Solo

      Сейчас       Конечно, его немного удивило, что такой популярный бар на Итэвоне пустовал вечером в пятницу. Но Ким Хён Джун не привык забивать голову всякой шелухой. Нет никого? Так даже проще. Он спокойно вошёл в зал, с минуту понаблюдал за своей целью, которая, а вернее который в одиночестве сидел за барной стойкой и глушил элитное пойло, а потом единственным тугим броском ножа припечатал того к столу.       И всего делов.       Удовлетворённо кивнув, Ким Хён Джун так же неспешно вышел из бара и удивился бы дважды за этот вечер, если бы не услышал топот ног за спиной. Очухались всё-таки.       Очухались.       Набросились на него в узком коридоре, как свора спущенных с цепи собак, один из них даже руку ему раскроил, но Хён Джун каким-то невероятным образом умудрился вывалиться за дверь и выбрался на улицу через смежную с баром ювелирную лавку.       Он шёл домой пешком по пустынной ночной улице и вяло размышлял о том, как ему удалось уйти из «Сапфира». Раненая рука нестерпимо болела, но он уже давно научился не думать о боли. Иначе не выжил бы. Его занимало другое: с чего вдруг толпа охранников внезапно прекратила за ним погоню? Но ответа не находилось. А ещё из головы почему-то никак не шла вычурная ювелирная лавка, вся в золотой лепнине и мерцавших свечами канделябрах, которую он миновал, убегая от преследователей.       А потом его взгляд упал на светящуюся витрину – и в ушах тут же зазвучали серебряные колокольчики: «Теперь это будет моей заветной мечтой… Ты обещал, и я верила тебе…»       Он обещал. Она верила.       Борясь с внезапным головокружением и походя списывая его на драку и кровопотерю, Ким Хён Джун на деревянных ногах поднялся по ступенькам к витрине Golden dew – и окаменел, увидев на бархатной подушечке кольцо, один в один, как то. То самое.       Во рту мгновенно пересохло, окровавленные пальцы сами собой сжались в кулак.       То самое сейчас лежит на дне Хангана. А он стоит здесь, как идиот, и смотрит, смотрит, смотрит на золотые отблески, раскалёнными иглами вонзающиеся ему прямо в сердце.       «Ты обещал…»       Он обещал. И никогда, ни разу не нарушил своего слова. Тем более данного ей.       – Ну и как, об осколки не порезался?       – Нет.       – Ну да, конечно. Витрина-то целёхонькая опять. Даром что пара побрякушек пропала. Любопытно, когда это вообще обнаружат. М-да... И что, даже током не шандарахнуло?       – Нет.       – Занятно, хотя чего тебе будет от тока-то… И сигнализация, надо полагать, не сработала?       – Нет.       – Ага. Онемела от шока, надо полагать. И камеры никого не засекли?       – Нет.       – Ну естественно! Дурак я – такие вопросы задавать. Ты же у нас профи. Спецслужбы по тебе плачут. Прямо-таки слезами умываются. Тебя бы в их ряды, Северная и дня бы не продержалась… Ладно, это всё лирика. А скажи мне, только честно, ты же по-другому не умеешь. Совесть не гложет тебя?       – …нет.       – А ты вообще отдаёшь себе отчёт в том, что творишь?       – …

***

      Ким Хён Джун осторожно, стараясь не греметь ключом, снял замок и заглянул в комнату. Нам Сан Ми спала. А как ещё – час ночи, уколол он себя, посмотрев на часы на прикроватном столике. Посмотрел – и ощутил, как отозвалось между лопатками, куда эти часы недавно пришлись. Ударила бы Сан Ми чуть сильнее…       Хён Джун немного постоял на пороге, а потом со вздохом шагнул к кровати и, не давая себе передумать, положил на постель рядом со спящей девушкой кольцо на цепочке. На палец он ей его всё равно не наденет: она не позволит. А даже если и позволит, то…       Нам Сан Ми зябко повела плечами во сне. Отмахнувшись от бредовых мыслей, Хён Джун укрыл её одеялом и вышел.       Он никогда не лгал. Тем более Сан Ми. Предпочитал молчание лжи. И если говорил что-то, то это было правдой. Или обещанием.       