Обещанный вечности

—Что ты скажешь на сделку? Одно моё желание. Любое. Ты исполнишь любое моё желание, Анубис. Даже желание, выходящее за рамки твоей божественной власти.

Открывая глаза, Юнги не понимает, день на дворе или ночь, и где он, собственно, находится. Голова неприятно пульсирует как после невероятно длинного сна, тело не желает подчиняться, как и взгляд с трудом фокусируется на чём-то одном. Первое, что замечает — Тэхён. Взлохмаченный, разодетый в странную одежду, которой раньше не носил и, что самое главное, спящий в самом необычном положении: друг уместился на полу у основания кровати, голову уложив рядом с его ногами. Юнги на пробу поднимается, упираясь локтями в мягкую поверхность матраса, попытка увенчивается успехом раза с шестого. Мин осматривается по сторонам: комната с высокими потолками, огромные хрустальные люстры, светящие непривычным синеватым светом; стены с мрачными фресками, на одной из которых Юнги узнаёт Сатурна, пожирающего детей своих. — Это не из нашей мифологии, но мне показалось забавным вот так оформить свои покои, — над ухом раздаётся мурчащий голос, и Юнги стремительно оборачивается, но не находит источник звука, — это что-то древнегреческое, я прав? — Кто здесь? — Юнги игнорирует вопрос, лишь сильнее натягивая одеяло на тело. По спине проходит волна неприятных мурашек. — А, совсем забыл, — и Шезму предстаёт перед Мином в человеческом обличии, лениво потягиваясь в разные стороны. У него нет веских причин прятать хвост, поэтому тот смешно влияет в разные стороны, выдавая радость владельца. — Шезму, рад знакомству. Хотя твой друг, — он косится на спящего Тэхёна, — предпочитает называть меня Чимином. Видимо, всё дело в различии культур, иначе смертный не посмел бы так над богом издеваться. Его голос звучит несколько обиженно. Шезму полагает, что Юнги отнесётся к ранее неизведанному точно так же, как и Обещанный, а потому удивляется, когда Юнги закрывает глаза и смеётся, начиная себя щипать. — Приехали, совсем с катушек слетел, — Мин не может успокоиться; его смех переходит в начало истерики, и под громкие звуки просыпается Тэхён. Радость охватывает его целиком, отчего Тэ поднимается с пола и обхватывает плечи друга, с силой прижимая к себе; дышит в макушку, готовый слезу пустить, но держится. Юнги же смеяться хоть и перестаёт, а в происходящее всё равно не верит, стараясь отодвинуться от Тэхёна подальше. — И ты в моём сне, отлично, — Мин качает головой, — значит, это как осознанный сон, здорово. Мм, хочу… — Он задумывается, прикусывая губу. — Хочу пиалу шоколадного мороженого и апельсиновый сок свежего отжима! Тэхён переводит взгляд на Чимина, в немом вопросе сводя к переносице брови. Шезму лишь покачивает головой, формируя на ладони желаемое смертным. Мин наконец улыбается, принимая из его рук мороженое и сок. — Раз уж такое дело, — Юнги с прищуром смотрит на Тэхёна, — хочу, чтобы Ким Тэхён в одежде клоуна повеселил меня. Хоть где-то над ним посмеюсь. Тэхён хмурится пуще прежнего, выпрямляясь и отряхивая тёмную накидку. — Юнги, ты меня пугаешь, — с осторожностью начинает он, складывая на груди руки, — ладно мороженое, ладно сок, Чимин может об этом позаботиться. Но чтобы я — и клоун? Сбрендил? — И это вполне нормально. Он думает, что это сон, — Шезму формирует на столике у кровати глиняный горшочек с отваром, а после ступает к Мину, забирая напиток и предлагая его парню. — Выпей, полегчает, мм? Юнги подозрительно смотрит сначала на Чимина, потом на Тэхёна, принимая ёмкость в руки и снимая крышку. По комнате разносятся ароматы ромашки, лаванды и мелиссы, и Тэ в который раз задаётся вопросом, откуда всё это добро в Дуате. Юнги же выпивает содержимое до капли, и уже спустя минуту падает головой на подушку. — Пусть поспит. Я за ним присмотрю, а тебе нужно идти. Если Сет тебя здесь увидит, с меня сдерут шкуру, — Шезму присаживается на край кровати, скидывая в непонятно откуда взявшееся ведро тряпку. На выходе Тэхён всё равно сталкивается с Сетом. Если на мероприятии тот выглядел дружелюбным, то сейчас его лицо выражало лишь раздражение. Сет, проходя мимо, специально задел его плечом, при