Solo

      Когда-то и сейчас       Если бы кто-то взялся рассказать миру историю жизни Пак Су Гона, этому безумцу пришлось бы писать биографии двух человек вместо одного: собственно, Пак Су Гона, а ещё Диеза. От рождения до смерти первого, которая одновременно стала рождением второго, и до… так скажем, настоящего момента.       И ещё вопрос, откуда бы он, этот самонадеянный биограф, узнал подробности и нюансы, если даже у самого Пак Су Гона или, вернее сказать, Диеза, в голове всё смешалось в такую невообразимую кашу, что, возьмись за это дело он, и то не смог бы отделить факты от вымысла, прошлое от настоящего и себя от… себя.

***

      Всем известно, что тюрьмы в Таиланде – это ад. Но известно откуда? Из ящика, по слухам и байкам. Для обывателей эти истории – всего лишь страшные сказки на ночь.       А вот для Диеза этот ад стал реальностью на долгие годы. Вернее, когда он попал в тюрьму на Пхукете, его ещё звали Пак Су Гон. Хотя можно было называть себя как угодно, поскольку семья давно отреклась от него. А за что? За то, что его принесла в подоле мать-испанка, которую папаша обрюхатил во время своего студенческого вояжа по Европе? И только?       Имя ему дали – но этим и ограничились. Семейке, владеющей транснациональной корпорацией, лицу Южной Кореи, такое пятно в родословной ни к чему. Сперва Су Гона сослали в Кванджу, к сестре дворецкого, отвалив ей горы золотые по меркам той дыры, где мальчишка худо-бедно окончил школу. Разумеется, ни о каком дальнейшем образовании и возвращении в семью не могло быть и речи. Да он и не знал, что у него была семья, кроме госпожи Чхве. Ему было известно, что фамилия его родной матери – Диес, а госпожа Чхве ему и не мать вовсе. И всё. Жил себе, вяло коптил небо провинции, перебивался случайными заработками, пока однажды, умирая от осложнившейся пневмонии в местной больничке, госпожа Чхве не поведала ему, кто он на самом деле.       Так-то не рассказала бы ни в жизнь. Обещала же. И деньги немалые получила за своё молчание и воспитание ублюдка чеболей. Но чем-то её братец провинился в доме господина Пака, его и выгнали взашей. А обида и дешёвая месть редко бывают немыми. Вот так Пак Су Гон и узнал, кто он такой.       Жаль, папаша его к тому времени уже отправился в мир иной. А может, оно и к лучшему.       Поездка в Сеул в попытке поладить с младшим братом Пак Су Гваном кончилась ничем. Его, приблудыша, вновь вышвырнули в Кванджу, указав на его место. И Су Гон вернулся в свою дыру. Но не забыл ни роскошного особняка клана Пак, чьим наследником, по сути, он являлся, ни каменного лица Пак Су Гвана, ни того, какие слова братец выплюнул ему в лицо, выставляя за дверь.       Шли годы. Пак Су Гон взращивал свою месть тщательно, кропотливо, как редчайшую ценность, поливая её росток злыми слезами в минуты малодушия и щедро удобряя ненавистью, копившейся в его сердце, на весь клан Пак. Но одной ненависти мало. Нужны были деньги. Так Пак Су Гон связался с наркотиками, и его понесло по свету, как перекати-поле. Гонконг, Ханой, Бангкок, Пхукет, снова Бангкок, только уже в кандалах…       Занятно, что в тайскую тюрьму он попал вовсе и не за наркотики, а по глупости: на радостях от удачной сделки перебрал рисового самогона и полез обниматься с местными в баре. Местным это не понравилось – тайцы же! И всё. Жизнь Су Гона не просто переломилась надвое, она вывернулась наизнанку. Всем нутром вывернулась, самыми кишками.       Протрезвел он в камере в пригороде Пхукета, но было уже поздно. Несмотря на его знание тайского, кое-какие деньжата и попытки что-то доказать, на него надели кандалы, приписали к оскорблению тайцев парочку нераскрытых дел местной полиции – так он оказался в Банг Кванге.       Ему и хотелось бы всё забыть, но воспоминания о чистилище, которое ему пришлось пройти в этой тюрьме, исказились, смешались и долбили его башку по сей день. Это были даже не связные картинки, а какие-то кровавые рваные лоскуты.       Как ему удалось выжить в том аду, не подхватить заразу и не сдохнуть от истощения – объяснить Пак Су Гон даже не пытался. Он бы, не задумываясь, повесился на резинке собственных штанов, но его держала на плаву единственная мысль отомстить, росток которой превратился в буйные колючие заросли на том месте, где когда-то, должно быть, обитала душа. Заросли, источавшие яд и чистейшую, концентрированную ненависть.       