Истории Великой войны

Пьер Легрен очнулся в своей квартире. Он лежал на старом, потрёпанном веронском диване с мокрым платком на лбу, который был на ощупь таким холодным, будто его выжали из самой Сены. Головная боль пульсировала, словно внутри его черепа устроили забег курьеры, спеша донести важные новости о новой войне. — Что случилось? — спросил он, морщась и потирая висок. — Говорят, вы устроили дебош в кафе, — ответила мадам Сесиль, стоя у двери с чуть осуждающим, но заботливым взглядом. Её голос был мягким, но в нем чувствовалась скрытая угроза. — Трактирщик вас угомонил, да потом сжалился и доставил домой. — Дебош, говорите? — Легрен поднялся и сел на диване, отбросив платок в сторону. — Да что там было особенного? Я всего-то объяснял, как турки собираются объединиться с немцами, чтобы завоевать Марсель и превратить его в новую османскую гавань. Мадам Сесиль вздохнула, скрестив руки на груди. — У вас каждый день новая война. Сегодня немцы с турками, а вчера вы уверяли, что Прованс собирается атаковать Лангедок, чтобы стать единственной винодельческой провинцией в империи. — Но это же правда, мадам! — Пьер принял страдальческое выражение лица, как будто сам был дипломатом, пытавшимся спасти Южную Францию. — И не говорите, что вы не знали, что лангедокские вина — просто подделка! Они давно заимствовали рецепты у нас, провансальцев, а потом выдают это за своё. Международный заговор, мадам, если хотите знать. Я-то знаю — когда служил в крепости, там один капитан рассказывал... — Капитан? — переспросила она, с лёгким сарказмом. — Да, капитан Таланьяк. Однажды он пытался убедить нас, что французские вина — лучшее, что можно предложить врагам на мирных переговорах. «Никто не делает вино, как мы!» — говорил он. И я ему верю, мадам. Вино, как и сапоги, должно быть крепким. А эти ваши автомобили... вот утром я вам говорил, что эрцгерцог в автомобиле-то и был убит! Кто же поедет в таком ненадёжном механизме? — Вы утром много чего говорили, месье Легрен, — прервала его мадам Сесиль. — И трактирщик Ксавье вас, судя по всему, уже утомился слушать. А потом и вовсе решил вас выдворить с помощью кулаков. — Ксавье? — Пьер задумался, почесав затылок. — Да он старый друг, просто у него своя манера общения. Знаете, однажды в Лоди он как-то раз... Да не важно. Где я сейчас? Сколько прошло времени? — Сейчас половина второго дня, месье. Уже обедать пора. Услышав про обед, Легрен, словно очнувшись от долгого сна, быстро вскочил, схватил пальто с вешалки и ринулся к выходу, не обратив никакого внимания на оставленный мокрый платок. — Куда это вы так спешите, месье Легрен? — успела спросить мадам Сесиль, прежде чем он исчез за дверью. — Обедать, мадам! Обед — дело святое, как говорит мой друг капитан Таланьяк! В последний раз я ел в одном заведении в Ломбардии, и они подали мне такую говядину, что я, пожалуй, мог бы вести переговоры с турками не хуже Франца Фердинанда! И с этими словами Легрен выскочил на улицу, будто его ждал не обед, а великая дипломатическая миссия. На улице его встретил привычный гомон Марселя. Солнечный свет пробивался сквозь дымку над крышами, заливая город тёплым, немного пыльным светом. Небо, хотя и было слегка хмурым, не предвещало ничего плохого. Ветер доносил запах солёного моря с гавани, смешанный с ароматами рыбы и портовых складов. Город жил, как всегда, но Легрен чувствовал некую тревогу в воздухе. Сегодня люди молчали больше, чем обычно. Словно что-то ожидали. Едва Легрен свернул на бульвар Канебьер, как прямо перед ним резко выскочил