этом многозначительно хмыкнув, и Тэ от подобной наглости чуть не захлебнулся своим возмущением. — Что за дела? — Ким прищуривается, стараясь выглядеть более грозно, не осознавая, каким жалким он видится Сету попросту из-за своей человеческой сущности. — Тут места вагон и три тележки. Бог хаоса не сразу понимает, о каких вагонах и тележке говорит Обещанный, морщась от режущего слух акцента. Все в Дуате говорили строго и чётко, а слова Тэхёна звучат чересчур безобидно и мягко, как если бы слабый ветерок на берегу моря ласкал лицо. — И? — Божество холодно улыбается. Тут Тэхён и ощущает подаренное богом в полной мере — им овладевают те же самые чувства, что и Сета — злость, раздражение, непонимание. Тэ от данного дара не в восторге, ведь и своих забот хватает, а теперь ещё и о чувствах божества задумываться приходится. — Мало тебя одного, так он ещё и друга твоего зачем-то спас. Проблем от вас не наберёшься, к добру это не приведёт, — Сет хмыкает снова, уже спокойное, — уходи отсюда, твой друг ещё слишком слаб. И если над тобой поколдовали, то он так просто не примет Дуат. — Стой, что? Поколдовали? — Тэхён собирается спросить что-то ещё, но Сет уже скрывается за дверью, не желая и слушать.– Мог бы и ответить, знаешь ли… Ким расстроенно поджимает губы, пока плетётся обратно в покои. Чонгук ещё вчера ушёл по делам, а Шезму занимался Юнги, поэтому съедающее чувство одиночества овладевало Тэхёном всецело. Под аккомпанемент мыслей, Тэ оказывается в саду с самыми настоящими цветами. Нет, ну правда. Ким даже срывает несколько ромашек и вертит стебелёк между пальцев, с упоением вдыхая распространяющийся аромат — невероятно. Пробыв в Дуате от силы месяц, Тэхён уже очень и очень скучал по родному дому, по цветочным полям в пригороде Сеула, да и, что уж говорить, в Египте всяко лучше с видами, нежели здесь, в царстве тёмных. Ещё катастрофически не хватало общения. Чонгук в основном считал его слишком глупым, чтобы понять тайны мироздания, а потому говорил редко и мало что рассказывал. Шезму был чуть активнее старшего божества, но и здесь свои минусы — наглый кот частенько приворовывал его украшения, а потому в какой-то момент Ким перестал впускать обнаглевшего в свои покои, научится спрашивать — и вот тогда пожалуйста. Как ни странно — с украшениями это никак не помогло. Единственная радость — Юнги жив, здоров, но и там потребуется немало времени на адаптацию, и Тэхёну оставалось лишь горестно вздыхать. Из мыслей его вырывает шорох позади. Ким, ранее усевшийся на скамейку посреди цветочного поля, обернулся, но ничего не увидел. Цветы не колыхались — вытягивались из чёрной почвы и стояли неподвижно, словно всё вокруг — одна большая иллюзия. Тэ бы не удивился, окажись это так, и ещё он не был бы Ким Тэхёном, не реши проверить зелёные кусты. Там, в самых зарослях, сидело существо, похожее на смесь котёнка и собаки, с большой головой и маленьким тельцем. Уши существа забавно свисали, короткий хвост еле подрагивал. Заметив Тэхёна, создание ринулось прямо на него, цепкими коготками зацепившись за ткань накидки. — Господи боже, — Тэ вздрагивает от неожиданности, отступая на несколько шагов назад, — А ты у нас что такое? Тоже, небось, разговариваешь? — Разговариваю, — существо начинает вилять хвостиком активнее, когда Ким кладёт ладонь на его голову и на пробу чешет за ушком, — пойдём со мной, а? Ты же Обещанный? Сразу узнал, запах особенный… тебя кое-где ждут, — говорит торопливо и сбивчиво, то и дело оглядываясь по сторонам. — Кто ждёт? — Тэхён поддевает создание под пушистый живот и отцепляет его лапы от своих одежд, вытягивая руку подальше от лица. — А-Анубис ждёт, пойдёшь? Думай быстрее, малец, времени всё меньше и меньше. Ким хмурится. Чонгук не мог его ждать, тем более сейчас, да и предупредил бы в случае чего, как это обычно бывает — сам, лично, а не так, чтобы послать кого-нибудь с вестью. Существо, понимая, что Тэхён сомневается, начинает сильнее вилять хвостом, выдавая своё волнение. От милого и пушистого зверька практически ничего не остаётся, кроме висящих ушей. — Тэхён, Тэхён, — зверь спрыгивает с руки, и уже спустя несколько