Истории Великой войны

— Слышали новость? Убили эрцгерцога д’Эсте, месье! — сказала мадам Сесиль. Она так привыкла к тому, что месье Легрен поздно встаёт, что успела сварить ему кофе лишь к тому моменту, когда он уже спустился по лестнице в гостиную. Пьер Легрен несколько лет тому назад, после того как медицинская комиссия признала его негодным по состоянию здоровья, ушёл с военной службы и теперь промышлял сапожным ремеслом. Свою мастерскую он открыл пятнадцать лет назад, и с тех пор она по праву считалась одной из лучших во всём Нотр-Дам-дю-Моне. — Какого д’Эсте, сударыня? — спросил Пьер, отпивая кофе. — Я знаю двух людей с такой фамилией. Один, Андре, работает в аптекарском магазине. Однажды по ошибке выпил жидкость для роста волос — и ничего, вроде бы, только лысину себе ещё больше спалил. А ещё есть Франческо д’Эсте, моденец, что в банке трудится. Обоих ни чуточки не жалко, если честно. — Нет, сударь, эрцгерцога Венгерского Франца Фердинанда. Того, что с мадьярским же премьер-министром поссорился. Того толстого, набожного... — Дева Мария! — вскричал Легрен. — Вот те на! А где это с господином герцогом приключилось-то? — В Сараеве, сударь. Из револьвера застрелили. Ехал он со своей эрцгерцогиней в автомобиле... — Скажите на милость, мадам, в автомобиле! Конечно, венгерский эрцгерцог может себе это позволить. А наверное, и не подумал, что автомобильные поездки могут так плохо кончиться. Да ещё и в Сараеве! Сараево, сударыня — это в Боснии город. А подстроили это, видать, турки. Мстят за то, что мы у них и Ливию теперь отняли... — Извольте, сударь. Какие ещё турки? В таком случае они бы на губернатора нашего нацелились бы. — И то верно. Слышал, что губернатор боснийский, месье Потиорек, с самими бошняками, нехристами, не любит церемониться. Вот какие дела. Эрцгерцог, значит, приказал долго жить. Долго мучился? — Тут же помер, месье. Известно — с револьвером шутки плохи. Недавно у нас в Лоди один господин забавлялся револьвером и перестрелял всю семью, да ещё швейцара, который пошёл посмотреть, кто там стреляет с четвёртого этажа. — Что и говорить, мадам, от револьвера, как и от автомобиля, лучше держаться подальше. Вот смотрите: всего два револьвера и двое мертвецов — у нас и у эрцгерцога. А в чём тут разница? Разве что один в Сараево, а другой в Лоди, а толку-то? У каждого свои счёты. — Да, странные нынче дела творятся, — покачала головой мадам Сесиль, убирая пустую чашку. — Люди, похоже, совсем рассудок потеряли. — Оно так и бывает, мадам. Когда господа наверху делят мир, простой люд на земле теряет голову. Чего только не придумают ради власти! — Легрен, закончив завтрак, уже натягивал сапоги и искал котелок. — Вот, к примеру, когда я на военной службе был, в Славонии одно было дело, в Илоке. Это самая восточная наша крепость, дальше неё — «не пошлют», как в одной поговорке говорится. Перед ней — Дунай, а за ним — уже Венгрия. Слышали, что в Паланке пехотинец застрелил капитана. Пришёл в канцелярию и говорит: «Мне нужно говорить с капитаном». Ну, капитан вышел, сказал ему, что отпуска не будет. А солдат взял ружьё и — бац! Прямо в сердце! Пуля насквозь его прошила, и в придачу чернила разлились по всем бумагам в канцелярии. Прям беда! Чернила, конечно, жалко. Бумаги, наверное, важные были, а что капитан... Ну, капитанов много. Мадам Сесиль ахнула, прикрыв рот рукой. — А что стало с тем солдатом? — На помочах повесился, — пожал плечами Легрен. — Помочи-то не его были, у тюремного сторожа выпросил. Сказал, штаны спадают. А что? Это проще, чем ждать расстрела. Сторожа, конечно, разжаловали, но он и не досидел свои шесть месяцев, сбежал в Швейцарию, теперь там в какой-то церкви проповедует. Вот и скажите потом, что мир не сошёл с ума. — Ох, месье, — покачала головой мадам Сесиль. — Да, что-то с этим миром неладно... — А оно когда было ладно? Взять того же эрцгерцога — думал небось, что раз в автомобиле, так ничего ему не грозит. А тут — бац, и привет! Впрочем, это дело привычное. Вы ведь помните господина Люккени, который напильником покойную нашу императрицу проткнул? Он ведь тоже к ней подошёл как к простому человеку. Вот и верьте после этого людям. Легрен усмехнулся и поправил котелок на голове. — Да, мадам Сесиль, жизнь пошла чудная. С той поры ведь ни один член императорской семьи не ходит гулять пешком. Вы вот ещё увидите: они доберутся и до венгерского короля, и до русского царя с царицей и даже, не дай Бог, до нашего императора. В трактире недавно один господин мне говорил: «Придёт время — эти императоры полетят один