Solo

      Три года назад       Он солгал ей.       Он не пришёл в сквер ни в понедельник, как обещал, ни в среду, ни в следующую субботу.       Сперва отлёживался неделю в своём закутке: хён предсказуемо не простил ему взятую без спроса тачку и отделал так, что из-за разбитого носа и рассечённой губы дышать приходилось с неимоверным трудом, чему весьма способствовало явно треснувшее ребро. И Хён Джун коротал на истрёпанном одеяле дождливые осенние ночи, сипло втягивая спёртый воздух своей каморки без окон и злясь на самого себя за непроизвольные стоны, которые не получалось сдерживать, как он ни старался. Высокий болевой порог? Ага, как же…       Но гораздо больше боли в груди его мучили мысли о том, что Сан Ми ждёт его, ждёт напрасно. И пусть он солгал ей неумышленно, легче от этого не становилось. Когда губы наконец начали его слушаться, а дышать получилось без противного хлюпанья в носу, Хён Джун попытался ей позвонить – безуспешно. Телефон Сан Ми не просто не отвечал, он был отключён. И теперь к угрызениям совести и захлёстывающей тревоге присоединился страх неизвестности: почему она не берёт трубку? Что с её телефоном? Что с ней самой?       Едва встав на ноги, Ким Хён Джун бросился (ну да, бросился – доковылял) в сквер, вновь, как когда-то, исправно появляясь здесь трижды в неделю. Без толку: Нам Сан Ми пропала.       Хён Джун не знал, куда себя деть от охватившей его паники: телефон Сан Ми молчал, на занятия музыкой она не ходила, где живёт, он тоже не знал: поскольку виделись они втайне от её родителей, то всегда встречались в сквере у фонтана, откуда её обычно забирал отец или, намного реже, водитель.       Сам не свой от терзавших его мыслей и мрачных предположений, однажды Хён Джун даже решился зайти в музыкальную школу. Но кто бы снизошёл до того, чтобы сообщить ему, посещает ли занятия дочь директора Центра искусств, что с ней и где она живёт!       Чтобы как-то успокоиться, а главное, зацепиться хотя бы за слабую надежду на встречу, Ким Хён Джун, оправившись, купил Сан Ми обещанное кольцо в Golden dew. Он мог бы запросто его украсть, однако вместо этого истратил все отложенные на собственную тачку деньги, вытерпел презрительные взгляды холёных фарфоровых продавщиц в ювелирном салоне, но не пожалел ни секунды: у него в кармане, в бархатном мешочке, теперь лежало изящное кольцо с красным камнем – словно крошечным листиком клёна, зардевшегося по осени. И когда ему становилось особенно тошно и горло начинал царапать горький ком отчаяния, Хён Джун доставал это кольцо и, представляя себе, как однажды подарит его Сан Ми где-нибудь в красивом месте, например, у моста Панпхо, подолгу смотрел на него, шепча: «Пожалуйста, вернись ко мне. Дай мне тебя найти!»       Теперь только эта вещица помогала ему держаться и не сойти с ума. А время шло. Миновала тоскливая слякотная зима, полная одиночества и бесплодных метаний, вновь запели птицы в жимолости вокруг фонтана, расцвела и облетела снежным цветом сакура у Центра искусств.       Нам Сан Ми так и не нашлась.       А потом слегла мать.       То, что её здоровье ухудшалось, было видно и раньше. Алкоголь, наркотики, неблагополучие...             Сделать с этим Ким Хён Джун ничего не мог, хотя и пытался раньше образумить мать, но сдался после нескольких безуспешных попыток и звонких пощёчин, от которых темнело в глазах. Пусть. Пусть решает сама.       Но решили за неё. Где-то там, наверху, куда ни ей, ни Хён Джуну было не докричаться. И сейчас она корчилась от боли на несвежем одеяле на полу холодной комнаты и угасала быстрее дешёвой свечки из супермаркета.         Все её дружки тут же растворились, как капли дождя в грязных лужах. И Хён Джун остался со всем этим один на один. Без средств, без возможности толком заработать. Без понятия, как и что он должен сделать, чтобы всё это прекратилось.       