Он обещал, что подарит ей кольцо. И он его подарил. Пусть – так. Пусть – в пустоту. Но… он иначе не мог.       Надо было, наверное, прежде смыть с кольца кровь. Надо было. Но теперь уже поздно. Нам Сан Ми всё равно не спросит, что случилось. А если и спросит – он не скажет.       До него только сейчас дошло, что за всё это время он не сказал Сан Ми ни слова. Ни единого! На все её обращения, слёзы, мольбы – ничего.       Он всегда говорил мало. А после расставания с Сан Ми вообще замолчал. Намертво. И теперь, встретив её вновь, столько раз пытался сказать ей что-то, ответить, но вытолкнуть застрявшие в горле слова просто не получалось. Ему было до тошноты страшно, что как только он откроет рот, то сорвётся на крик на первых же звуках: столько у него было внутри невысказанной, невыплаканной, невыстраданной боли, так долго она копилась и наливалась в груди давящим шаром, что дай он её волю, отпусти хотя бы словом – и она его просто сожрёт. И не только его.       Её, эту чудовищную боль, у него просто не получилось бы облечь в слова. Поэтому он молчал. Видел, что это мучает Сан Ми, но ничего не мог с собой поделать и, сам того не осознавая, действительно наказывал её своим молчанием. За то, что исчезла. За то, что не дождалась. За то, что выбрала Пак Чон Мина. За то, что вернулась!       В груди нестерпимо жгло. Он не понимал, что это. Может, это как раз и сгорали те самые невысказанные слова…       Хён Джун глухо застонал. Что с ним творится?       Он ударил кулаком о стену и только после ослепляющей вспышки боли понял, что в сердцах саданул по кирпичам раненой рукой.       К чёрту!       Надо на что-то отвлечься. Чем-то заняться. Заснуть всё равно не получится. Да и поздно уже. Или рано? Без разницы.       Он прошёл на кухню и включил кофеварку, а потом принялся искать бинты. Не нашёл – и замотал руку первой попавшейся тряпкой.       К чёрту!       Бездумно покружив по квартире, он вновь вернулся в комнату Сан Ми. Нужно было отнести ей завтрак. Ну да… завтрак. В пять утра. Молодец, ничего не скажешь! Лучшей причины не выдумал, да что уж теперь…       Он толкнул дверь. Ничего не изменилось: Сан Ми по-прежнему спала, вот только… Только цепочка с кольцом была теперь у неё на шее.       Отмахиваясь от безумных навязчивых мыслей, Хён Джун кое-как пристроил поднос на тумбочке, выпрямился и вдруг ощутил на своей наспех забинтованной руке, горевшей огнём, прохладные пальцы. Дёрнулся, порываясь уйти, но эти пальцы, прикосновение которых было сперва едва ощутимым, осторожно обхватили его запястье, и он замер, не в силах пошевелиться.       Нам Сан Ми так давно не прикасалась к нему! Её невесомые прикосновения дарили ему покой. И забытое тепло. И исцеление. И…       Горло перехватило, и Ким Хён Джун с усилием сглотнул. Нельзя этому поддаваться. Это слабость, из которой ничего хорошего не выйдет. Нельзя!       Но осторожные пальцы скользили по коже, разматывая присохший кусок ткани, словно снимая с души Хён Джуна огрубевшую корку: слой за слоем, обнажая её и заставляя чувствовать. Снова – чувствовать!       Едва не срываясь на стон, Хён Джун сопротивлялся как мог. Вот только его не слушались ни разум, ни тело. Потому что он продолжал стоять, ощущая, как вместо снятой грубой тряпки его раненую руку аккуратно обвивает мягкий бинт.       Откуда Сан Ми могла его взять? Только со своей ещё не зажившей раны. Но повернуться и удостовериться в этом, остановить её, оттолкнуть её руку не было никаких сил. Абсолютно никаких. Хён Джун стоял, слепо глядя перед собой, и видел осенний парк, кленовый листопад над Центром искусств и алую ленту, которой Нам Сан Ми приматывала к его поцарапанному шиповником запястью мягкий зелёный листок.       