Костры Сен-Лафе́ра

      На узких улочках Сен-Лафера не было никого, кроме тумана. Он беззвучно крался по выщербленной мостовой, завивался лозами у щиколоток, волнами омывал серые стены домов. Все ставни были заперты наглухо. Гостей тут не жаловали — вернее, боялись. Неспроста.       Брат Жиль поморщился под капюшоном и чуть заметно повёл плечами, расправляя складки потяжелевшего от сырости плаща. Впереди, в клубах белёсой дымки, кровавым пятном мелькал точно такой же плащ и звонко стучали каблуки. Цок-цок-цок-цок-цок-цок… От неуместно громкого звука ныли зубы. Да и не только от него, откровенно говоря.       Не сбавляя шага, Жиль поднял глаза к сизому небу. Всемилостивый, зачем ты позволил брату Фаустину возглавить отряд «священных гончих»? Мальчишке нет и двадцати, а уже добился благосклонности епископа… (брат Жиль даже примерно представлял себе, в каких позах). Тем сильнее тревожило равнодушие, с каким небеса взирали на подобные непотребства. Где это видано, чтобы щенок командовал целой стаей? Слышишь? Ответь!       Фаустин без предупреждения замер посреди площади и изящным движением скинул капюшон. Лоснящиеся каштановые локоны рассыпались по плечам. В стылом воздухе зажурчал нежный голосок:       — Волей Всевышнего время до новой луны объявляется «временем милосердия». Тот, кому известно о творящихся вокруг прегрешениях, обязан доложить об этом незамедлительно. Каждый пособник тёмных сил будет наказан по справедливости закона…       Справедливость. Что заносчивый юнец может об этом знать? В нём нет ни веры, ни благочестия, ни праведного гнева — одна пустая, порочная красота, за которую его, однако, почитают чуть ли не ангелом. Так не должно быть. Не. Должно.       Молчание небес давило. Грешно так думать, но если бы на голову Фаустина сейчас обрушилась хорошенькая гроза…       Ступню пронзило жгучей болью. Крик застрял в груди. Туман вокруг сгустился и почернел, оставив лишь боль и тошнотворный гул в висках.       Сглотнув, брат Жиль опустил голову. Острый стальной каблук прорвал кожу сапога и погрузился внутрь на две трети. Горло сдавило.       А после брат Фаустин развернулся.       В сапоге разверзлась огненная бездна. Язык сделался жёстким и солёным. Ни закричать, ни помолиться. Тело охватила лихорадочная дрожь, холод впился в испарину на лбу.       — Зависть — тоже грех, почтенный брат Жиль, — коснулся уха негромкий ласковый шёпот. Откуда он знает?.. Жиль в смятении поднял глаза — и на миг позабыл обо всём, даже о боли.       Он всегда считал, что глаза у брата Фаустина голубые. Ошибся — чёрные. Чернее ночи в лесной чаще, чернее самой глубокой ненависти. На прелестном восковом лице без единой морщинки эти глаза смотрелись кладбищенскими ямами. Мёрзлыми, безразличными ко всему.       «Ты — ничто, — говорили они. — Твои слова и мысли не стоят даже пыли. Будешь нуждаться в помощи — пройду мимо, умрёшь — переступлю через тебя. Ты один. И никому нет до тебя дела».       Стальной каблук с чавканьем высвободился, и ступню вновь окатило нестерпимой болью. Фаустин зашагал дальше, оставляя на камнях бурые пятна.       Брат Жиль тихо осел на мостовую. Туман обнял трясущиеся плечи склизким саваном. Ужас струился по щекам слезами. Один, совсем один… Он — и бездушное чудовище под маской ангела. Ему нет дела ни до кого. С одинаковой лёгкостью избавится и от ведьмы, и от соратника…       — Идём? — как ни в чём не бывало позвал брат Фаустин. Глаза у него были голубыми, как небосвод на старинных фресках.