Solo

      Пять лет назад       Девочка была красивая. Очень.       А ещё она светилась. По-настоящему. Да так солнечно, что Ким Хён Джун жмурился, разглядывая её тайком из-за живой изгороди. Жёлтое платье девочки, лакированные туфельки и причудливая заколка в волосах в тон были настолько ослепительно-лимонными, что смотреть было невыносимо. Но Хён Джун смотрел. Мало того – просто не мог отвести взгляд.       Как он наткнулся на неё, ему и самому было непонятно. Он шёл мимо сквера, полукольцом обрамлявшего комплекс зданий Центра искусств, как ходил довольно часто, возвращаясь с ночной «тренировки», как вдруг его словно кто-то развернул за плечи и подтолкнул к неприметной тропинке, терявшейся в зарослях шиповника и жимолости. Хён Джун постоял пару секунд, оценивая неожиданную возможность срезать путь. Всё тело ощутимо ныло, до смерти хотелось поскорее попасть домой, принять душ и рухнуть отсыпаться. Он не привык раздумывать долго. И тем более думать дважды. Поэтому, хмыкнув, просто шагнул в полумрак тропинки, но не прошёл и десятка метров, как его рассеянное от недосыпа и переутомления внимание привлёк необычный смех: звонкий, похожий на журчание воды в каменистом ручье.       Выглянув из-за живой изгороди с каким-то густым, но приятным запахом мелкой жёсткой листвы, Хён Джун замер, да так и остался стоять на месте. Возле старого уснувшего фонтана резвилась девочка, в одиночестве развлекая саму себя. И, по всей видимости, одиночество её нисколько не тяготило.       Забыв об усталости, о том, куда шёл и чего хотел, Хён Джун наблюдал за ней вот уже минут пятнадцать. Не признаваясь самому себе, любовался завитыми локонами, ямочками на щеках и с необъяснимой жадностью вслушивался в мелодичный смех, звеневший в майском воздухе нежным переливом серебряных родниковых брызг.       Должно быть, девочка кого-то ждала. Рядом с фонтаном на скамейке в футляре лежала скрипка, а её хозяйка увлечённо ловила бабочек большим сачком, который явно был для неё тяжеловат: девочка держала его обеими руками и довольно неуклюже замахивалась. Но это нисколько не умаляло её живости и хорошего настроения. Эта чистая, хрустальная радость магнитила Хён Джуна и не давала сдвинуться с места.       Он так и простоял там, за кустами, пока к воротам сквера не подъехал чёрный представительный седан, откуда вышел мужчина средних лет.       – Папа! – бросилась ему навстречу девочка, выпустив из рук сачок и не вспомнив о скрипке.       Отец легко подхватил её на руки, покружил и понёс к машине, и только в последний момент девочка спохватилась, выскользнула из его рук и вернулась за своими вещами.       Автомобиль давно скрылся из вида, сквер погрузился в полуденную дремоту, а Хён Джун всё так и стоял, согретый светом незнакомой девочки и теплом чужой семейной радости. Потом побрёл по дорожке, словно в забытьи, пока не услышал окрик, толкнувший его в грудь холодной неприязненностью. Оказывается, его уже давно искали. Делёж ночной выручки, выволочка от хёна за косяки, надоевшие причитания матери, поддакивающей своему зарвавшемуся дружку, оплеухи… Всё, как всегда. Но странное дело: почему-то сегодня Хён Джун воспринимал это не с привычной волчьей озлобленностью, сцепив в молчании зубы, как делал обычно, чем бесил хёна и доводил мать до истеричного визга. Сегодня он даже удары ощущал как-то отстранённо, словно через какую-то защиту, и не слышал и половины того, что ему говорили. Его мысли, ощущения, желания – он сам – остались в сквере, где летали разноцветные бабочки и светило солнце, другое, не то, что там, далеко в небе, а совсем рядом, близко к нему, так близко…       Хён Джун и сам не понял, как оказался там на следующий день в то же самое время. Но заброшенная полянка с фонтаном была пуста. Он продолжал приходить сюда снова и снова, маясь от необъяснимой тревоги, пока не выяснил через пару недель, что девочка занималась в музыкальной школе при Центре искусств по понедельникам, средам и субботам. И тогда он немного успокоился и появлялся в сквере уже только в эти дни. Всякий раз он стоял в тени сосен и ждал. Иногда девочка просто пробегала мимо к машине у ворот, иногда сидела на скамейке, задумчиво перебирая собранный букет или читая книгу. А Хён Джун неизменно надеялся, что её отец задержится и можно будет подольше согреваться светом, незримо исходившим от девочки, какое бы ни было у неё настроение и как бы она ни была одета.       