Хён Джун едва не ахнул от внезапной рези в сердце. Когда-то он хотел остановить время. А теперь отчаянно хотел повернуть его вспять. Оказаться у старого фонтана.       «Очень больно?» – оттуда, из короткого, счастливого, невозвратного прошлого снова спрашивала его Сан Ми и тихонько гладила раненую руку.       И хотелось ответить правду. Так хотелось...       От лёгких прохладных прикосновений кружилась голова. А может, от воспоминаний, что охватили Хён Джуна внезапным удушьем. Или от глупых несбыточных надежд, шевельнувшихся в душе тёплым котёнком.       У всего есть предел прочности. Видимо, свой он уже исчерпал. Причём давно. Наверное, только поэтому стоял сейчас здесь, когда следовало уйти.       Так или иначе, всё это было безнадежно и глупо. Поэтому, как только бинт закончился и Хён Джун почувствовал, как Сан Ми, закрепив повязку, просто поглаживает его пальцы, подрагивающие от этой робкой ласки, вырвал руку и, едва закрыв дверь, прижался к ней пылающим лбом, давая себе время справиться с дыханием и отпустить беззвучный стон, раздиравший его грудь. Боролся с самим собой, чтобы не шагнуть назад. К ней. В заботу и нежданное тепло, по которым он так тосковал, не признаваясь себе в этом.       У него получилось. Он оторвался от двери, и вернувшись к себе, рухнул на диван. Уткнулся лицом в забинтованную руку, ощущая едва уловимый запах Сан Ми. Аромат её кожи убаюкивал, и Хён Джун и сам не заметил, как провалился в сон.       Было жарко и душно. Пот застилал глаза, и рванувший пульс мешал сосредоточиться как следует. Но он всё-таки выстрелил. Целился в Пак Чон Мина, а попал прямо в грудь Нам Сан Ми. Стоял и в оцепенении смотрел, как по белой майке расползается багровое пятно. Как-то слишком, слишком быстро.       Он не успел. Ничего не успел. А даже если бы и успел, то ничего не смог бы сделать. Только беззвучно кричать от ужаса. Узнавания. Обретения и потери в один миг. Осознания того, что его солнце, его собственное, единственное для него солнце погасло, и погасил его он. Он сам! Своими собственными руками!       Хён Джун судорожно сжал пистолет и с криком рванулся вперёд, к ней. Чтобы погаснуть вместе…       А в следующее мгновение понял, что сидит на диване, прижимая к груди трясущиеся руки. Его хриплое от пережитого ужаса дыхание наполняло пустую комнату. Его комнату. Не оживлённую улицу.       Кто только что кричал? Выходит, он. Неужели это был всего лишь кошмар?       Хён Джун непонимающе смотрел на повязку с подсохшей кровью. Не его кровью. Сан Ми.       Так это был сон или нет?       Ещё не до конца придя в себя, Хён Джун с трудом поднялся, дошаркал до стола у окна, взял бутылку тёплой воды и выхлестал её в несколько жадных глотков. Остатки плеснул себе в лицо и постоял так, отгоняя такую реальную картинку: уродливое багровое пятно на белой майке, обтягивающей девичью грудь...       Нет, видимо, опомнился он не до конца. Потому что ему вдруг остро понадобилось убедиться, что это только дурной сон.       Хён Джун с опаской подошёл к двери Сан Ми и прислушался. Тишина. А что он ожидал услышать? Стоны боли? Предсмертные крики? Он и сам не смог бы ответить.       Открыть замок получилось далеко не с первого раза.       Сан Ми спала, неловко откинув перевязанную руку, видимо, мучившую её даже в сне. Раненая, но живая.       Живая.       Живая!       Когда Хён Джун повторил это про себя раз пять, до него наконец-то дошло, что это правда. Сан Ми жива. Он шумно выдохнул и привалился спиной к дверному косяку, сглатывая остатки уходящего ужаса потери.       Рассветные тени поползли по стенам от маленького окна под самым потолком. А он всё стоял у двери и неотрывно смотрел на Сан Ми. Она изредка шевелила больной рукой и при этом морщилась и прикусывала во сне нижнюю губу.       