Матери тем временем становилось всё хуже. Она уже не выходила из дома, постоянно требовала его присутствия, бесконечно плакала, то проклинала за то, что он вообще появился на свет, то горячо признавалась в любви и просила прощения. День за днём Хён Джун выслушивал её слова, всё больше напоминавшие бред, ночи напролёт морщился от её прерывистых стонов, ненадолго стихавших, но лишь для того, чтобы вновь терзать его невозможностью всё это выносить и хоть как-то помочь.       А однажды вечером мать умолкла, да так надолго, что Хён Джуну стало жутко. Едва сообразив, что из её комнаты не доносится ни звука, он вскочил и бросился к ней, мгновенно покрывшись холодным потом.       Мать полулежала на одеяле, что-то сосредоточенно выводя огрызком карандаша на клочке бумаги. Увидев сына, она подозвала его к себе и лихорадочно зашептала, всовывая ему в руки этот измятый листок. Сперва Хён Джун не понял ничего из того, что она ему говорила, а потом в потоке бессвязного бормотания начали проступать отдельные фразы, складывающиеся в рассказ.       – Отец твой… Пак Су Гван. Ты должен встретиться с ним. Увидеть его. Попросить…             Мать говорила торопливо, сбивчиво, то и дело глотала воду из мятой пластиковой бутылки, которую ей протягивал Хён Джун. А он слушал и чувствовал смятение и какое-то странное опустошение.       Отец?       А разве у него был отец? Ну, физиологически да, конечно, был. Однако Хён Джун всегда думал о нём в некоем собирательном смысле и никогда не расспрашивал мать, полагая, что она и сама точно не знает, кто из вереницы её дружков умудрился оплошать.       А она тем временем продолжала говорить, вновь упав на одеяло: силы оставляли её на глазах, но она не умолкала, размазывая по лицу слёзы и то и дело хватая Хён Джуна за руки и проверяя, держит ли он листок, что она ему дала.       – Я работала у них… в доме господина Пака, на кухне. Давно, девочкой совсем… Су Гван, его сын, приметил меня, и мы с ним… И мы… – мать схватилась за живот и скривилась от очередного приступа боли. – Я виновата. Только я. У госпожи Пак было так много украшений… Красивых… А мне… Я думала, она не заметит пропажу того несчастного кольца, но она заметила. И меня выгнали. Спасибо, пожалели и не сдали в полицию. Я тогда… я тогда уже была беременна, но Су Гван отказался от меня. Оно и понятно… Только я во всём виновата, я одна! А ты… – мать вскинулась на постели, подалась к Хён Джуну и схватила его за влажную, пропитанную потом ужаса футболку.       – Ты его сын! Он не откажет тебе! Пойди к нему! Скажи… нет, не надо… Но ты сходи всё равно. Пусть он… поможет, денег даст. У него их много, он чеболь…       Этот прерывистый бред испугал Ким Хён Джуна настолько, что он, едва дождавшись, когда мать от усталости и боли отцепится от него и забудется хлипким сном, выбрался на улицу, под ночной проливной ливень, и побрёл куда глаза глядят. Мысли бессвязно крутились в голове, как сорванные ветром листья в бегущих под ногами потоках воды. Зубы стучали то ли от холода, то ли от осознания неотвратимости беды. Одна рука в кармане судорожно сжимала бархатный мешочек, словно спасительный амулет, а другая рука комкала истерзанный листок с адресом неведомого господина Пак Су Гвана. А Хён Джун всё шёл и шёл куда-то, насквозь промокший, замёрзший и потерянный…       Он очнулся, сообразив, что стоит и смотрит на дешёвую неоновую вывеску «Доктор Юн. Медицинская помощь». Когда он её наконец прочитал, буквы вдруг мигнули и погасли, а в дверях под ними появился пожилой усталого вида мужчина в очках.       – Молодой человек, с вами всё в порядке? – закрыв дверь на простой замок, мужчина подошёл к нему, но Хён Джун не понял, что тот ему сказал. И только когда мужчина дважды повторил свой вопрос, моргнул и неловко поприветствовал того поклоном.       – Вам нужна помощь? – спросил незнакомец. – Я врач, доктор Юн. Сегодня ночью задержался, роды тяжёлые принимал, так что… Что у вас произошло?       И, глядя в его доброе морщинистое лицо, ощущая идущую от него волну тепла и сочувствия, Ким Хён Джун вдруг начал рассказывать ему о матери.       