Костры Сен-Лафе́ра

      Дверь скрипнула глубоко за полночь. Задремавшая Клодетт встряхнулась, поправила платок на плечах и метнулась к очагу, где вместе с ней дожидался Пьера по-прежнему горячий горшок с кашей. Торопливо переложив половину в плошку, Клодетт бросила все свои прелести в объятия супруга.       Тщедушный Пьер пошатнулся, но устоял и вжался в неё, словно в самую мягкую перину. Жена чмокнула его в макушку и шепнула:              — Отчего задержался?       — Эта паскудная девка!..       — Тш-ш! Мари едва уснула.              — Эта паскудная девка… — повторно прошипел Пьер в ямку между грудей Клодетт. — Весь вечер провозился, и всё без толку!       — Поешь, тебе силы нужны, — ласково напомнила супруга и за руку подвела его к столу.       После ночных улочек Сен-Лафера, выметенных ветром вперемешку с палой листвой, огонь в печи казался божественным светом, а простоволосая Клодетт — ангелом милосердия. Если бы Пьер не знал, как этот ангел торгуется на рынке или раздаёт тумаки нахальным покупателям, мог бы даже поверить. Пока он сердито упихивал в рот кашу, она уселась напротив и подпёрла рукой подбородок, готовая внимать.       — Я на эту службу жизнь положил! — не выдержал Пьер снова. Получил шлепок по руке и понизил голос, однако возмущения не убавилось. — Сколько их через меня прошло? Не счесть! К каждой подход находил, каждая соловьём распевалась… А эта! Я ж всё как положено: и цепи, и вода, и железо, холодное и горячее… А она: ножи, мол, у вас слишком острые, тупыми надо, а то боли почти никакой. И яды, говорит, совсем не используете, у столичных дознавателей это в самом ходу… Мне почём знать, что там в столице!       — Нарочно зубы заговаривала, тебя отвлечь, а сама еле терпела, — уверила Клодетт, поглаживая мужа по руке. Он скривился.       — Терпела, как же… Я с ней и так, и эдак, а ей хоть бы что! Без ногтей, а сидит скалится, чертовка! Небось прознала, что соседи донесли, зелье какое от боли выпила или сама себя заговорила… Никакого уважения к чужому ремеслу!       Супруга тихо, но с жаром подхватила:       — Дрянь бесстыжая! Ещё и домой не пускает честного человека, поесть не даёт!       — Орудия! — невпопад выпалил Пьер. — Орудия ей не понравились! Да у меня все ножички, все щипчики на своих местах, блестят, что серебро дворцовое, — всё по-людски, как предписано! Обманщиком… меня… Так и сказала: ты, может, зеленщик какой, с лезвиями обращаться совсем не умеешь…       — Вот мерзавка!       — Я? Не умею?! Да я стольких тварей на чистую воду вывел! Без меня Орден половину бы упустил! Кто-кто, а я своё дело знаю!       — Конечно, знаешь. Скушай ещё ложечку и не шуми.       Пьер стиснул ложку, как свои ненаглядные щипцы. Клодетт точно знала: за бранью и злостью прячется не уязвлённое самолюбие, а страх. Страх прослыть неумёхой, никчёмным обманщиком, которому зря платят солидное жалование. Какой толк от дознавателя, если он с одной жалкой ведьмой не в силах сладить? Доказывай потом, что он всё по закону делал…       Она накрыла дрожащую ладонь мужа своей.       — В Ордене знают, что ты мастер. Одна девица их с толку не собьёт.       Напряжённые плечи Пьера слегка опустились. Он сжал её пальцы в ответ и одарил благодарным взглядом.