Хён Джун смотрел на неё и никак не мог наглядеться. Нам Сан Ми. Такая, какой была прежде. Какой осталась в его истерзанной попытками забвения памяти. Прежняя Сан Ми. Беззащитная и сильная. Маленькая и взрослая. Чужая и… его. Его, чёрт подери! По крайней мере, в данный момент.       «Кому ты лжёшь?» – пронеслось в голове, и Хён Джун вздрогнул, непроизвольно оборачиваясь: так явно прозвучал у его виска насмешливый голос. Почему-то очень, очень знакомый голос.       А пока он непонимающе осматривал пустой сумрачный коридор за своим плечом, Сан Ми тихонько застонала.       – Небо, – прошептала она во сне.       Хён Джун напрягся и медленно-медленно, всем корпусом повернулся к ней, холодея от понимания услышанного.       – Небо... плачет... Моё небо, – проговорила Сан Ми чуть громче и открыв глаза, посмотрела прямо на него.       Посмотрела так, что выдержки Хён Джуна не хватило: он качнулся вперёд, упал на колени возле кровати и, обхватив лицо Сан Ми трясущимися руками, впился в её приоткрытый рот таким поцелуем, от которого у него самого в груди мгновенно закончился весь воздух. Его словно несло неудержимой лавиной, и было всё равно. Всё равно, что ему было неудобно и больно, что было неудобно и больно потянувшейся к нему Сан Ми, ещё сонной, такой мягкой, тёплой и родной, что жалкие остатки рассудка растворились в потоке ощущений.       Голова кружилась от её близости, от мандаринового запаха волос и нежной, шёлковой кожи. Дрожь Сан Ми через поцелуи и прикосновения передалась и ему. И от этого Хён Джун вдруг ощутил себя живым. Настоящим. Понял, что дышит и чувствует. До сих пор дышит и чувствует!       А Сан Ми, окончательно проснувшись и осознав происходящее, на миг сжалась под одеялом, напряглась в его объятиях, а потом вдруг высвободила здоровую руку и запустила её в волосы Хён Джуна, притягивая ближе к себе.       Отвечая на поцелуй.       По телу тут же прокатилась горячая волна, грудь обдало жаром и дышать стало почти невозможно, но Хён Джун понял, что лучше умрёт, чем оторвётся сейчас от Сан Ми. В голове не осталось ни одной мысли, лишь пульсировало: жива. Жива. Жива! Его солнце по-прежнему светит и горит...       То, что Сан Ми действительно горела в его руках, Хён Джун осознавал каким-то ускользающим краем рассудка. Жар затопил его с головой, и мыслить здраво не было ни сил, ни желания. Поэтому когда, прильнув губами к бьющейся жилке на шее Сан Ми, он услышал её сбивчивое: «Люблю тебя… Хён Джун, люблю!», то на судорожном выдохе прошептал эхом:       – Люблю…       Но едва только он это произнёс, его вдруг накрыло озарение. Жуткое. Отрезвляющее. Он понял, что только что сказал и что сейчас произойдёт, если он не остановится, – и его тут же словно схватили за шиворот и швырнули в прорубь. И он захлебнулся реальностью.       Что он творит?       Хён Джун дёрнулся, как от удара, оторвался от Сан Ми и отшатнулся к стене, испытывая ужас едва ли не больший, чем до этого, вырываясь из цепких лап кошмара, где она умирала у него на глазах.       Сан Ми, приподнявшись на кровати, смотрела на него. Он видел, как набухают влагой её огромные потемневшие глаза. Как слёзы крупными горошинами стекают по раскрасневшемуся от ласк лицу в уголки дрожащих припухших губ и капают с подбородка на белую майку.       Что он уже натворил?       Сан Ми молча смотрела на него, глотая слёзы, и Хён Джун физически ощущал, как охвативший его недавний жар стремительно сменяется холодом. В груди закололо. Отчаянно захотелось наплевать на всё и вновь приникнуть к девушке, которая хотела этого не меньше, чем он сам. Но... холод из груди поднялся к вискам и остудил разум. А вместе с холодом пришла и ясность. И обречённое понимание безысходности.       Хён Джун с усилием оторвался от стены, поправил футболку и вышел из комнаты, на полном автомате заперев за собой дверь.       