секунд на его месте появляется человеческая фигура. Мужчина, высокий, светловолосый, но лицом не поворачивается, лишь демонстрирует спину. — Ну какой же ты невозможный, — голос становится более грубым, от фантомного существа не остаётся ничего. Ким делает несколько шагов вперёд, желая рассмотреть, но вмиг бледнеет и замирает на месте. Он узнаёт эту спину, шею и родинку на ней, рядом с линией волос. Секунда — и Честер, мать его, Риц оборачивается; губы растягивает в отвратительной, пугающей улыбке, и, чуть склонив голову вбок, смотрит так, словно видит насквозь. Тэхён, и без того поражённый происходящим, опускает плечи, поникая. Честер Риц, что было псевдонимом, а настоящего имени никто не знал, стоял прямо перед Тэхёном и продолжал улыбаться, покачиваясь из стороны в сторону; полы его одежд колыхались на неощутимом ветру, в то время как цветы продолжали неподвижно тянуться к чёрному небу Дуата. — Чес? — Ким поджимает губы. Он ничего ему не рассказал; делал вид, что ничего не знает, хотя знал так много… — Не угадал, — Риц делает несколько коротких шагов к Тэхёну, складывая за спиной руки, — я весь мрак этого мира, всё зло, и имя моё — Апофис. У Тэхёна от осознания ситуации, в которой он оказался, сосёт под ложечкой. Его друг… Как так? Они знакомы с десяток лет, и всегда, абсолютно всегда Честер оставался ему предан; вытаскивал из всевозможных передряг, сотню раз подсказывал и помогал; был его опорой в каждом из их нелёгких путешествий. — Это был ты? — Выдаёт он полушёпотом, не смея сдвинуться с места хотя бы на миллиметр. — И ребята тоже из-за тебя так… Тэхён вспоминает, как странно вели себя Хосок с Бэндом в тот день, когда Ким рассказывал им о пропаже Юнги и своих подозрениях. Нормальный человек на их месте у виска бы покрутил, да идиотом назвал, но уж точно не стал бы поддакивать, отправляя друга невесть куда. Он помнил, что ему рассказывал сам Риц о боге мрака и ужаса, о его умении контролировать разум, заставляя всех делать то, чего хочет сам. Честер, стоя напротив, посмеивается, теперь опуская голову вниз и рассматривая цветочное поле. — Это забавно, на самом деле, — начинает божество, понуро ковыряя ногой кусок твёрдой земли. — Забавно, как Анубис старается о тебе заботиться, и как у него это не получается из раза в раз. Ты знал, что он наблюдал за тобой с самого твоего рождения? Спускался в мир смертных и бродил за тобой по пятам. Этот влюблённый в саму мысль о твоём существовании идиот так сильно желал тебя видеть, чувствовать, что забыл про осторожность или осмотрительность, так и не поняв, кто всё это время был с тобой рядом. Апофис проходит к скамейке, одёргивая подол чёрной накидки, и присаживается на самый край. Тэхён пятится от него, стараясь уйти как можно дальше. — Знаешь, Анубис пожертвовал ради спасения твоего друга кое-чем ценным, — Чес восторженно приподнимает брови, будто бы вообще не ожидал такого от правителя Дуата, а теперь радовался своей небольшой победе, — он должен мне кое-что, Тэхён. Желание. И моим желанием будешь ты. Уже предвкушаю, как наступит момент — и он сломается, а ты? Тэхён оглядывается по сторонам; слышит, но не слушает, ища самый быстрый путь к отступлению. В ушах стоит стук собственного сердца, и не от страха отнюдь, скорее от осознания собственной беспомощности. Он в такой ситуации и сделать толком ничего не может, кроме как надеяться на помощь со стороны. И помощь приходит, правда не оттуда, откуда ожидал её Тэхён. Сет, непонятно зачем в итоге последовавший следом за смертным, вышел вперёд, закрыв собою Обещанного. Первым опешил Тэхён, следом — Апофис, охнув от неожиданности. — Странно, — Риц разглаживает складки на мантии, растягивая улыбке губы, — щит был достаточно сильный. — Не на столько, чтобы его не смог обойти бог, равный тебе по силе, — Сет скалится, оборачиваясь к Тэхёну, — а ты уходи отсюда. Анубис должен быть где-то у врат, только что завершился суд. Выходя за пределы цветочного поля, Тэхён не оглядывается — спешит скрыться из виду своего друга и недруга, не зная, кому из двоих какое звание присвоить. *** — Брат, он слишком любопытен, — Чонгук ставит чашу с