Он говорил, не до конца отдавая себе отчёт, что несёт, понимая только, что доктор Юн взял его под руку и повёл домой, поминутно уточняя путь.       Осмотрев больную, врач вышел в коридор к ожидавшему его Хён Джуну, как-то очень по-отечески взглянул на него поверх очков, чем невероятно смутил, а потом тяжело вздохнул:       – Что ж… Крепитесь, юноша. Вам нужно быть сильным, – при этих словах Хён Джуна окатило каким-то потусторонним ужасом, а доктор Юн продолжал, тихонько поглаживая его по плечу: – Глубокая зависимость, алкоголь, я почти уверен – наркотики, и сильные. Плюс… – он снова вздохнул и развёл руками, – я подозреваю запущенную онкологию. Надежда только на спецклинику, где могут провести доскональное обследование и, быть может, как-то помочь, продлить… Но всё это стоит очень и очень дорого. А у вашей матери, как я полагаю, нет даже страховки?       Ким Хён Джун только головой помотал, пытаясь переварить услышанное.       – Я дал ей обезболивающее, но это – увы! – временные меры. Простите, что пришлось так расстроить вас, вы мне симпатичны, однако, боюсь, это всё, чем я могу вам помочь.       Проводив доктора, Хён Джун заглянул в комнату матери и увидел, что та заснула. Её землистое лицо и тяжёлое хриплое дыхание не оставляли надежды на то, что доктор Юн ошибся и всё это – просто затянувшаяся простуда. И её мучительные стоны, и кровь на одеяле и в ванной комнате подтверждали самые худшие подозрения.       Хён Джун вновь неосознанно сунул руку в карман, где его пальцы уже привычно нащупали бархатный мешочек, ставший его личным успокоительным последние несколько месяцев. Если бы он не истратил все деньги на это баснословно дорогое кольцо, быть может, их хватило бы на обследование и даже на лечение. Но… Что толку было теперь об этом говорить.       Мать шевельнулась и застонала, комкая одеяло и прижимая его к животу.       Ким Хён Джун понял, что выбора у него не осталось.       И вот теперь он стоял в холле чертовски роскошного особняка, адрес которого едва разобрал на истерзанной бумажке, а с кожаного дивана на него смотрел мужчина средних лет. Смотрел и молчал. Понятно почему. Стоило Хён Джуну поклониться со словами приветствия, а затем поднять глаза на вошедшего хозяина дома – у него начисто пропал дар речи, потому что он осознал, что смотрит на себя самого. Лет этак через тридцать. Сходство между ними было настолько поразительным, что даже вышколенный секретарь, несмотря на выработанную годами сдержанность, переводил округлившиеся от удивления глаза со своего господина Пак Су Гвана на странного лохматого парнишку, смахивающего на беспризорника. Но ещё больше смахивающего на…       Вывод был очевиден. И абсолютно неприемлем для президента JMPGroup. Что тоже было очевидно написано на его окаменевшем холодном лице.       Поэтому Ким Хён Джун больше не сказал ему ни единого слова. Лишь с усилием заставил себя поклониться и вышел.       Может быть, своим скорым уходом он совершил страшную ошибку. Может быть, ему стоило задержаться в доме ещё на несколько минут и тогда бы он не увидел того, что увидел. А может, всё это было, наоборот, к лучшему, и к воротам особняка его вовремя привёл тот самый невидимый всесильный, незаметно толкая в спину. Кто знает…       Только выскользнув в щель медленно открывающихся кованых створок под подозрительным взглядом охранника, Ким Хён Джун внезапно услышал звуки, от которых у него зашлось сердце, и едва успел отшатнуться в сторону, в кусты гибискуса, растущие вдоль высокой ограды.       Стоял там, привалившись к холодной каменной кладке, и, пытаясь протолкнуть внутрь хотя бы глоток воздуха, в оцепенении смотрел на чёрный внедорожник, который затормозил на въезде.       Из открытых окон машины и лились эти парализовавшие его звуки, от которых внутри у Ким Хён Джуна спустилась снежная лавина с острыми, царапающими все внутренности ледышками.       Это был смех. И смеяться так переливчато, так чарующе могла только Сан Ми. Его Сан Ми.       