за другим». И знаете что? Он не заплатил за своё пиво, так трактирщик позвал полицию, а тот этому трактирщику оплеуху дал, и полицейскому ещё две. Да что тут скажешь? Потом его увезли, конечно. Очухаться. Мадам Сесиль усмехнулась, слушая его истории, которые, несмотря на свою абсурдность, как-то забавляли. — Ну что ж, сударь, вы правы. Хотя мне вот кажется, что и сапоги когда-то казались новинкой. А теперь — попробуй без них! — с лёгким смешком отозвалась она. — Сапоги-то, мадам, другое дело! — возразил Легрен, нахмурившись. — Это не блажь какая-то модная. Они на века, а не на пару месяцев, как ваши автомобили, что поломаются на первой же кочке. Он бросил быстрый взгляд на часы и почесал затылок. — Ладно, пойду сперва в «Виллиам». Кофе там не лучше вашего, но поговорить есть с кем. Если придут брать ботильоны, за которые месье Леру взял задаток, скажите, что на подошве клей ещё не засох, брать нельзя, а то ноги застудит. Ключ оставьте у привратницы. Легрен накинул пальто, поправил котелок и вышел, оставив мадам Сесиль со своими мыслями. Та только вздохнула, глядя ему вслед. — Упрямый, но добрый человек, — прошептала она, улыбнувшись себе под нос. Через минуту месье Легрен, опираясь на трость, вышел на улицу Обань. Утро было тёплым, но слегка затянутое туманом — Марсель часто встречал утро подобными серыми покровами, пока солнце не прогонит их своими лучами. Коричневатая дымка от труб домов сливалась с серыми стенами зданий, придавая городу слегка пыльный вид. Однако сам месье, как всегда, не обращал на это особого внимания — его настроение было на удивление бодрым. Он свернул на Вакон, где ему встречались знакомые прохожие, отдавая почтение сапожнику, чья мастерская пользовалась уважением в районе. Легрен вежливо кивал, но мысли его уже были где-то на свежем утреннем кофе и беседе в любимом кафе. Вскоре он оказался на улице Королевы Елизаветы, которая ранее была известна как Набережная. После трагической гибели супруги императора городская мэрия поспешила переименовать одну из крупнейших улиц города. Легрен только хмыкнул при мысли о том, как быстро меняются названия улиц в честь павших аристократов, тогда как простых людей редко кто вспоминает. Здесь начинался Вьё-Пор — «Старый порт». Окружённый известняковыми скалами, он всегда был естественным образом ориентирован на Средиземное море. Чуть поодаль от Старого порта начинался Канебьер — «Елисейские поля Южной Франции», главная улица столицы, идущая до квартала Реформ и здания Сената. Сам порт никогда не менялся: рыбаки, как и веками ранее, отправлялись на рассвете с сетями, чтобы вернуться к пробуждению города с уловом. Легрен любил эту часть Марселя. Здесь жизнь кипела по-настоящему, здесь был дух города — не в дворцах и не в политике, а в этих простых людях. Он взглянул на древние форты Святого Иоанна и Святого Николая, возвышающиеся по обе стороны залива, и задумался о том, сколько изменений видели эти старые камни. Мыс Фаро, на котором расположилась резиденция императоров, казался чем-то чуждым для Пьера — он всегда больше ценил простоту. Гулять по этим местам было приятно в любое время дня. Утро в порту было полным жизни, днём — суета морских дел, а вечером здесь можно было наблюдать самый красивый закат. Но Легрен редко задумывался о красоте. Для него это место означало стабильность и простоту, те самые вещи, которых, как он считал, не хватало в современном мире, полном технологий и политических интриг. Кафе «Виллиам» — одно из тех неприметных, но уютных мест в Старом порту, куда местные заходили по утрам за чашкой кофе и парой свежих слухов. Когда месье Легрен вошёл, он увидел только одного посетителя, который, погрузившись в чтение свежего выпуска «Провансальца», неспешно пил кофе. За стойкой, как всегда, стоял Ксавье, хозяин заведения, и как всегда протирающий бокалы. Легрен усмехнулся про себя: сколько раз он приходил в это кафе, и каждый раз застает Ксавье за этим занятием, словно чистка бокалов была его жизненной миссией. Он брал бокал, прищуривался, смотрел на свет, подышал на него и начинал тереть. Пьер иногда думал, что, если бы бокалы могли говорить, они бы умоляли его остановиться. Но это было частью неизменной рутины кафе, что придавало этому месту особую атмосферу. — Утро доброе, сударь, — кивнул Легрен, снимая шляпу и направляясь к стойке. — Налейте мне как обычно. Ксавье поднял глаза, взглянул на него сквозь густые чёрные брови и пробурчал что-то невнятное. Он налил чашку лунго, и пока кофе варился, Легрен решил перекинуться парой слов с трактирщиком , хоть и знал, что тот был не из любителей разговоров. — Ну и наделали в Сараеве делов! — начал Пьер, облокотившись на стойку. — В каком ещё Сараеве? — лениво ответил Ксавье. — В трактире в Ле Панье, что ли? Там драки каждый день. Ничего нового. — Да нет же, месье, в боснийском Сараеве. Там венгерского эрцгерцога Фердинанда застрелили. Ну как, что скажете на это? Ксавье закурил трубку и спокойно ответил: — Я в такие дела не лезу. Нынче политика — дело гиблое. Я трактирщик, ко мне приходят, требуют налить — я наливаю. А что там в Сараеве, Ливии или с эрцгерцогами — мне всё равно. Моё дело маленькое. Поставив перед Легреном чашку, он добавил: — Всё это пахнет Сен-Маргеритом. Пьер отхлебнул кофе и кивнул. — Ну что ж, уважаемый, но потеря всё же немалая для венгерской короны. Приказал долго жить их эрцгерцог, и не успел короноваться. Не дождался, когда станет королём. — Да уж, — встрял другой посетитель, не отрываясь от газеты. — Потеря серьёзная. Фердинанда не заменишь каким-нибудь болваном. Оттого и в Будапеште чёрные флаги вывесили. Сербы дело натворили. — Ошибаетесь, сударь, — возразил Легрен, поднимая палец. — Это всё турки! Они за Ливию и Боснию взъелись. Проиграли два года назад войну и теперь решили отомстить через нас венгерцам. Вот вам и вся политика. Турки всегда так поступают, когда теряют что-то важное. Он изложил свою версию событий с такой уверенностью, словно сам был участником тех самых интриг, а не просто сапожником: в 1912 году турки проиграли войну с Сербией, Болгарией и Грецией; они хотели, чтобы Венгрия им помогала, а когда этот номер у них не прошёл — застрелили Фердинанда. — А ты, Ксавье, турок любишь? — с ухмылкой спросил Легрен. — Этих нехристей? — Посетитель как посетитель, — сказал Ксавье, пожав плечами. — Хоть турок, хоть француз, хоть лунянин. Нам, трактирщикам, до политики никакого дела нет. Заплати за пиво, сиди себе спокойно и болтай что в голову взбредет — вот моё правило. А кто там кого застрелил — не моя забота. — Вам, может, всё равно, но вы думаете, его апостолическое величество это так оставит? Плохо вы его знаете, — Легрен возбудился, глотнув ещё кофе. — Примите во внимание: сына он потерял во цвете лет, полного сил, жену-баварку закололи напильником, а брата — мексиканского императора — в крепости к стенке поставили. А теперь на старости лет у него турки племянника отобрали. Думаете, он это так оставит? Нет, месье! «Убили моего племянника, так вот вам по морде!» Война будет! Да, война с турками непременно будет! Лицо Легрена озарилось внутренним светом уверенности, словно он был пророком, видевшим будущее. — Да может статься, — вмешался другой посетитель. — Но не забывайте, что у турков есть союзники — немцы. И если начнётся война с Венгрией, немцы первыми в неё влезут. — Немцы! — фыркнул Пьер. — Эти мерзавцы всегда во всём замешаны. Других таких в мире не сыщешь. Вспомните, как они у самого Франца Иосифа Австрию и Богемию отобрали, оставив его править лишь в окружении венгров и поляков, ненавидевших весь габсбургский род и самого его, в частности! Нет, господа, всё гораздо сложнее. Ксавье снова вздохнул, не переставая тереть бокалы. — Господа, перемените тему. Я не хочу слушать этот бред про политику. Сами наболтаете ерунды про чей-то род, а потом мне с этим жить. — Видать вы правы, — кивнул посетитель и вновь нырнул в газету. — Он, старик, по правде сказать, не заслужил этого. — Ой да что вы говорите, — продолжал сапожник. — Велите какому-нибудь мадьяру спьяну свой гимн напеть, и сами увидите, сколько он наговорит про своего императора. Я-то знаю, ведь когда сам служил, наши соседи-венгры столько про него насочинили, что, если бы лишь половина была правда, хватило бы ему позору на всю жизнь... Всё же, если война с Турцией и Германией станется, он может заключить союз с нами или с Республикой, которая с семьдесят первого года зубы на Германию точит, и всё пойдёт как по маслу. Война будет, я уверен, больше я вам не скажу ничего. Но Легрен не собирался останавливаться. Он начал рисовать фантастические картины будущей войны, в которой Северная и Южная Франции объединятся, чтобы напасть на Венгрию и отомстить за смерть Франца Фердинанда Венгерского. — Война будет, я вам точно говорю! — заявлял он с такой уверенностью, что даже Ксавье не выдержал и наконец прервал его. Трактирщик, который до этого спокойно выслушивал бредни сапожника, подошёл к нему и со всей силы ударил его пудовым кулаком в живот. Легрен с грохотом отлетел и врезался в стену, на которой висел портрет императора Южной Франции.