ароматным напитком на причудливой формы стол, следом поднимаясь по ступенькам и усаживаясь на свой трон; черепа от его действий в одобрении сжимают и разжимают челюсти, дребезжа, — Мне с ним не сказать, что тошно, но каждый новый его вопрос заставляет кровь закипать. — Не потому ли, что ответа не знаешь? Иль попросту не желаешь ему наконец открыться? — Ра становится напротив брата, взирая на того снизу вверх. Когда-то этот трон принадлежал ему, но лишь на сотню лет, не больше, пока силы его, подпитываемые солнцем, не иссякли во мраке. Теперь главенствовал Анубис, младший из братьев, и только-только воцарился какой-никакой покой и порядок. — Попробуй ему рассказать, что думаешь? — Но ведь пророчество… — Чонгук запинается, обдумывая сказанное братом; потирает пальцами подбородок, — разве пророчество не говорить о том, что сближение для нас опасно? — А ты полностью его помнишь? В точности, как Пророк завещал, или обрывками, как наш своенравный котик? — Ра мягко улыбается, смотря на Анубиса. Его младший брат, ныне нянчемый на руках старших божеств и бережно ими же опекаемый, сейчас сам принимал важные для своей жизни решения, правил Дуатом по чести и совести, отчего бог солнца радовался и испытывал чувство гордости. Анубис временами хоть и славился буйным нравом и импульсивными решениями, чаще всё же прислушивался к той же самой Маат или же Осирису, среднему брату. — Вспомни, что завещала тебе Смерть перед тем, как уйти на покой? — Ра поднимается по ступенькам к Анубису, проходясь ладонью по продолжающим рокотать черепам. — Не верить ни себе, ни другим, а ты что? — Говоришь так, будто бы сам всё помнишь, — Чонгук усмехается, наблюдая за движениями брата, — поделишься, раз уж на то пошло? — Нас подслушивают, так что не сейчас, — солнечное божество оборачивается на врата, и из-за колонны в ту же секунду выходит Тэхён, выглядя при этом слишком уж неуверенно. Анубис, завидев Обещанного, подскакивает с места, думая-гадая, как же не почувствовал его раньше. Силы ослабли? Да быть не может, до сна ещё несколько веков, не меньше. Тэхён тем временем подходит ближе. — В саду… — Тэ сминает края рукавов, останавливаясь у ступенек. — В саду я встретил своего друга. Точнее… Апофиса. Ра хмурится. Веками Апофис не смел появляться на высшем этаже обители и очернять своими грязными шагами место, в котором души ожидали перерождения, самое чистое во всём Дуате. Когда он сбежал по вине Анубиса из заточения под горой, от низшего божества не слышали ни весточки до случая с похищением пятого. Анубис спускается к Обещанному, шаги его отзываются эхом, а черепа замолкают в страхе. Воздух вмиг тяжелеет, и даже Тэхён, находящийся от Чонгука дальше всех, чувствует эту тяжесть, сдавливающую лёгкие. — Да как он, — царь Дуата шипит, пристально смотря на Тэхёна, — посмел сюда явиться, — выжидает, присматривается, что за эмоции одолеют Тэхёна; не доверяет ему до конца и полностью, сомневается. — Ты изначально сказал, что это твой друг. Объяснишься? — Брат, ты перегибаешь, — Ра выставляет вперёд руку, хоть знает, что даже если и захочет, то не остановит. Как правило, молодые божества всегда сильнее старших. — Он пришёл к тебе за помощью, не будь с ним так груб. Его слова остаются неуслышанными. — Я пришёл к тебе, испуганный, а ты смеешь обвинять меня? — Тэхён морщится, словно лимон откусил, совсем не ожидая встретить подобную реакцию. — Мне в следующий раз за помощью к Шезму идти? Или к Сету, пока мне угрожает опасность, а ты здесь разговоры ведёшь, зная, что я жду тебя? К чему тогда все слова о ценности Обещанного, если обращаешься со мной, как с мягкой игрушкой? Поигрался и выбросил, мерзость… — Один раз тебе уже было сказано не разговаривать со мной в таком тоне… скажи, водицы храброй хлебнул? — Нежность, ранее плескавшаяся в его голосе через край, теперь испарилась, уступив место грубости. Тэхён, до этого не чувствовавший никакой угрозы от бога, теперь ощущает всё на себе сполна. Что же Чонгука так сильно разозлило? Ра, в конец устав за последние дни от различных споров и интриг, лишь тяжело вздыхает, стремительно покидая тронный зал. Здесь всё зависит только