автомобиль. Громыхая по булыжной мостовой, он с оглушительным ревом промчался вперёд, направляясь в сторону здания Сената. Железный монстр с рёвом пронёсся мимо, оглушив его и выбросив ему в лицо пыль и запах бензина. Лошади на обочине взбесились, шарахнувшись в стороны, а прохожие замерли, боясь, что чудовище свернёт и на них. — Вот ещё одна новинка, — пробормотал Пьер, покачав головой. — Скоро все пересядут на эти грохочущие повозки. Люди вечно ищут себе неприятности. Если раньше тебя могли сбить лошадью, то теперь так и вовсе железной коробкой с мотором. К чему такие инновации, мадам Сесиль права, война, значит, скоро. Он ускорил шаг, обойдя остановившийся трамвай, и вскоре оказался у знакомого газетного киоска, где толпились люди. На первой полосе газеты «La Provençale» снова трубили о бедах мира: убийство эрцгерцога, Венгрия в трауре, войны на пороге. Толпа обсуждала новости, будто от этого зависела судьба всей страны. Но Легрен не задержался. Газеты — это прекрасно, но кофе куда лучше помогает понять мир. Вскоре он оказался в старинных улочках порта, где запах моря и рыбы заполнил воздух. Трактир «Виллиам» уже гудел голосами, и сапожник с наслаждением толкнул дверь. Внутри было шумно и весело, как всегда бывает к обеду. Рыбаки, ремесленники и торговцы, которые не очень любили газеты, зато любили обсуждать их заголовки, уже расселись за столиками, громко разговаривая о последних событиях. Ксавье, хозяин заведения, как обычно, стоял за стойкой и протирал бокалы с таким вниманием, словно в них был зашит какой-то магический смысл. — Приветствую, Ксавье! — воскликнул Легрен, снимая шляпу и направляясь к своему любимому столику. — Как всегда, налей мне кофе, а то голова кругом от всех этих новостей. Трактирщик поднял голову и, привычно окинув сапожника взглядом из-под густых бровей, протянул: — Ты, сапожник, опять новости обсуждаешь? Недостаточно на сегодня? — спросил он, наливая кофе. — Все только и говорят про этого эрцгерцога. Ну и пусть говорят. Нам что до этого? — А что нам остаётся? — усмехнулся Легрен, забирая свою чашку. — Тебе-то легче: твоя работа — бокалы тереть. А мы, простые люди, должны же хоть как-то разбираться в политике, чтобы когда-нибудь подойти к императору и сказать: «Слушайте, ваше величество, у меня пара идей для вашего кабинета!» — Тут Легрен усмехнулся и добавил: — А то ведь, глядишь, скоро начнётся сезон охоты на государственных деятелей. Могу представить таблички: «Охотничий сезон на императоров открыт с мая по октябрь!» Толпа рядом засмеялась, и один из рыбаков подхватил: — Да уж! Только и остаётся выбрать, кого первым загнать: эрцгерцога или нашего? Говорят, его тоже уже примеривают. — Не ровен час, — добавил один мужчина с лузитанским акцентом, — наш государь давно строит себе бункер на случай, если ему вздумается спрятаться от всех этих дел. Только вот боюсь, не поможет ему его бункер, если в него въедет такой автомобиль, как тот, что чуть нас по пути сюда не сбил. Легрен засмеялся вместе с остальными, но потом вдруг серьёзно сказал: — Война будет, господа! Императоры не простят этого! Им не позволят вот так умирать на улицах! Вон тот же Фердинанд: кто бы мог подумать, что его конец будет таким! А ведь говорят, что он любил автомобили! — Пьер махнул рукой в сторону двери. — Теперь уж точно убедился, что автомобили — зло. Вот вам и доказательство. Ксавье, который всё это время стоял, вытирая бокалы, усмехнулся и присоединился к разговору: — А может, императоры давно мечтают о том, чтобы их наконец отправили на покой? Вон я, трактирщик, давно