Кто виноват в том, что он появился на свет? Клан Пак.       Кто вышвырнул его, словно паршивого пса, из семьи, из дома, из Сеула, из нормальной жизни? Клан Пак.       Кто вынудил его опуститься на самое дно и стать отбросом? Клан Пак.       Кто засунул его в самую страшную тюрьму на земле, откуда выйти можно только на тот свет, если очень повезёт, то поскорее? Тот же ответ.       Ненависть Су Гона росла кратно его страданиям в Банг Кванге. Но, должно быть, именно она, эта жгучая звериная ненависть помогла ему выжить там, где гибло всё человеческое…       Ненависть заставляла его закусывать губы и терпеть боль от загнивших язв под кандалами, зудящих от грязи, инфекций и нечистот, покрывавших пол камеры.       Ненависть заменяла ему кислород в духоте и вони переполненного бетонного мешка, где лечь и даже просто присесть на пол удавалось только избранным.       Ненависть помогала ему коротать бессонные ночи на корточках возле канавки для испражнений, и смотреть, как возле этой канавки присаживаются сокамерники – бесконечная череда живых смердящих трупов, толкающих его коленками во время своих «дел».       Ненависть держала его на ногах, когда единственной пищей была миска полусырого риса в день и пара глотков мутной воды с песком.       Ненависть была его парадоксальным иммунитетом среди вездесущих насекомых и бесконечных изматывающих болезней, бушевавших в Банг Кванге, где не было никакой медицинской помощи заключённым. Холера, малярия, дизентерия, гепатит, туберкулёз выносили из камеры зловонные трупы едва ли не ежедневно. Но легче и свободнее от этого не становилось, потому что на одного отбывшего тут же прибывали два-три новых потенциальных покойника.       Всякий раз, когда Пак Су Гону хотелось от чёрной безысходности разорвать собственное горло, он закрывал глаза, нырял в свою ненависть и… напевал себе под нос. Классическую музыку, которую по старенькому радио слушала госпожа Чхве. Всё подряд, что он сумел запомнить. Пел, как умел, лишь бы убить время, чтобы оно не убило его прежде. Ведь ему ещё нужно было отомстить…       Говорили, что когда-то он был красив. Кто говорил? Да все: и девки, и подельники, и аджуммы на рынке. Может быть. Он этого не помнил. Как не помнил и своё прежнее отражение в зеркале.       Потому что однажды один из смертников, которого, видимо, задолбало слушать невнятное мычание Су Гона, навалился на него посреди ночи с дружками, зажал башку в канаве с нечистотами и распорол ему лицо ржавой железкой. То ли решётку хотел изобразить, то ли диез – кто его знает, может, в прошлой, дотюремной жизни эстетом был...       Су Гону было наплевать. На всё, что было до. С ним или с кем-либо ещё. Корчась от пылающего кровавого месива, в которое превратилось его лицо, он думал только о Пак Су Гване. О Пак Су Гване, чёрт его раздери! И о том, как отплатит ему и за это тоже.       А когда зудящая корка крови и гноя отвалилась и Су Гон сумел полноценно открыть глаза, миру, мутному от истощения, слёз и помешательства, явился Диез. А Пак Су Гон наконец-то подох. Всё-таки подох!       И – какая насмешка судьбы! – через несколько дней его освободили. Почему? Диез не особо и спрашивал. Просто однажды его вместе с парой сокамерников вывели из камеры, протащили по двору и вышвырнули за ворота. Всё.       Из разговоров сопровождавших их надзирателей Диез понял, что была королевская амнистия для иностранцев, не приговорённых к смертной казни. И ему посчастливилось попасть в их число.       А дальше – дальше был долгий, многолетний путь назад, в Корею, по обратному маршруту: Бангког, Ханой, Гонконг, Пусан. Это был путь по самому дну. Диез полз по нему с упрямством и остервенением. Срывая ногти в кровь, голодая, предавая, используя, убивая… И к концу пути, уже в портовых трущобах Пусана, он оброс новой шкурой: привычками, деньгами, прихвостнями, девками…       Только цель его осталась прежней. Клан Пак. Его глава – всемогущий Пак Су Гван. И все его выродки – родные и краями.       