от Анубиса. По молодости и сам Ра был таким — буйным, неуправляемым, непреклонным, но лишняя тысяча лет его пыл поумерила, отчего теперь Ра славился спокойным и приятным характером. Старший лишь надеется, что Анубис, как его брат, унаследует нрав их матери, а не отца. Тэхён же смотрит на Анубиса с вызовом, гордо вздёрнув подбородок. Только внутри он весь сжимается, тревожно уж очень от осознания того, что Обещанных много, и Тэхён может не оказаться тем самым, отчего его с лёгкостью уничтожат. — Ничего такого не было сказано, на что следует реагировать вот так! Я пришёл к тебе за помощью, — Тэ, повторяя ранее сказанное Ра, делает шаг назад, стоит лишь Чонгуку подойти к нему ближе, почти вплотную. — Бегаешь от наших покоев, пока я там, не остаёшься со мной наедине, — божество смотрит внимательно, глаз не сводит, да и не моргает, кажется, вовсе, — в глаза не смотришь… даже сейчас отводишь взгляд. Стоит ли мне продолжать, смертный? Тэхён прикусывает губу, будто вот-вот расплачется от накопившейся за прошедший месяц обиды. Да какую вообще важность сейчас несёт поведение Кима, если там, в саду, Сет с Апофисом? — А после всего этого, стоит лишь мне начать меньше стараться сблизиться и задобрить тебя, ты всё равно расстроен, — Чонгук поднимает ладонь, чтобы коснуться щеки Обещанного, но останавливается в миллиметре от нежной кожи. То ли не желает запятнать своей тьмой, то ли попросту дискомфорт доставлять не хочет, либо же самому неприятно от своей потребности в прикосновении к смертному — сам до конца не разобрался. — Ты обещал меня другому, — наконец выдаёт Тэхён, и злость Анубиса меняется на гнев, но уже не на него, а на змея. — Желание, Чонгук… Его желание — я, как ты мог не подумать об этом? Плечи Кима поникают, когда осознаёт своё положение «при дворе» — разменная монета. — Да, да… глупый, глупый Анубис… — мерзкий голос рокотом разносится по залу, от которого Тэхён вздрагивает и, хоть секунду назад боялся к Анубису подойти, тепепь прячется за его спину, — настало время завершить нашу сделку, не думаешь? Прекрасный день… ах, какой же прекрасный для этого день! Позади Апофиса — Сет. Он стоит позади, сложив на груди руки. — Вы заключили сделку в третий день небес, — Сет пожимает плечами, выглядя при этом спокойнее всех присутствующих, — для всех, кто не знает, — бог смотрит на Тэхёна, опуская чуть ниже голову, — третий день небес празднуется каждую сотню лет, и все сделки, заключённые в этот день, разорвать нельзя. И даже Апофис имеет право на выполнение своего условия, к сожалению. Анубис отводит в сторону руку, закрывая Тэхёна рукавом накидки почти полностью — лишь макушка виднеется. И Тэ не знает, плакать или смеяться — сам правитель, хоть и зол до сих пор, защищает его. Третий день небес — знает, — особенный, как Новый год у людей — начало нового, когда старое уходит в забытие. В первый день сама Смерть сотворила Дуат, во второй — стражей покоя душ, а в третий — Анубиса и всех остальных божеств. Тэхён отвлекается на мысли о том, что у Чонгука, оказывается, день рождения раз в сто лет, и это, должно быть, обидно. — Верно сам хаос говорит, верно, — Апофис улыбается, и Тэхён с сожалением для себя отмечает, что от образа его некогда лучшего друга совсем ничего не осталось, — я хочу его, — Риц указывает на Обещанного, спрятанного за одеждами правителя. Анубис хотел бы отказать, вспылить и изгнать Апофиса в самые низы прямо сейчас, но заключённая сделка тисками сжимает нити его души, не давая сказать и слова против желания. Сам бог смерти в эту минуту, растянувшуюся в вечность, боится сдвинуться с места, переставая дышать. Апофис хочет Обещанного… его Обещанного! И чем же он думал, когда соглашался на эту проклятую сделку? Как он мог так попасться? Анубис поворачивается к Тэхёну, передавая тому в руки золотой жетон с выпечатанной головой шакала. Ким жетон принимает, но смотрит с непониманием, пока Чонгук не просит его, почти шёпотом, подождать в покоях и не действовать самостоятельно; обещает решить, и Тэ бы и рад поверить, но не может. Сколько невыполненных обещаний он успел услышать? Десятки, не меньше. А всё равно слушается — уходит, провожаемый взглядами всех богов. И ждёт спокойно, уместившись на кровати, пока Анубис не вернётся. Так проходят часы. *** В долгом ожидании, Тэхён позволил себе самую малость — прогуляться. Он прошёлся по тёмным улочкам Дуата, несколько секунд постоял рядом с лавкой бессмертного Доу, думая-гадая, стоит ли зайти и напиться вдоволь, но, вспоминая, как Чонгук был не рад его прошлому походу сюда, решил не рисковать и без того шатким доверием, которое вот-вот — и исчезнет, словно очередная иллюзия. Доу, замечая Обещанного в окне, всё равно выносит коктейль в стаканчике на вынос, точь в точь похожем на тот, который используют в мире, где большую часть жизни провёл Тэхён. — В прошлый раз тебе пришлось несладко, ибо чувства свои ты не осознал и, чувствую, осознаешь нескоро — моя ошибка, — бессмертный тепло улыбается, и Тэ с благодарностью принимает напиток, — этот же коктейль усмирит твои мысли, и всё, что гложет, уступит радостям. Пей медленно, не обожги горло. Ким направляется дальше. Напиток он решается попробовать, только когда доходит до утёса: тот и правда обжигает горло, и Тэхён сначала хочет даже выплюнуть, но быстро подмечает, что вкус уж больно похожий на виски из родного мира. Интересно, откуда у Доу познания и об этом? Тэ обязательно спросит, если снова с ним встретится, а пока лишь смотрит вдаль на скалистые горы и пустоту внизу, похожую на пасть огромного кита, что с лёгкостью проглотит земной шар на раз-два. Невольно Обещанный всхлипывает. Ну не готовила его жизнь к подобному, даже ни на один процент. Скажи ему кто еще месяца два назад… А что бы изменилось? Он всё равно бы оказался здесь, во власти Дуата. Его одиночество длится недолго — позади раздаются мягкие шаги, почти бесшумные, еле слышимые. Если бы Тэхён не успел выучить правителя Дуата почти наизусть, то непременно испугался бы, но узнал, а потому наспех вытер слёзы, но не обернулся. Он всё ещё обижен, чтобы с Чонгуком разговаривать. Нет, он вполне себе верит в способности почти «супруга», не сомневается, что его спасут, да и беспокоит вовсе не его уникальное в своём роде путешествие в замок Апофиса. Вряд ли он там заскучает, раз уж Честер всё это время притворялся человеком, на деле оказавшись змеем; расспросить не помешает. Чонгук за его спиной не спешит ничего говорить, лишь подходит ближе. Тэхён ему помогает: — Ну и как? Получилось решить? — Через неделю ты сам войдёшь в замок Апофиса, — голос звучит резко: так, словно Чонгук не желает его никуда отпускать, а приходится, — и это максимум дней, которые Апофис готов нам дать. Тэхён от голоса вздрагивает и покрывается мурашками, наконец оборачиваясь. Анубис перед ним выглядит ещё менее уверенно, чем там, в тронном зале, и Тэ силится понять, что же бога гложет в эту самую секунду, но не смеет спросить. Место совсем не подходящее. — Ты так уверен, что я пойду сам, — Ким усмехается и опускает голову, не в силах выдержать тяжёлый, изучающий взгляд золотистых глаз. Только их за маской шакала он и видит, не зная, как сейчас искажено лицо бога гримасой ужаса. — Почему же? Как ты вообще додумался отдать ему… меня? — На последнем слове голос его срывается. Анубис склоняет голову набок, его тонкие губы трогает едва заметная тень улыбки, и Тэхён понимает это по голосу. — Я не знал, что Апофис попросит тебя. Он просил одно любое желание. Я был готов отдать ему власть, свои силы, да даже всё царство, если потребуется… — А он попросил такую малость — смертного, — заканчивает за него Тэхён, нервно посмеиваясь. — Я был бы так рад сейчас проснуться у себя в кровати лет так десять назад и отказаться от всех своих путешествий, чтобы с тобою никогда не встретиться. Анубис морщится. Слова Тэхёна ранят неожиданно больно. — Я помогу тебе выбраться оттуда так быстро, как смогу, Тэхён, — теперь голос бога звучит более похожим на Чонгука. Того Чонгука, которому Тэхён решил дать земное имя, близкое себе по духу. — Почему ты должен мне помогать? — Потому что это не твоя битва, — отвечает Чонгук уже мягче, и голос его в этот момент наполняется спокойной уверенностью. — Я лишь прошу тебя об одном — дай мне несколько