жду, когда смогу все эти бокалы разбить, а не тереть их каждый день. Но пока, как видишь, никто мне такой возможности не даёт. И что-то я сомневаюсь, что у нашего императора хватит духу начать что-то вроде войны. Видали мы таких смельчаков, что сперва на словах готовы весь мир завоевать, а потом испаряются. Легрен нахмурился, словно глубоко задумавшись. — Ты не понимаешь, Ксавье, — серьёзно сказал он. — Императоры не могут просто так на покой. Они ведь как мы с тобой: если ничего не делать, то они утратят вкус жизни. А ещё хуже — начнут пить вино, а потом станут философствовать, как я! Толпа разразилась хохотом, но Легрен продолжил: — Вот что я вам скажу! Когда наш император наконец возьмётся за этих негодяев, я буду первым, кто возьмёт ружьё и отправится его защищать! За государя императора Филиппа Четвёртого! Толпа гудела от одобрения, хотя многие явно смеялись над Легреном, его воинственными речами и абсурдной философией. Даже Ксавье, хоть и не подал виду, едва удержался от улыбки. — А ты, сапожник, ружьё-то хоть раз держал в руках? — усмехнулся Ксавье. — Или тоже будешь махать им, как этой тростью, а? Толпа захохотала снова, но Легрен не собирался отступать. — Ружьё, трость — всё пойдёт в ход! — горячо ответил он. — Лишь бы защитить нашего государя! Мы, простые люди, должны драться за правду! Если не мы, то кто? — А то, что ты дрался с трактирщиком, не считается? — с улыбкой вставил один из рыбаков, подмигнув Ксавье. — Важно не то, что было, — важно, что будет! — воскликнул Пьер. — Мы ещё покажем, на что способны! Только бы трактир цел остался! Ксавье только покачал головой, ставя перед ним очередную чашку кофе: — Ты прав, Легрен. Главное — это не потерять трактир. А уж войны, императоры и все эти дела пусть подождут до завтра. Толпа в трактире становилась всё более шумной, и обед был в самом разгаре. Каждый за столами считал своим долгом внести свою лепту в обсуждение последних мировых событий, словно был не рыболовом или сапожником, а каким-то советником при императорском дворе. — Да что уж тут, — воскликнул кто-то за соседним столом, стукнув кружкой о стол, — сразу было ясно, что с этими сербами дело мутное. У турок Ливию отобрали, а теперь вот и за эрцгерцогов взялись! — Да вы всё на сербов валите, — вмешался другой голос, — а как насчёт немцев? Эти ребята по-настоящему умеют войны развязывать! Глядишь, и от нашего государства клочок земли оттяпают, если мы не ударим первыми. Легрен, хлебнув кофе, не мог удержаться от вмешательства: — Ах, господа, вы и сами не знаете, о чём говорите! Война — это вам не ружьями размахивать! Тут мозгами шевелить надо! — Он стукнул себя пальцем по виску, словно раскрыл тайну всех военных побед. — Вон, думаете, почему эрцгерцога подстрелили? Да потому что у него мозги были в автомобиле, а не в голове! Толпа засмеялась, и один из ремесленников с усмешкой вставил: — Ну, Легрен, ты, поди, и план нападения на Ливию сам разрабатывал, да? — Ещё бы! — серьёзно подхватил сапожник, подняв палец в воздух. — Вот только наша армия всё ещё думает, что мы живём в каком-то другом веке. Легионы у них, видите ли, те же самые, что и при Цезаре. Словно ждут, что гладиаторы из песков вылезут! А турки, между прочим, уже пароходы строить научились! — Ага, и вместо щитов у них бронемашины! — засмеялся кто-то из глубины зала, подхватывая абсурд. Толпа хохотала, но Легрен не собирался останавливаться: — Вы смеётесь, господа, а ведь это серьёзно! Армия наша как старый башмак — скрипит на каждом шагу! А надо быстрее быть, умнее! Война с