А потом он увидел и её саму. На переднем сиденье этого роскошного вылизанного автомобиля. Увидел её лицо, освещённое солнцем и нескрываемым счастьем, с которым она смотрела на парня на водительском месте, что равнодушно махнул охраннику и вновь переключил своё внимание на Сан Ми.       Хён Джун окаменел. Ему было больно. Нестерпимо больно. Впервые в жизни больно настолько, что эту адскую боль он ощутил каждой клеточкой, да так остро, что хотелось сесть на землю прямо там, где он стоял, и сжаться в комок или вовсе исчезнуть. Но вместо этого он смотрел. Смотрел, как лощёный ублюдок в дорогущем костюме поднимает руку и, блеснув на солнце стеклом дизайнерских часов, поправляет волосы своей спутницы, касаясь пальцами её щеки, порозовевшей от смущения и удовольствия. А то, что Сан Ми это нравилось, Ким Хён Джун знал наверняка. Она жмурилась и улыбалась так искренне, что на её щеках обозначились трогательные детские ямочки, те самые, которые были только у неё и которые Хён Джун так долго и мучительно мечтал поцеловать...       Между тем парень в машине уверенно, по-хозяйски притянул к себе Нам Сан Ми, склонился к ней – и всё оборвалось.       Потому что дальше Ким Хён Джун ничего не помнил и не осознавал. Он ощущал внутри и вокруг какой-то вязкий липкий туман несмотря на то, что на Сеул вновь обрушился ливень. Его словно несло куда-то в этих потоках воды и клубах тумана и хотелось одного – раствориться в них и больше не быть…       – Молодой человек, с вами всё в порядке?       Где-то он уже это слышал. Недавно…       – Молодой человек?       Хён Джун с усилием заставил себя сфокусировать взгляд на невысокой размытой фигуре и наконец различил перед собой незнакомую старушку.       – Бедный! – причитала она, сокрушённо прижимая руки к груди. – Вымок весь… Выбирайся оттуда давай, чего стоишь-то?       Остатков рассудка Хён Джуну хватило, чтобы сообразить, что ливень кончился, а он стоит по щиколотку в огромной луже в какой-то подворотне. А ещё что на город давно опустилась ночь, которую он тоже не заметил…       Ноги как-то сами принесли его на берег Хангана, к мосту Панпхо, где он мечтал подарить Нам Сан Ми кольцо, по-прежнему лежавшее у него в правом кармане джинсов.       Нащупав бархатный мешочек дрожащими влажными пальцами, Хён Джун вытащил украшение. Но едва он глянул на красный камень, как его виски прострелила настолько резкая боль, что он закусил губу, чтобы не застонать в голос, и тут же ощутил во рту вкус крови. Зато ему удалось сдержаться, не привлекая внимания толпы, собравшейся посмотреть на знаменитый Фонтан радуги.       Струи били, расцвечивая мост, воду и всё вокруг радужными переливами, а перед глазами Ким Хён Джуна мелькали разноцветные бабочки, отчего кружилась голова и подламывались ноги.       Откуда-то, словно издалека, сквозь окружающий шум в его ушах прозвучал умоляющий шёпот: «Не делай этого! Не нужно!» Но эти невесть чьи слова, наоборот, заставили его шагнуть вперёд, к самому парапету.       Хо Ён Сэн стоял за его плечом, белый, как надетый на нём свитер с высоким воротом, и неотрывно смотрел в немигающие глаза Хёнг Джуна, спиной отступающего от него в толпе. В этих глазах бездонными аспидными провалами зияла преисподняя. Тяжёлый, давящий взгляд говорил больше, чем могли бы сказать плотно сомкнутые губы на абсолютно таком же бледном, как у Сэна, лице.       Балансируя на грани всего, Ким Хён Джун сжал кольцо в кулаке, а потом, размахнувшись, швырнул его в Ханган, под хрустальные струи, с таким остервенением, словно это был не кусочек драгоценного металла с красным камнем, а его глупое надсаживающееся сердце, от которого безумно хотелось избавиться, чтобы не было так больно. Так нестерпимо больно!       Сэн проследил за падением кольца в чёрные беспокойные воды Хангана, опустил голову и пошёл прочь.       Неизвестно каким образом оказавшись под утро дома и едва переступив порог комнаты матери, Ким Хён Джун понял, что остался один. В буквальном смысле. А ещё он понял, что больше не ощущает боли. Вообще.       На следующий день после похорон он взял свой первый заказ на убийство.