часов. Не убегай от меня, не прячься в тени. Просто позволь мне быть рядом, хорошо? Нам вместе править Дуатом вечность, а мы даже поговорить не можем. — Так по-человечески, — Тэхён хмурится, но слова Анубиса, такие простые и прямолинейные, почему-то цепляют. Он чувствует, как в душе зарождается странное любопытство, смешанное с отчаянием. — Всего несколько часов? — уточняет, и голос снова срывается. — Всего несколько часов, — кивает Анубис. — И я покажу тебе, что ты значишь для этого мира больше, чем думаешь. Тэхён молчит, обдумывая его слова, и, наконец, кивает. Анубис облегчённо выдыхает, словно ждал от Тэхёна всего, и даже отказа. А Тэ отказать не смог бы, даже если бы и захотел. Напиток придал ему смелости, и сейчас лучшее время всё разузнать. Ким снова повернулся к краю утёса, упираясь ладонями в шершавую поверхность скалы. Ветер гудел вокруг него, развевая полы его длинного плаща, а где-то внизу, под обрывом, с бешеным рёвом катились тёмные воды — их не было видно, доносился лишь шум разбивающихся о скалы волн. Чонгук стоял позади него, безмолвный, словно тень, но напряжение между ними казалось почти осязаемым. Тэхён, чувствуя правителя от и до, не мог нормально дышать, задыхаясь, и в этом он находил странное удовольствие. — Ты злишься, — наконец произносит Тэхён, не оборачиваясь. Его голос звучит устало и чуть хрипит. — Я это чувствую. Всегда чувствовал, с самого первого дня. Хоть ты и стараешься относиться ко мне по-доброму, я временами ощущаю твою неискренность… Как и то, что не договариваешь, умалчиваешь специально, думая, что мне это в заботу, или что не пойму. Чонгук позади него снимает маску бога смерти, сжимая её — холодную, чёрную, с изящно выгравированными узорами. Он сжимает её так крепко, что, кажется, она может вот-вот треснуть. — Ты не прав. Я ради тебя одного сожгу весь Дуат, и пускай все души отсюда не смогут достигнуть перерождения — это мелочи. — Это ничего не изменит, — продолжает Тэхён, повернув голову в сторону, но так и не осмеливаясь встретить взгляд Чонгука. — Даже если ты сожжёшь всё дотла. Даже если уничтожишь себя вместе с этим миром… Ещё мгновение напряжённого молчания, а затем Чонгук медленно выдыхает. Этот выдох был глубоким, словно он выпустил вместе с ним все свои чувства — злость, горечь, боль. И в следующий миг Чон сделал шаг вперёд. Один. Потом другой. Его сапоги звучно стучали по каменистой поверхности. — Тэхён, — мягко сказал он, остановившись прямо за ним. — Смотри. Прежде чем Тэхён успевает что-то ответить, Чонгук поднимает руку и что-то шепчет. На мгновение всё вокруг затихает — ветер исчез, ревущие воды утонули в глухой тишине, даже само время словно замерло. И тогда перед Тэхёном, словно по мановению волшебной палочки, распахнулся другой мир. Глаза Тэхёна расширились, когда перед ним возник Сеул — не тот Сеул, который он оставил позади в мрачной реальности, а его идеализированная, живая версия. Город был полон света. Яркие вывески магазинов переливались всеми цветами радуги, их неоновое свечение отражалось в чистых, зеркальных окнах небоскрёбов. Улицы пылали жизнью — люди смеялись, разговаривали, спешили куда-то, словно мир никогда не знал тьмы. Здесь не было боли, не было страха, только тепло и уютный шум городской суеты. — Это… — выдохнул Тэхён, ощущая, как его сердце болезненно сжалось. Он протянул руку, будто хотел коснуться этого прекрасного видения, но знал, что оно — всего лишь иллюзия. — Твой город, каким ты его помнишь, — тихо произнёс Чонгук, стоя у него за спиной. Его голос был необычно мягким, почти уязвимым. — Прости меня, Тэхён. За всё. За мою злость, за боль, которую я причинил тебе. Я… я не знал, как иначе справиться. Знаешь ли, не каждый день со смертными общаешься, — попытка пошутить не увенчивается успехом. Тэхён молчал, его взгляд был прикован к городу. Иллюзия дразнила его, возвращала воспоминания, о которых он так старался забыть. Он чувствовал горькую слезу, скользящую по щеке, но не двигался, боясь разрушить этот момент. Чонгук сделал ещё один шаг вперёд и осторожно обвил руками его плечи. Это стало неожиданностью, но Тэхён не отстранился. Объятие