Solo

      Недавно       Монотонный надоедливый писк просачивался сквозь затуманенное сознание, сперва едва различимо, а потом всё ощутимее, неимоверно этим раздражая. Сверлил и сверлил мозг, едва начинавший проясняться.       Что это вообще? Откуда этот мерзкий звук и почему никак не прекратится? Боже...       Пак Чон Мин попытался открыть глаза – получилось далеко не с первого раза: на веках словно лежали камни. У него даже лоб покрылся испариной от безуспешных попыток разлепить ресницы, а когда ему это наконец удалось, долго пытался сообразить, почему вместо привычной россыпи точек-звёздочек на голубоватом потолке своей спальни видит над собой какое-то серое марево с мутным проблеском люминесцентных казённых палок.       Постепенно до него начало доходить, где он находится, а разум, как при движении к выходу из туннеля, светлел шаг за шагом, мысль за мыслью.       Запах лекарств. Прикроватный монитор. Трубки кислородного концентратора в носу. Игла капельницы в сгибе локтя. Прищепка пульсоксиметра на пальце. В общем, полный комплект.       Вялое инспектирование собственного организма и ближайшего окружения ничего не прояснило. Не хватало чего-то главного. Ключевого.       Чон Мин попытался пошевелиться и с ужасом понял, что получилось только подвигать пальцами на правой руке. Тело не слушалось. Мало того: с прояснением сознания его голова, руки и ноги словно наливались необъяснимой тяжестью, а в груди с левой стороны стремительно нарастала боль, которая становилась всё острее. Этой невыносимой грызущей болью он чувствовал себя пришпиленным к кровати за левое плечо, как бабочка булавкой.       Мин попытался расслабиться, чтобы хотя бы немного притерпеться к боли и собраться с мыслями. Но дышать через эти проклятые трубки тоже получалось с трудом.       Как он сюда попал? Что с ним случилось?       Чёрт, как же больно!       Вдох… выдох… Веки согрело полуденное солнце… Под ногами запестрила пешеходная зебра… Уши прорезал призывный сигнал светофора. А на той стороне… На той стороне дороги…       Внезапное просветление памяти, как удар, оглушило Чон Мина, он вскинулся на постели и хрипло застонал:       – Нана…       Грудь полоснуло огнём, сгиб локтя вспыхнул жгучей резью, воздух кончился – и Мин провалился во тьму.       Из беспамятства его вытащил всё тот же раздражающий писк, к которому примешивались голоса. В шипящем белом шуме мутно проявлялись отдельные слова и фразы: «гипоксия», «сатурация», «два кубика», которые, впрочем, ничуть не проясняли ситуацию. Но это было уже лишним. Потому что Чон Мин всё вспомнил. Он лежал с закрытыми глазами и ждал, пока суета вокруг него наконец утихнет и едва не выдал себя, когда услышал мужской голос, скорее всего, врача:       – Ну всё, справились. Хорошо. Да, капельницу замените. И не оставляйте его одного. О любом изменении состояния немедленно сообщайте мне. Я пока свяжусь с родственниками.       Родственниками? Ну-ну… Удачи.       Видимо, дисциплина в этой клинике хромала на обе ноги, поскольку, судя по звукам, вслед за доктором ушла и медсестра, по каким-то причинам проигнорировавшая распоряжение не оставлять пациента одного.       Но Чон Мину было наплевать. Его подташнивало, а в голове, одурманенной страшной слабостью и обезболивающими, колыхалась одна-единственная мысль: «Нана… Нана…»       Выждав ещё минут пять, которые он отсчитал, сбиваясь, по прежнему мерзкому писку над головой, Мин глубоко вдохнул и, собрав все силы, попытался сесть на кровати. А в результате свалился на кафельный пол, потеряв сознание от удара и адской боли.       Его следующее возвращение в реальность, на этот раз более продолжительное и, как ни странно, более осмысленное, сопровождалось усиленной суетой медсестер и утомительным внушением доктора, решившего достучаться до упрямого пациента, который никак не желал осознать всю серьёзность своего положения.       – Господин Пак, – сурово отчитывал его лысоватый старичок, подняв очки с носа ровно до середины лба, что было бы забавным, чувствуй себя Мин хоть немного лучше, – не вынуждайте меня прибегать к крайним мерам, невзирая на ваш статус. Я понимаю ваше желание поскорее покинуть клинику. Поверьте, мы делаем для этого всё от нас зависящее. Но будьте же благоразумны! Огнестрельная рана, тем более ваша, – это не царапина.       Огнестрел? Ясно. Значит, память его не подводит.       – Что вы творите? – продолжал меж тем старичок, не наделённый даром читать мысли. – Вы понимаете, что своими необдуманными порывами вы ставите под угрозу вашу жизнь? У вас раздроблена кость, серьёзно повреждено левое лёгкое, задеты крупные сосуды, огромная кровопотеря и прочее по мелочи… – доктор пожевал губами и, не дождавшись никакой реакции, огорчённо продолжил: – Своим падением вы усугубили собственные проблемы. Вены порвали, гематомы заработали – это, я подчеркиваю, по мелочи… Нам придётся заново собирать вам кость, хотя бы это вы понимаете, господин Пак?       Чон Мин не сдержался и глухо застонал, а потом открыл глаза. Паршиво. Очень паршиво.       Старичок же, ободрённый хоть каким-то прогрессом в переговорах, видимо, решил подсластить пилюлю и другим тоном, более мягким и сочувствующим, добавил:       – Ну-ну, не горюйте так. Дело поправимо. Попади пуля чуть правее и ниже – тогда всё… Честное слово, чудо какое-то! Просто чудо. М-да… – он помолчал и легонько похлопал Мина по правой руке, куда перенесли капельницу с истерзанной левой:       – Всё образуется. Всё будет хорошо. Успокойтесь. Разумеется, парой дней не обойдётся, однако если вы проявите должное терпение…       Не дав старичку закончить, Чон Мин схватил его за белый рукав и заставил склониться прямо к своему лицу.       – Я слушаю вас, господин Пак, – с вежливой готовностью поднял кустистые брови врач, отчего очки упали обратно ему на переносицу.       – Секретаря ко мне… – прохрипел, задыхаясь, Чон Мин. – Живо! Слышите?..       И вновь отключился.       Секретарь Ли был на редкость немногословным и сообразительным малым, не зря он, а до него его отец и дед служили клану Пак с достоинством и глубочайшей преданностью. Вот и теперь секретарь Ли невесть каким чудом умудрился выпроводить за дверь весь белоснежный курятник во главе со старым доктором Каном и уселся рядом с кроватью Чон Мина. Ему не было нужды делать каки-либо записи: превосходная память передалась ему генетически, как и умение слушать, слышать и понимать, что от него требуется, даже с горсти обрывистых фраз, на которые был способен сейчас раненый президент.       А Мин, узнав, что Нана бесследно исчезла с места происшествия, расходился всё больше и больше. Он вскинулся на постели, насколько позволяли ему путы проводов, трубок и незатихающая боль в груди, схватил секретаря за лацкан пиджака и, хоть от этого движения у него в глазах поплыли радужные пятна, с горячностью зашептал, болезненно морщась на каждом вдохе:       – Они меня домой не отпускают? Так я сам… всю эту чёртову богадельню по домам разгоню… Ты понял меня? Я жду от тебя новостей… как можно скорее. А если полиция ничего не выяснила, значит, мне… самому придётся... И плевать, кто и что пытался сделать, чтобы найти её. Ясно?       Выслушав сбивчивый шёпот, секретарь Ли коротко кивнул, встал со стула, мягким настойчивым движением отцепил трясущиеся пальцы от своего пиджака и так же невозмутимо уложил больного на подушку. Затем он ловко поправил капельницу и, поклонившись, удалился из вип-палаты, не произнеся за время визита и десятка слов.       А Чон Мин впервые с момента своего первого пробуждения здесь ощутил подобие удовлетворения. Теперь оставалось только терпеть. Боль. Малоподвижность. Терапию. Медперсонал, полицейских и следователей, которыми ограничивался круг посетителей президента JMP Group, благо господин Ли взял на себя журналистов и самых ретивых директоров корпорации, желавших выказать почтение Пак Чон Мину, в котором тот абсолютно не нуждался.       Дни мучительного ожидания тянулись сродни тюремному сроку. Рана была действительно серьёзной, восстановление шло крайне медленно, что невероятно раздражало Мина и отнюдь не способствовало душевному равновесию и смирению, к которому безуспешно призывал профессор Кан. Зато периоды прояснения сознания становились всё длиннее, а боль всё терпимее.       Но оставались сны. Бесконечные изматывающие кошмары, с которыми не могли справиться ни снотворное, ни обезболивающие, ни надежда на верного толкового секретаря.       Всякий раз, стоило Мину забыться, на него наваливались душные видения, от которых хотелось сбежать и спрятаться, знать бы куда и как…       Он снова видел себя на похоронах отца. Вереницу сочувствующих, а больше завистливых лиц, оценивающих шансы единственного наследника скончавшегося президента JMP Group на успешное руководство этой транснациональной инвестиционной корпорацией. Ядовитые шепотки типа: «Кембриджская бизнес-школа – это, конечно, хорошо, и гены не подтасуешь, но опыта ноль» выводили Мина из себя, он просыпался, скрипя зубами от ярости и упрямства, сжимал кулаки и снова клялся себе, что утрёт нос всем этим умникам и прилипалам.       