А после сидел на полу в ванной комнате под струями ледяного душа, и его трясло. Трясло отнюдь не от холода, заставлявшего стучать зубы. От тоски. От понимания. От реальности. И это было больно. Так жутко больно, что плечи его судорожно вздрагивали. Хён Джун и сам не осознавал, что плачет. Едва ли не впервые в жизни рыдает так, что не хватало дыхания и ныли в напряжении рёбра.       А в разламывающихся от боли висках билось: «Небо плачет. Моё небо плачет…»       И не было смысла больше отрицать очевидное.       Он любил её. Его Ка Ыль. Его вечную осень, в которой он так и остался. Там, у старого фонтана. Там, много лет назад.       Он всегда любил лишь её и никого больше. Не знал любви к себе, ни родительской, ни братской, ни женской, и никогда ни к кому на свете не испытывал привязанности. Но Нам Сан Ми любил. Вместив в это чувство всё тепло, нежность и трепет, что хранились в его душе. Оказывается, они там были. Он думал, тот солнечный блик, каким была Сан Ми в их первую встречу, потух, растворился в повседневной монотонной серости, в жестокости, в его реальности. Но нет. Этот свет жил в его душе. Глубоко-глубоко, но всё-таки теплился, согревая душу и делая его живым, хотя сам Хён Джун это не чувствовал. А увидев Сан Ми, прикоснувшись к ней, ощутил с новой силой. Иначе. Отчаяннее и безнадёжнее.       И то, что сейчас она была в полной его власти, в соседней комнате под замком, никак не способствовало успокоению. И то, что она сейчас так жадно отвечала на поцелуй, просто пылая в его руках, не давало надежду. Ни на что.       Он это понимал. И от этого было тошно. Так невыносимо тошно, что хотелось выть. И, сидя под ледяными струями на кафельном полу, Хён Джун запрокинул голову и наконец-то застонал в голос.       Он так и не понял, что закончилось быстрее: слёзы, вода или ночь. Как не понял и то, каким образом выбрался из душа и переоделся в сухое. Просто не помнил. Вернулся в действительность только с первой чёткой мыслью: нужно заняться делом. Как всегда.       Ноутбук пискнул оповещением. Опять не от Диеза. Странно.       Но стоило Хён Джуну открыть сообщение – и его словно прошило током. На экране жестокой насмешкой била в глаза фотография Пак Чон Мина. На больничной койке, опутанного проводами, смертельно бледного и осунувшегося, но – живого! Живого, чёрт подери!       Хён Джун оторопело смотрел на фото, приоткрыв в изумлении рот, а его мозг лихорадочно работал, набирая обороты.       Промахнулся, значит.       «Как будто ты этого не знал! – ехидно пропел тот же самый знакомый голос. – Знал! Просто переключился на Сан Ми. Разве нет?»       Хён Джун потряс головой, прогоняя наваждение.       Да не может этого быть!       А что-то внутри сопротивлялось и настаивало: может. Может! Ему же не почудился тот толчок в плечо, когда он спускал курок. Нет! Он целился в сердце. Всегда попадал.       «Не в этот раз, Ким Хён Джун! Не в этот».       Не отрывая полного ненависти взгляда от экрана, Хён Джун со злым стоном закусил запястье.       Почему всё невозможное, связанное с Пак Чон Мином, происходит? И происходит именно с ним, Хён Джуном? Кто так нелепо шутит? Тот самый невидимый всемогущий, присутствие которого Хён Джун ощущал иногда так явно, что хотелось проморгаться – и увидеть. Наконец-то увидеть его и высказать всё, что Хён Джун о нём думает. И о его жестоких шутках.       Но сейчас он был в комнате один. Вместе с фотографией Пак Чон Мина. И чем дольше Хён Джун на неё смотрел, тем яснее понимал, что ему нужно сделать. Чтобы разом избавиться от всего: от этой роковой связи, от контроля того самого невидимого, от мучающих его всколыхнувшихся чувств к Сан Ми. И от неё самой.       Потому что, как только он выполнит задуманное, ничего из этого в его жизни просто не останется.