казалось крепким, почти болезненным, словно Чонгук боялся, что тот исчезнет, если он ослабит хватку. Его дыхание было тёплым и неровным, оно касалось макушки Тэхёна, погружая его в странное чувство покоя. — Я думал, что ненавижу тебя, и ненавидел. Давно, очень давно ненавидел, да и ты должен понять, если читал пророчество, — шепчет Чонгук. — Но оказалось, что я просто боялся. Боялся потерять себя. Боялся, что ты увидишь, каким слабым я могу быть перед тобой; боялся, что смертный поставит меня на колени, и Дуат отречётся от такого правителя, а теперь… теперь я боюсь только одного — потерять тебя. «… он наблюдал за тобой с самого твоего рождения. Спускался в мир смертных и бродил за тобой по пятам. Этот влюблённый в саму мысль о твоём существовании идиот так сильно желал тебя видеть, чувствовать, что забыл про осторожность», — вспоминает Ким. Тэхён медленно прикрыл глаза, чувствуя, как дрожь Чонгука передаётся и ему. Его руки осторожно легли поверх рук бога, сжимающих его плечи. Он хотел что-то сказать, но слова застряли в горле. Вместо этого он просто позволил себе расслабиться, позволяя Чонгуку держать его так, словно тот пытался удержать сам мир. Иллюзия Сеула продолжала пылать за их спинами, освещая их силуэты мягким, разноцветным светом. — Я очень хочу домой, Чонгук, — Тэ поворачивается к лицу Анубиса, еле сумев заставить себя отвести взгляд от иллюзии Сеула. Продолжи он смотреть ещё хоть секунду — точно бы не смог оставаться в Дуате дольше. — У меня там родители, друзья, любимая работа… у меня там всё. — Мы заключили сделку, — Чонгук отвечает резче, чем планировал, за что сразу же чувствует вину. Они всё ещё не разорвали объятий, и Чонгук не может позволить случиться этому до того, как сполна насладится запахом Обещанного. Тэхён в основном пахнет травами, и лишь в малой степени — жизнью, живой, яркой, трепещущей. Тэхён пахнет как все те дни, проведённые Анубисом в царстве живых, когда он прогуливался по устью Нила под палящим солнцем. И самим солнцем Тэхён тоже пахнет, словно сам Ра, великий и древний бог, одарил его своим поцелуем. — Тэхён… — голос Чонгука прозвучал едва слышно, как шёпот ветра. Тэхён поднял взгляд, и их глаза встретились. Было в этом мгновении что-то почти болезненно интимное. Чонгук осторожно протянул руку, словно боялся, что его прикосновение станет слишком тяжёлым. Его пальцы скользнули по щеке Тэхёна, лёгким, едва ощутимым движением, как перо, случайно упавшее с крыла птицы. — Ты не понимаешь, — продолжил Чонгук, медленно наклоняясь вперёд. Его голос звучал так, будто он говорил не только с Тэхёном, но и с самим собой. — Это не просто выбор. Это обещание… Тэхён открыл было рот, чтобы ответить, но слова застряли в горле, когда Чонгук вдруг прикоснулся к его губам. Не поцелуй. Скорее, касание, такое лёгкое, словно утренний туман, который исчезает, не оставляя следа. Тэхён почувствовал, как его сердце гулко стукнуло в груди, и на мгновение, он был уверен, что этот звук разнёсся по всему саду. Чонгук отстранился, его лицо было странно спокойным, но в глазах горело что-то, чего Тэхён не мог понять. Или не хотел. — Один год… — Что? — Тэхён наконец смог выдавить из себя слово, чувствуя, как его голос дрожит. — Один год, — повторил Чонгук, делая шаг назад, но не отводя взгляда. — Проведи один год в Дуате, со мной. Узнай его, узнай меня. Прими нас. И если через год ты всё ещё будешь… хотеть вернуться, я отпущу тебя. Тэхён смотрел на него, как на чужака; как на того, кого он пытался понять, но понимание ускользало, как песок сквозь пальцы. — А если я не смогу вернуться? Чонгук улыбнулся, но в этой улыбке не было радости. Это была улыбка человека, который знает, что его выбор ранит их обоих. — Ты вернёшься, — прошептал он. — Или никогда не захочешь уходить. Тэхён не мог ответить. Он просто стоял, пытаясь найти в себе силы нарушить этот магический момент. Но вместо этого он почувствовал, как что-то внутри него треснуло. Чонгук развернулся и ушёл, растворяясь в тенях, оставив Тэхёна одного на выступе утёса — с вопросами, с болью и с невесомым ощущением прикосновения, которое всё ещё горело на его губах.