Иногда ему снились последовавшие за похоронами бесконечные собрания акционеров, этот взбудораженный осиный рой, решающий, кому передать JMP Group: ему, Пак Чон Мину – прямому наследнику Пак Су Гвана или вице-президенту компании Ким Су Гёну, сводному младшему брату почившего. Казалось, это сумасшествие накрыло всю бизнес-элиту Южной Кореи, как вдруг Ким Су Гёна нашли убитым средь бела дня в самом центре Сеула, на берегу Хангана. И подозрение, разумеется, пало на Пак Чон Мина… На кого ж ещё? Вырываясь из этих кошмаров, Мин силился отдышаться под непрекращающийся надсадный писк приборов и в который раз пытался понять, кто его так подставил. Почему – ясно. Но кто? Кто, чёрт подери?       В болезненном забытьи его кидало из видения в видение. Однако чаще и ярче всего он видел Нану. Её лучистый взгляд и солнечную улыбку с ямочками на щеках, сменяющуюся выражением мучительной боли. Видел, как она падает на асфальт, и кровь… Столько крови! Он и сам в эти моменты буквально захлёбывался болью и кровью, но всё равно кричал от отчаяния и невозможности дотянуться до неё, отыскать, помочь...       После таких громких судорожных пробуждений его палата вновь наполнялась холодным липким туманом белых халатов и ворчливой раздражающей суетой.       «Ну не дурак ли, а? – переговаривались медсёстры, полагая, что Мин в забытьи их не слышит. Наивные… – Вот хоть и чеболь, и с образованием, но дурак. Не доходит до него, что с ним случилось? Ведь чуток вбок стрельнули бы – и всё. Наверное, он в прошлой жизни страну спас. Или просто повезло: в рубашке родился. И с серебряной ложкой. Да какой серебряной – золотой! Во всех отверстиях сразу. Даром что сирота теперь. Ты новости не читаешь, что ли? Знаешь, кто это вообще, красавчик наш подстреленный? А всё равно не хотела бы я быть на его месте. Ишь, еле угомонился! Сесть без помощи не может, а туда же – в бега… Прыткий какой! И глупый».       Мин притворялся спящим, но всё прекрасно слышал, сглатывая ярость и думая лишь о том, что сегодня, вероятно, снова придёт секретарь Ли и на его вопросительный взгляд, как и прежде, молча покачает головой. Нет. Девушку не нашли. Ни полиция, ни нанятые частные детективы. Куда она подевалась, не мог сказать никто.       И тогда Чон Мину становилось по-настоящему страшно. Не за себя, за Нану. От неизвестности. От собственной беспомощности. От давящих, выматывающих душу и тело снов.       Но однажды секретарь Ли вошёл в палату с несвойственным ему выражением оживления на лице, и Мина буквально подбросило на постели. Хотя, как оказалось, радоваться было весьма преждевременно.       – Одному из детективов удалось разыскать свидетеля, который в тот день был неподалёку, – не размениваясь на лишние детали, говорил секретарь Ли. – Этот человек видел, как буквально сразу после выстрелов, до появления скорой и полиции, к вам, господин президент, и госпоже Нам Сан Ми подъехал серебристый спорткар с тонированными стёклами. Выскользнувший оттуда парень в тёмных очках забрал госпожу и скрылся.       В другое время и при других обстоятельствах Мин подивился бы его красноречию, но сейчас было не до этого. Морщась от бесившей его какофонии рванувших приборов, он жадно слушал рассказ секретаря, лихорадочно соображая, как выбраться из больницы. Сегодня, прямо сейчас!       – Нет, господин президент, – без труда прочитал его мысли секретарь Ли. – Рано. Вы должны оставаться здесь до выздоровления. Тем более, что я вынужден вас огорчить: свидетель не запомнил ни номера машины, на которой увезли госпожу Нам Сан Ми, ни внешности похитителя.       – Не может быть! – в отчаянии выдохнул Чон Мин, и виски его прострелила резкая боль. – Как? Ну как…       – У меня нет объяснения. Простите, господин президент, я подвёл вас, – опустил голову секретарь Ли.       – Искать! Искать днём и ночью, ясно вам?       – Да, господин президент.       С этого дня Мин словно обезумел: сдерживаться, терпеть и ждать стало совершенно невыносимо. Нана снилась ему каждую ночь. Он рвался к ней и в бреду, и в сознании, однако победить свой паршивый организм, заставить его восстановиться быстрее не мог, как ни хотел.       Зато, часами лёжа на кровати, разглядывая ненавистный больничный потолок и перебирая в памяти события последнего времени, он понял, кого прижмёт к стенке первым, как только выберется отсюда. Всю душу вытрясет, но Нану отыщет!       Если только она ещё жива…