О-о-о-о! Когда Диез собрал наконец нужную ему информацию, уже перебравшись в Сеул, сперва он даже, признаться, растерялся, что ему делать с этими сведениями-ниточками, с этими фактами, которые запросто могли отправить Пак Су Гвана на дно, как пресловутый «Титаник», со всеми его отпрысками, законными и нет, со всеми его делишками, законными и нет, со всеми его фирмами, законными и… аффилированными, подставными и прочее и прочее.       Но, поразмыслив чутка, Диез придумал план, который в итоге восхитил его самого, ведь он был куда круче изначальной идеи унизить, разорить и отправить в мир иной его старшего братца. И до настоящего момента, надо признать, этот план охренительно чётко работал.       А что?       Пак Су Гван, эта глыба корейской индустрии, оказался на поверку хилым дождевым червем, раз его смог раздавить один-единственный телефонный звонок. На такой эффект Диез даже не рассчитывал. Позвонил, представился, пропустил мимо ушей кучу жидкого дерьма, льющегося из телефонной трубки как вода из стока во время июльского ливня, и успел предположить только, что случится с Пак Чон Мином, не согласись любвеобильный папаша на его условия. Наследничек-то, говорят, чудо как умён и хорош собой – такие куколки идут кое-где по редкой цене… А когда трубка предсказуемо разразилась рычанием и руганью, Диез изящненько так тюкнул вишенку на свой, можно сказать, именинный торт – довольно толсто намекнул Пак Су Гвану, что знает про его ублюдка. И что собирается с этой информацией делать.       Трубка захрипела и подохла. Вернее, не она, а тот, кто держал её в руке на том конце провода. Отчего в итоге скопытился Пак Су Гван? Не от восторга же. Да, собственно, Диезу было на это глубоко наплевать. Жаль, конечно, не так он хотел отблагодарить братца за всё, не так… И гильотина не пригодилась, а он на ней едва ли не музицировать приноровился, представляя, как будет укорачивать Су Гвану выдающиеся части тела... Но тут уж ничего не поделаешь.       Свою, мягко говоря, досаду, Диез выплеснул на пару проштрафившихся жополизов, устроив им тот концерт, который приготовил для Пак Су Гвана.       Убрать следом Ким Су Гёна вообще не стоило выеденного яйца. Этот прилипала семейки Пак даром что был им родственничком, так ещё спал и видел, как бы поскорее водрузить своего сыночка на трон в пентхаусе JMP Tower. И плевать ему было на то, что сыночек марал бумагу во Франции и в бизнесе был не пригоден так же, как сам Диез на экране ящика. Хм...       Ещё один телефонный звонок, похожие угрозы, встреча на Хангане – и… их осталось трое.       Три козыря остались за пазухой Диеза к тому моменту, как его игра по накалу вышла на самый пик.       Пак Чон Мин, эта смазливая заносчивая тварь, сам того не зная, подыграл Диезу, послав Ха Иль У, который явился уговорить его отказаться от президентского кресла JMP Group. Диез ни секунды не сомневался, что сопляк откажется. А ему того и надо было, иначе всё сложилось бы слишком просто и скучно.       Ким Кю Джон, эта ранимая творческая натура, эта трепетная малохольная лань, как по нотам разыграл обиду и месть своему сводному братцу – Диез и сам бы лучше не придумал. Взял и выстрелил в невесту Пак Чон Мина – ну просто гений! Гений, а?       А самый главный козырь, самый смачный туз, припрятанный напоследок в рукаве кожаного плаща… Неизвестный общий братец Пак Чон Мина и Ким Кю Джона, даром что седьмая вода на киселе, сам того не зная, уже несколько лет ходил у Диеза в лучших киллерах. А для чего Диез его натаскивал? То-то же!       Ну не идеальное ли комбо? Не изящная ли многоходовочка? Не достойное ли завершение мести длинною в жизнь?       Осталось только не упустить этих сладеньких пупсиков и столкнуть лбами так, чтобы от крещендо уши заложило и кульминация всей этой трагикомедии накрыла всех и каждого, так или иначе связанного с кланом Пак. Раз предки легко отделались и свалили в мир иной, лишив Диеза заслуженного удовлетворения от мести, отдуваться за них придётся сыночкам.       И они ему ответят! За всё!       Пощёлкивая от восторга и предвкушения гильотиной, Диез небрежным жестом снял трубку, которая своим воем помешала ему насладиться мысленным триумфом:       – Босс, они на Олимпийской скоростной автомагистрали. Все трое. Прямо сейчас. И девка с ними, босс.