Solo

      Сравнительно недавно       Он всегда выживал. Всегда. Как ему это удавалось, знал, наверное, только Будда. Или Христос. Или кто там есть вообще…       Ким Хён Джун не верил ни в одного из них. Он вообще ни в кого и ни во что не верил: так было проще. И легче. Не нужно рвать душу, анализировать, на что-то надеяться и мучиться от сомнений и всех этих бесполезных тупых вопросов типа «что было бы, если?». Да ничего бы не было, разве не ясно? То-то и оно! Ну и к чему всякой хренью страдать?       Хренью он считал буквально всё на свете, включая чужие жизни, которыми играл без зазрения совести. Не распоряжался, нет: этим занимались другие, его неизвестные заказчики. А вот играл – это да. Потому что способ исполнения заказа всегда выбирал сам, не особо заморачиваясь и церемонясь. Ради чего, спрашивается? Иногда, правда, его посещало странное, неприятное чувство, что его жизнью тоже кто-то играет. Кто-то невидимый, всесильный, неизменно стоящий за плечом и подталкивающий к тому или иному шагу или решению. И тогда Хён Джун бесился и назло самому себе и тому самому невидимому вытворял такое, что его заказчики – не лично, конечно: с ними он никогда не встречался – приходили в ужас от цинизма и хладнокровия, с которыми исполнялся заказ. В ответ на доходившие до него слухи Хён Джун только молча хмыкал: а, собственно, почему бы и да?       Кому какое дело? Рядом с ним не было никого, кто мог бы его устыдить, усовестить или, как это принято говорить, направить на путь истинный. Ха! Поздновато уже. Вы, господа, все опоздали. Лет так на… А кто бы знал, на сколько. Может, на целую жизнь. А вообще – плевать!       Хён Джун пошевелил плечами, которые начали затекать, раздражённо отстегнул ремень безопасности, брякнувший замком о дверь, и с хрустом подвигал руками, разминаясь, насколько позволяло водительское место его приземистого компактного спорткара. Мельком глянул на приборную панель – ничего, уже скоро.       В очередной раз ему вскользь подумалось о том, что на заказы стоило бы выезжать на какой-нибудь менее приметной тачке. Спустить разочек гонорар на безликую колымагу с надёжными кишками – и всего делов… Да вот ещё! Свою жизнь он не ценил ровно настолько же, как и любую чужую. Тем более – мысли пошли по кругу – он всегда выживал. А жалеть о нём было просто некому.       Свою мать Хён Джун не помнил. Вернее, помнил, но весьма смутно. Так бывает, когда много лет настырно и довольно успешно, надо сказать, заставляешь себя забыть. До такой степени, что, окажись он сейчас на общественном сеульском кладбище, где не появлялся со дня похорон, и место не нашёл бы, даже если бы захотел. А он не хотел. И образ матери, крайне редко возникавший в мыслях, становился для него всё более далёким и размытым, мелькавшим в затухающей круговерти дешёвых лекарств, запаха сигарет, обречённости и смерти.       Отца Хён Джун не знал. Вернее, знал, но не желал знать. Видел один раз, говорил с ним пару минут – хватило, чтобы захотеть стереть того из памяти. Главное – вовремя канал переключить, если вдруг не повезёт…       Всему, что он умел, чем зарабатывал на жизнь, его научили мужчины матери. Бесконечная череда жилистых татуированных рук, от которых он постоянно получал оплеухи, и одинаковых лиц, ни одно из которых он не помнил. Причём, в отличие от биологических родителей, память тут была весьма милосердна: встреть он сейчас кого-нибудь из этих головорезов, не узнал бы ни в жизнь. Хотя, на самом деле, должен быть им благодарен. Они учили его тому, что умели сами. От скуки, ради развлечения или чего другого – какая разница. Учили стрелять на задержке дыхания. Водить тачки и мотоциклы так, словно едешь в последний раз, вообще не касаясь земли. Драться в кровь, по-звериному, сохраняя при этом ясный разум и концентрацию. Владеть холодным оружием, как своими собственными руками. Ненавидеть благополучный мир чеболей и блестящую мишуру этого недосягаемого мира.       Ким Хён Джун был старательным учеником и во всём преуспел. Кроме ненависти. В нём её не было. Как не было и любви. Пустота. Отточенное годами равнодушие, которое завистники считали цинизмом и хладнокровием, а самого Хён Джуна – безбашенным ублюдком с девятью жизнями. Хотя некоторые, кто был поумнее, называли это всё отсутствием инстинкта самосохранения.       Может быть.       Может быть, именно поэтому Хён Джун сейчас сидел средь бела дня в приметном спорткаре на оживлённой улице Каннама, залитой полуденным майским солнцем, поджидая свою очередную жертву.       Оставалось минут пять. Совсем недолго. И, убивая эти щёлкающие на таймере хронометра минуты, Ким Хён Джун с терпеливым равнодушием смотрел по сторонам. Его взгляд лениво скользил вслед за странными мыслями, которые сегодня отчего-то словно ополчились против него, грозя выбить из колеи. Пустой номер. Это ещё никому и ничему не удавалось.       Прохожие спешили по своим делам, улыбались, разговаривали... До них Хён Джуну не было абсолютно никакого дела. А тех, на кого ему было не наплевать, можно было пересчитать по пальцам одной руки. И то было бы многовато. Он коротко усмехнулся и посмотрел на пистолет у себя на коленях, по которому небрежно барабанил этими самыми пальцами, мельком подумав, не стоит ли ещё разок проверить глушак. Не стоит.       А когда вновь поднял глаза – ощутил током прошедшее знакомое напряжение в теле, как перед прыжком с обрыва в воду: вот он! Минута в минуту, как и предполагалось.       Вдоль улицы к пешеходному переходу, недалеко от которого припарковался Ким Хён Джун, приближался молодой парень, со вкусом одетый, с полуулыбкой превосходства на красивом холёном лице и баснословно дорогим смартфоном, который небрежно прижимал к уху, слушая кого-то и снисходительно кивая. Но у светофора он явно увидел кого-то на противоположной стороне дороги, опустил руку и расцвёл так, словно на него разом снизошли все блага мира.       Хён Джун хмыкнул, повернул голову вслед за его взглядом и почувствовал холодок, пробежавший противными струйками по спине. Этого не может быть. Этого просто НЕ МОЖЕТ быть!       Он тряхнул головой и зло сцепил зубы: не сейчас! Нужно закончить дело. Остальное – потом.       Опустив боковое тонированное стекло и краем сознания удивившись, почему у него не дрожат руки, Хён Джун отсчитал секунды до громкого приглашающего сигнала на пешеходном переходе, а потом практически одновременно с ним нажал на курок.       Понимание пришло несколькими мгновениями позже.       На истёртой зебре на прогретый солнцем асфальт упали двое: тот самый парень и спешившая ему навстречу девушка, которой тот так обрадовался. Их одновременно отбросило друг от друга, а светлая одежда обоих окрасилась кровью.       Визг тормозов, крики, сумятица – вовсе не это занимало внимание Ким Хён Джуна. Окаменев, он неотрывно смотрел на раненую девушку, потерявшую сознание, и пытающегося подползти к ней в последнем усилии парня, по левой стороне груди которого быстро расползалось багровое пятно.       Дело сделано, пора было валить, но Хён Джун всё никак не мог заставить себя шевельнуться и повернуть ключ зажигания.       Потому что он узнал эту девушку. А ещё потому, что выстрелов было два.