турками — вот был урок! Мы всё по старинке с легионами, а турки уже самолёты строят, говорят, скоро и воздух контролировать начнут! — Ага, — послышался голос из угла трактира, — ещё чуть-чуть, и турки в облаках засады устраивать будут! Легрен, несмотря на смешки, продолжал, не теряя энтузиазма: — Может, и не в облаках, но техника — вот наше будущее! Я бы роты автомобильные создал! Пусть турки пылятся на своих верблюдах, а мы по фронтам на стальных конях! Один выстрел — и полармии врага под колёсами! Видели бы они такое — сами бы сбежали, как от чумы! Ксавье, скрестив руки на груди и улыбаясь в усы, подбросил: — Погодь, Легрен, а где это ты столько автомобилей наберёшь? Или хочешь с сельхозярмарки все тракторы в армию загнать? — А что? — подхватил Пьер, глаза его заблестели от воображаемого триумфа. — Я бы тракторы на фронт отправил! В Ливии-то нас обошли не потому, что мы с саблями бегали, а потому что они по проводам говорить научились! Телеграфы у себя поставили, вот и вся война! Мы пешком идём, а они — на поездах! — А может, им ещё и рельсы золотом проложить? — ехидно заметил кто-то из зала. — Тогда точно весь мир завоюют! Легрен не сдавался, его лицо раскраснелось от вдохновения: — Не смейся, друг мой! Нашим солдатам не в сапогах маршировать надо, а на автомобилях лететь! Одна рота — и весь фронт наш! Да будь у меня шанс, я бы возглавил такую атаку! — И на кого ты воевать-то собрался? На сербов или на турок? — хмыкнул один из рыбаков, кивая на трактирщика. — Да какая разница! — не унимался Легрен, махнув рукой, словно лично командовал армией. — Хоть на сербов, хоть на турок, хоть на немцев! Главное — за государя нашего! За императора Филиппа Четвёртого! Всё это братия — одни и те же враги. Вот увидите, они скоро сюда пожалуют! А мы, как всегда, будем сидеть и ждать, пока гром грянет. Ксавье, наблюдая за кипящими страстями, решил подлить масла в огонь: — Легрен, ты уж коли армию реформировать собрался, не забудь, что у нас войска ещё с тех времён, когда римляне дороги строили. Глядишь, и римлян назад позовём! Толпа снова расхохоталась, а один из гостей подхватил: — Вон, римляне тоже в Ливию ходили! Видишь, Легрен, ничего не меняется. Может, и императоров тоже оттуда возьмём? Пьер, решив поставить жирную точку, решительно стукнул кулаком по столу: — В том-то и дело! Мы вечно опаздываем! Как можно сидеть спокойно, когда кругом революции да мятежи? Я бы пошёл и сражался, если бы ружьё дали! Да и не мешало бы императора поддержать! За государя, за императора! Толпа снова загудела, одобрительно кивая. А кто-то с другого конца трактира крикнул: — Легрен, да ведь ты сам говорил, что ружья тебе не по душе! Тебе автомобили подавай! — Верно! — крикнул в ответ Пьер, не смутившись ни на секунду. — Пусть тракторы готовят! Кто быстрее — тот и прав! За императора, господа! Ксавье, наклоняясь к Пьеру, ухмыльнулся и тихо пробормотал: — Главное, Легрен, чтобы трактир наш после твоих речей цел остался. А то с твоими автомобильными ротами мы и на обед не успеем! Толпа снова рассмеялась, но Пьер лишь гордо поднял голову и, допивая свой кофе, произнёс: — А трактир всегда цел останется, Ксавье! Вот запомни: пока такие как я за императора сражаются, всё будет в порядке! Толпа в трактире продолжала шуметь, подхватывая шутки Легрена, раздувая разговоры о мобилизации, тракторах и войне в громкое возбуждение. Казалось, что сам дух патриотизма, хоть и с явной долей абсурдности, начал проникать в зал. Кто-то весело стучал кружкой по столу, кто-то уже вскидывал руку, будто находился