Когда спустя чуть больше месяца девочки не оказалось у фонтана в обычное время, Хён Джун неожиданно для самого себя запаниковал. Да так, что у него пересохло во рту. Почему её нет? Она заболела? Бросила скрипку? Уехала из Сеула? Он тяжело привалился спиной к шершавому стволу сосны и, сжимая влажные от волнения ладони в кулаки, отмахивался от вопросов, атаковавших его, как осиный рой, не задавая себе единственный очевидный: а с чего это так его беспокоит?       – Не пришла? – раздался тихий сочувствующий голос у плеча.       – Нет, – с простосердечным сожалением задумчиво ответил Хён Джун, а потом, опомнившись, вскинулся – и его окатило звонким переливчатым смехом, словно майским дождём. Перед ним стояла его потеря и, прижав ладони к щекам, заливалась от удачного розыгрыша.       Хён Джун ощутил, как с его лица мигом схлынула вся краска, а спустя секунду вернулась вновь, да так, что он не сомневался – у него даже уши заалели.       А девочка, отсмеявшись, вдруг протянула ему руку, которую Хён Джун пожал на полном автомате, вообще не соображая, что делает.       С минуту они молча смотрели друг на друга: она с непосредственным живым интересом, оглядывая его с головы до ног, словно оценивая вблизи внешность, причёску, одежду, а он – в полнейшем ошеломлении не зная, что сказать и сделать.       – Ну! – наконец не выдержала девочка и, надув губы, сложила руки на груди, отчего тут же удивительным образом повзрослела.       – Что? – сипло выдавил Ким, удивляясь всему и сразу: и тому, что она так неуловимо изменилась, и тому, что он стоит рядом и говорит с ней, и тому, что вообще способен говорить.       – Спрашивай.       – Что? – бестолково повторил он.       Девочка снова рассмеялась, но как-то очень по-доброму, не обидно, потом схватила его за руку, протащила между кустами и усадила на скамейку, сама устраиваясь рядом.       – Что хотел.       Хён Джун только растерянно смотрел, как она от нетерпения задрыгала ногами в белых носочках и красных ботинках.       – Фу, какой ты! – воскликнула она и всплеснула руками. – Вроде ты меня старше, так должен знать уже, что люди обычно спрашивают, когда знакомятся.       – Как… – он вдруг закашлялся, – как тебя зовут?       – А ты угадай! – задорно прозвучало в ответ.       – Ка Ыль, – не задумываясь, тут же выпалил Хён Джун, не замечая, что включился в её игру.       – Почему? – искренне удивилась девочка, но по её довольной улыбке и ямочкам на щеках было видно, что имя ей понравилось.       – Ты похожа… – он запнулся, но уже увереннее продолжил: – Ты похожа на осень.       Она внимательно, словно впервые, оглядела своё шёлковое красное платье с оранжевыми узорами, потеребила завязки на манжетах лёгкой кофты и улыбнулась ещё солнечнее:       – Интересно.       – Угадал? – смущённо спросил Хён Джун, удивляясь, с каким напряжённым вниманием ждёт её ответа.       – Почти, – хлопнула в ладоши она, а потом ткнула ему в грудь маленьким пальчиком: – А тебя зовут Ха Ныль. Да, точно!       – Почему? – в свою очередь изумился Хён Джун, ощущая, как в груди, от того места, где «Ка Ыль» коснулась его, разливается непривычное тепло.       Вместо ответа девочка указала наверх: там, высоко-высоко над ними, совсем не по-летнему насупилось небо – хмурое и неприветливое, но всё равно притягивающее взгляд.       – Ты такой же. Ну как, я угадала?       – Почти, – наконец-то сумел выдавить из себя слабую улыбку Хён Джун, оглушённый своими ощущениями и всем происходящим.       Непосредственность и дружелюбие девочки, лёгкость, с которой она говорила с ним, постепенно передалась и ему, и он даже вздохнул с облегчением, ощущая наполняющую его радость. Для него всё это было слишком странным и непривычным: приветливость, заинтересованность в нём, тёплое расположение. И о том, как с ним обычно обращались и как называли, думать сейчас вовсе не хотелось.       Он пытался всё это переварить, совершенно не представляя, как себя вести и как реагировать на такую искренность и подкупающую прямоту. Он этого попросту не умел.       – На самом деле меня зовут Сан Ми, – принялась рассказывать девочка, болтая в воздухе ногами и не давая Хён Джуну сосредоточиться: он смотрел на мелькание её красных ботинок, и ему казалось, что рядом с ним порхают огромные бабочки. – Нам Сан Ми, а не Ка Ыль. Но дома все зовут меня Нана, – и, поймав его вопросительный взгляд, привычно пояснила: – Я в детстве не выговаривала своё имя, а потом и родные, и друзья стали звать меня так. Мне нравится, но Сан Ми всё-таки лучше, – немного подумав, она добавила: – А Ка Ыль ещё лучше. Хочешь, можешь звать меня так.       Хён Джун только кивнул в ответ. И тут же отрицательно помотал головой, чувствуя себя при этом глупее некуда.       – А тебя как на самом деле зовут? – спросила Сан Ми, видя, что он не собирается так же охотно рассказывать ей о себе.       – Ким Хён Джун, – почему-то стесняясь, пробормотал он.       – Ким. Хён. Джун, – перестав болтать ногами, медленно повторила девочка, перебирая в воздухе пальцами, словно наигрывая одной ей слышную мелодию. – Красивое имя. Лучше того, что я придумала. Хотя подходит тебе меньше.       – Обычное имя. Никакое.       – Ты не прав. Не имя украшает человека. Ты ведь старше меня и должен бы это знать, – повторила она и спохватилась: – Кстати, а сколько тебе лет?       – Семнадцать. А тебе? – уже совсем освоился рядом с ней Хён Джун.       – Пятнадцать.       – Сколько?! – ахнул он, вытаращившись на неё.       Он был настолько уверен, что ей лет десять-двенадцать, что, едва придя в себя от услышанного, снова впал в ступор. Какие пятнадцать? Этой солнечной крохе с сачком и яркими лентами в волосах?       Сан Ми сперва испуганно отпрянув, замерла, а потом моргнула и громко расхохоталась:       – А ты думал, сколько?       – Ну… меньше намного, – смущённо буркнул Хён Джун, ругая себя за такую реакцию.       – Обидеться на тебя, что ли… – прищурилась Сан Ми, и он аж подался вперёд, готовый просить у неё прощения, сам не понимая за что.       Но Сан Ми тряхнула локонами и вскочила со скамейки, а Хён Джун едва не схватил её за руку, опомнившись в последний момент.       – Ты куда?       – Пора мне, – пояснила она, поправляя кофточку. – Я и так папе соврала, что задержусь сегодня на сольфеджио, – она легко толкнула его в плечо. – Из-за тебя, между прочим. Чтобы поговорить наконец-то.       – А…       – Ты ведь придёшь ещё? – спросила Сан Ми через плечо, направляясь к воротам, к которым с той стороны медленно подкатывала уже знакомая машина.       – Да.       – Я буду тебя ждать.       «Я буду тебя ждать», – повторял, как мантру, Хён Джун все дни до следующей встречи. Эти слова словно защищали его от косых взглядов в его трущобах, от упрёков вечно недовольной матери и окриков её дружка, перебравшего соджу и решившего вдруг взяться за воспитание «грёбаного дерзкого щенка».       «Я буду тебя ждать» тёплым уютным одеялом окутывало Хён Джуна по вечерам в его каморке и солнечно согревало на рассвете.       Нужно ли говорить, что он едва дотерпел до понедельника. А потом до среды. А потом до субботы. В разлуке он торопил время, а рядом с Сан Ми мечтал, чтобы оно остановилось.       Однако время предательски шло. И встречи у старого фонтана становились всё желаннее для обоих, тянулись всё дольше. И было очевидно, что этого катастрофически не хватает.       Они могли сидеть рядом и молчать, глядя, как птицы возятся в кустарнике, или листать принесённую Сан Ми книгу, или говорить о чём-то – им было неважно. Хён Джунне пытался быть образцом добродетели и манер. Он просто был. Собой. И ему было настолько легко с Сан Ми, что хотелось… жить. Встречаясь с ней, он каждый раз словно пересекал границу, разделяющую их миры, шагал из тьмы на свет, забывая, кто он и чем занимается.       Но время шло, нет, оно бежало, стремительно ускоряясь, и вот уже клёны в сквере стали цвета одежды Нам Сан Ми, а сама одежда теплее. А Сан Ми никогда не унывала. Казалось, она радуется всему: и затяжному дождю, и раннему листопаду, и даже порывам ветра, который, налетев однажды, сорвал с её волос лёгкую прозрачную ленту и унёс в заросли жимолости.       Девочка бросилась было за ней, однако Хён Джун решительно отстранил её и полез в колючий кустарник сам.       – Держи, – протянул он ленту Сан Ми, которая ждала его у края дорожки, безуспешно пытаясь собрать растрепавшиеся волосы на разошедшемся ветру.       Она с благодарной улыбкой потянулась за лентой, но вдруг ахнула, прижав ладонь ко рту.       