульдожьей хватки, но того ведь ситуация требовала. Расслабься он хоть на мгновение — вниз полетели бы они оба. Пушистые взъерошенные волосы лезут в нос, насильно заставляя вдыхать воздух, насквозь пропитанный ароматом какого-то цветочного шампуня, а большой палец приходит в движение, невесомо потирая выступающую косточку на узком запястье.       — Надышалась свежим воздухом? — Диана отрывисто кивает, не имея возможности окончательно взять себя в руки. — А чё тебе по-человечески через дверь не выходилось?       — Она захлопнулась. — Турбо понимающе хмыкает. И вместо того, чтобы сидеть на жопе ровно и ждать прихода брата, она решила устроить себе героический променад вдоль стены? Оригинально, ничё не скажешь. — Спасибо.       — Зиму благодари, он заметил.       И даже бровью не повёл, прикрывая ложь за плотной маской отрешенности. Диана возится, пытаясь отодвинуться на более-менее приличное расстояние, а парень и не против. Тут же опускается на ступеньки, упираясь пустым взглядом в осыпающуюся штукатурку, и сиротливо поглаживает подрагивающие плечи. И вот поди разбери, где, из двух абсолютно разных и непохожих девушек, настоящая Диана: та, что криво губы крутит и не стесняется демонстрировать явное превосходство над всеми вокруг, — это у них с Кащеем явно семейное, — или та, что перед ним сейчас мокрую мышь напоминает?       — Можем дойти до качалки, Кащей там должен быть. — Нет уж. Она не для этого жизнью рисковала, чтобы опять загнать себя в клетку. Веки устало опускаются, хорошую нервотрёпку устроила и без того ослабшему организму.       — Нет. Он вообще ничего не должен узнать. Иначе пришибёт прямо на месте.       Туркин понятливо кивает, выглядывает на улицу на ожидающего их Зималетдинова, а тот уже на знакомую лавочку присел и сигарету подкурил, наверняка празднуя удачно законченное дело. Темноволосый сейчас бы тоже не отказался по крови никотин пустить, но его последняя пачка опустела утром, а до магазина дойти так и не успел.       — Кащей, конечно, тупит временами… — «Особенно, когда по вене пустит» — промелькнуло у него в голове. — Но даже дерево запертую дверь с открытым окном заметит.       — Это ты сейчас Никиту дубом назвал? — Моментально побледневшее, лицо универсамовского вызывает неконтролируемый приступ смеха. На щеках появляются глубокие ямочки, а голубая радужка наливается синевой и поблёскивает, силком заставляя собой любоваться. — Опасно-опасно. По лезвию ножа, Турбо, ходишь.       — Надо было тебя оставить, авось ёбнулась бы.       Валера резко хмурится, одёргивает расстёгнутые полы дублёнки, что верой и правдой служила ему зимней одеждой последние пять лет. И плевать, что застёгиваться она на нём перестала три сезона назад, когда внезапно угловатая фигура начала принимать мужественные очертания: плечи раздались в ширину ровно в два раза, в росте он обогнал всех своих сверстников на полторы головы, что доставило ему целую уйму проблем. Ладно летом — не так заметно, что футболка от каждого движения задирается, а рукава слишком сильно мышцы обтягивают. А в остальные времена года? Остаётся только молиться на свой иммунитет, не позволяющий ему подхватить паршивое воспаление лёгких или сезонный ОРВИ.       С этой Царевишной тоже что-то делать надобно — стук беленьких острых зубок наверняка с первого этажа слышно, да и пухлые обветренные губы никак не хотят менять синюшный цвет на розоватый оттенок подкопчённого солнцем яблока. Идея сдать девицу на поруки старшего, получить словесных пиздюлей, исключительно профилактики ради, и добраться таки до объездной, на которой наверняка Адидас из уже заждался. В кармане звенят исключительно копейки, а нужно чем-то через неделю за папашины капельницы заплатить и как-то эти семь дней самому прожить. Можно было бы материну заначку обнести, не обеднеет от десяти рублей, но собственные принципы просто так заткнуть не удастся. Женщина-то ещё насосёт, хоть десять, хоть пятьдесят, только от противного ощущения липкости и гадости это его не спасёт.       Лучше с голоду подохнуть, чем с родственницы что-то поиметь.       — Сама галантность. — Девушка скучающе следит за красочной задумчивостью на Валерином лице. Право слово, как будто интеллектом одарён, и не понаслышке знает, что сей процесс может в мозге зародиться. — Зачем тогда полез?       — Чтобы ты спросила.       Тяжеленная куртка довольно сильно ударяет в грудь — вот спасибо, вот за это плюсик универсамовскому, — и тут же оказывается накинутой на плечи. Хоть немного греет и не позволяет окончательно превратиться в сосульку, коих она дохера и больше с карниза посшибала, пока чудеса баланса всему честному народу демонстрировала. Хочется послать зазнавшегося спасителя куда подальше, особенно в момент, когда парень, заебавшись наблюдать за жалкими попытками застегнуть заедающую молнию, сам присаживается на корточки, оказываясь лицом к лицу, и сосредоточенно тянет собачку к самому подбородку. Выгибает плотный воротник, пряча под ним красные уши, и случайно задевает свисающую цепочку от серёжки большим пальцем.       Лимит на «спасибо» был исчерпан, оттого Турбо удостаивается исключительно стеклянного взгляда голубых глаз и коротким покашливанием, с явным намеком, чтобы от неё отошли и желательно больше не трогали.       Туркину только и остаётся абсолютно не по-джентельменски сплюнуть накопившуюся слюну в угол лестничной площадки, и, не дожидаясь, пока девушка примет хоть какое-то решение относительно своего дальнейшего времяпровождения, спускается вниз, к ожидающему его, — или их вместе, — Зималетдинову.