на трибуне перед воинственной армией. — Да здравствует император! — внезапно выкрикнул Пьер, поднимаясь со своего места, будто это была не старая скамья в трактире, а трибуна перед войсками. — Что мы тут сидим? Давайте покажем, что жив ещё дух настоящих французов! Да здравствует император Филипп Четвёртый! — Да здравствует император! — подхватило несколько голосов с разной степенью энтузиазма, подогреваемой не столько патриотизмом, сколько вином и пивом. Один из рыбаков, вдохновлённый речами Легрена и, вероятно, обильным количеством выпитого, вскинул руку и начал запевать какую-то старую патриотическую песню, которую даже сам, казалось, плохо помнил: — О, император наш славный, веди нас в бой! — Веди нас в бой! — подхватил Пьер, окончательно войдя в роль предводителя. — Пойдём маршировать за императора! — Пойдём! — гулко подхватил кто-то из глубины зала, поддерживая волну воодушевления, которое распространилось по трактиру. Недолго думая, Легрен первым выбежал на улицу, за ним ринулась небольшая толпа — два рыбака, несколько ремесленников и даже один торговец, который, похоже, просто решил «поддержать компанию». Становясь плечом к плечу, они начали чеканить шаг по булыжным улицам Марселя, распевая что-то на ходу придуманное: — Император Филипп — наш герой, в бой мы идём с тобой! — громко пели они, хоть и не совсем попадая в такт и явно не зная, что делать дальше. На тротуарах люди замирали, глядя на этот необычный процесс, который больше напоминал уличный карнавал, чем настоящий марш. Кто-то посмеивался, кто-то удивлённо качал головой, наблюдая, как эта разношёрстная группа, перепутывая слова, размахивает руками и чеканит шаг. Постепенно к ним стали присоединяться любопытные прохожие, но вот беда — к процессии приближался наряд жандармов, явно привлечённый шумом. — Ого, да тут целый легион собрался! — с насмешкой заметил один из жандармов, останавливаясь перед группой. — Вы что, на парад? Пьер, воодушевлённый собственной идеей и поддержкой своей «армии», повернулся к жандармам и, махая руками, громко заявил: — Мы маршируем за императора Филиппа Четвёртого! Готовы в бой за империю! — Ну что ж, маршируйте, да только прямиком в участок, — спокойно ответил жандарм, обменявшись взглядами с товарищами. — Патриотов у нас много, но вот таких шумных давно не встречали. Толпа разом притихла. Даже самые ярые участники «шествия» начали переглядываться с неуверенностью. Но Легрен не собирался отступать. Его дух патриотизма не знал пределов. — Это что же, арест за патриотизм? — воскликнул он, искренне возмущённый. — Это арест за шум и беспокойство в общественном месте, — невозмутимо продолжил жандарм. — И за то, что вы явно перебрали с вином больше, чем того требует ваш долг перед императором. Пойдёмте с нами. Один за другим, участники «патриотического шествия» начали отступать. Кто-то смущённо улыбался, делая вид, что всё это была лишь шутка, а кто-то, как Легрен, держался до последнего, будто на его плечах лежала судьба империи. — Я требую аудиенции у императора! — выкрикнул Легрен, когда его уже вели под пристальными взглядами прохожих. — Он должен знать, что мы готовы сражаться за него! — Приведём, приведём, — с усмешкой ответил жандарм. — Начнём с начальника участка, а там, глядишь, и до императора доберётесь. Так и закончился «марш во славу императора Филиппа IV». Легрен и его небольшая «армия» оказались под стражей, но, по крайней мере, их дух не был сломлен. Улицы Марселя быстро вернулись к привычной суете, а патриотическая песнь растворилась в общем шуме города.