Хён Джун непонимающе опустил глаза и увидел на своём запястье длинный кровоточащий порез. Рана выглядела устрашающе, хотя на самом деле была неглубокой и Хён Джун её даже не заметил и не почувствовал: он вообще, по счастью, был слабо чувствителен к боли, что позволяло ему стойко выносить ночные «тренировки» и побои, что уж говорить о какой-то несчастной царапине.       Но Сан Ми расстроилась не на шутку. Она засуетилась, бросилась в сторону, к заросшему травой газону, а потом усадила Хён Джуна на скамейку и приложила к ране какой-то мягкий прохладный листок с крупными прожилками.       – Очень больно? – в который раз спросила она, примотав листок к раненому запястью своей ленточкой.       – Да нет, говорю же тебе, – в который раз ответил Хён Джун и добавил, видя, что Сан Ми ему не верит: – У меня болевой порог высокий. Очень. Так что я… – и, не закончив фразу, просто обмер от счастья, когда маленькая тёплая ладошка дотронулась до его щеки.       Нам Сан Ми была сейчас так близко к нему, что он увидел золотистые крапинки в её испуганных глазах, почувствовал запах распущенных волос и кожи, от которой исходил слабый травяной аромат. Как же ему отчаянно захотелось, чтобы время застыло, как и он сам! Захотелось так сильно, что он поморщился от остроты и неисполнимости своего желания.       – Больно, да? – ещё ближе наклонилась к нему Сан Ми, совсем позабыв, что только что спрашивала об этом.       Хён Джун мотнул головой – и его губы коснулись девичьей ладошки, самой серединки, тёплой, нежной и пахнущей травой. Он едва не застонал в эту ладонь от накатившей на него волны противоречивых чувств. Счастья и отчаяния. Блаженства и безысходности. Трепета и леденящего осознания того, что всё это – только короткий миг, украденный у времени. Украденный им – недостойным ни этой радости, ни этой девочки, словно спустившейся к нему с небес.       И, чтобы продлить эти ощущения, переполнявшие его через край, он взял маленькую ладошку в свою и, крепко сжав, пошёл по дорожке, не задумываясь, куда направляется. Какая разница, куда, главное – с ней. Пока можно. Пока у него есть время.       – Ну и какого ж хрена ты это сделал? – в задумчивости растягивая слова, поинтересовался Ким Хёнг Джун, глядя вслед медленно идущей к воротам паре, как будто связанной красной лентой за руки.       – Что именно? – едва слышно отозвался Хо Ён Сэн, привалившись плечом к потрескавшейся вазе, из которой когда-то били струи воды.       Он прикрыл глаза, совершенно не обращая внимания на то, что его белоснежное пальто безнадёжно пачкается о застарелую ржавчину и облупившуюся краску.       – Дурачком не прикидывайся. Тебе, знаешь ли, не идёт, – с досадой скривился Хёнг и небрежно забросил в рот пару сморщенных ягод шиповника, сорванных тут же, на краю поляны. Прожевал, скривился ещё больше и съехидничал: – Тропинку сюда протоптал!       – Что? – удивлённо повернулся к нему Сэн, но увидел только мелькнувший затылок с замысловатой укладкой на рваных прядях: Хёнг Джун шумно полез в кусты жимолости, нимало не заботясь о своём чёрном плаще, тонкую дорогую кожу которого безжалостно царапали оголившиеся на облетевших кустах шипы.       – Сам знаешь, – бросил через плечо Ким, смакуя найденные ягоды, чудом сохранившиеся на ветках, давно облюбованных птицами.       – Не говори ерунду, – выпрямился Сэн, даже не подумав отряхнуться. Он стоял, засунув руки в карманы пальто и терпеливо ждал, пока изрядно потрёпанный Хёнг Джун не выберется из зарослей обратно на дорожку, отведя душу (Ён Сэн даже улыбнулся этой своей мысли) полусухими терпкими ягодами.       – Я-то, может, ерунду и говорю, а вот ты её творишь, мой недальновидный, но чертовски сентиментальный друг, – Ким скользнул равнодушным взглядом по своему испорченному плащу и наконец перестал делать вид, что ягоды занимают его больше, чем предмет разговора, который он сам же и начал. – А ты не боишься, что он об этом пожалеет? Вот об этом, что ты устроил? Ведь устроил же, ну сознайся, а? – и, дождавшись тихого вздоха, удовлетворённо продолжил с большим напором: – Ты, добродетельный и человеколюбивый наш, не боишься, что ему будет больно?             – Не боюсь, – покачал головой Сэн, глядя на опустевшую дорожку, по которой ветер гонял опавшую листву и жухлые травинки. – Об этом он никогда не пожалеет, – и, помолчав, тихо добавил: – Но больно ему будет.