Обещанный вечности

Солнце пустыни нещадно припекало голову и плечи, отчего ранее красивый загар больше походил на линьку змеи. Воды в небольших бутылях хватило бы лишь до первого лагеря, и в глазах каждого читалась надежда дойти поскорее, но зной не давал возможности хоть немного ускориться. Горячий и сухой воздух оседал в горле мерзким привкусом пыли, во рту то и дело оказывался песок, а от сильного обжигающего ветра, летевшего прямо в глаза время от времени, не получалось нормально поднять веки и оценить обстановку. Изредка на пути встречались бродячие торговцы на уставших верблюдах, втридорога продававшие бесценную воду. Каждый из четырёх человек, участвовавший в экспедиции, по очереди отдавал свои серебряные монеты за новые бутыли, нагретые солнцем градусов до сорока. Вода имела отвратительный гнилостный запах, но выбирать не приходилось. К счастью, поветрие давно миновало эти земли, а если и нет — в их команде всегда был опытный врач с необходимым набором медикаментов. Их вылазка называлась экспедицией лишь формально. Человек, за неё ответственный, в день заключения договора с лидером отряда выложил золотыми слитками пирамиду, обещая алмазные реки к ним в придачу при успешном завершении всех важных пунктов сделки, одним из которых являлось полузаконное проникновение в подземные комнаты пирамиды Хеопса, самой древней и самой большой пирамиды, построенной египетскими рабами. Внутри одной из комнат требовалось найти гробницу некоего Пророка, захороненного там почти четыре тысячи лет назад, и снять с его шеи амулет, пропитанный кровью сотни невинных мужей. Сперва все пункты вызвали лишь смех и недоумение, но после того, как заказчик выложил вторую пирамиду из золотых слитков, сопротивление сошло на нет. Дату назначили сразу же, как только ладонь их лидера опустилась на пожелтевший пергамент. Договор заключён, а значит и пути назад нет. Теперь же, проведя на ногах уже несколько дней, каждый из четвёрки сожалел, что согласился участвовать. Один лишь лидер, пятый из них, продолжал идти вперёд, не оборачиваясь. — На кой чёрт мы вообще вызвались? Я мог бы сейчас дома быть, в кровати с жёнушкой обниматься, — один из мужчин возмущается, разгребая на своём пути песок. Мелкие крупицы находились не только во рту и глазах, но и под одеждой, нижним бельём и в обуви. — Посмотрите-ка на босса — важный какой. Воды хоть попей, помрёшь же! Мужчина, возглавляющий всю их процессию, замедляет шаг, и правда доставая кожаный бутыль с водой. Он делает несколько маленьких глотков, затыкая горлышко пробкой и утирая рот рукавом некогда белоснежной рубашки, сейчас распахнутой. Мужичок, что возмущался минуту назад, усмехается, а босс снова набирает скорость. — Он всегда такой, ты ведь знаешь, — второй парень толкает первого в бок, взглядом предупреждая больше ни к кому не лезть, на что первый закатывает глаза и разводит руками. — Да знаю, конечно, — и тише добавляет, — не в первый же раз, как дебилы, на все его заказы соглашаемся. — Зато получаем хорошо, и впечатлений море целое! — К ним присоединяется третий, поправляя на голове куфию, — я вот, как только вернусь, куплю билеты и в отпуск махну! На Мальдивы, к примеру. — Из жары в жару? Я, скорее всего, после этого похода поеду в Арктику. На медведей полярных посмотрю, — наконец к разговору подключается и четвёртый. Знакомы все были уже лет так десять, каждые полгода стабильно ища приключений на пятую точку. Первый, Джереми Бэнд, крупный мужичок тридцати восьми лет, так зарабатывал на жизнь. В одном из походов он по неосторожности потерял глаз, когда не успел открыть вовремя парашют и приземлился на дерево; тогда одна из веток и задела его лицо. Второй — Честер Риц — что было псевдонимом, о себе никогда лишнего не говорил. Команда знала его, как мирного человека того же возраста, что и Бэнд. Риц чаще всего молчал, зато мог вовремя подкинуть умную мысль. Третий, Мин Юнги, отлично справлялся с любой техникой во всех точках мира, куда их заносило. Невысокий парень тридцати лет с мятной макушкой, добросердечный и простой, но язва та ещё. И последний, самый младший из них, Чон Хосок, прибившийся к ним, взрослым дядькам, в возрасте пятнадцати лет. Брали его в «экспедиции» не всегда, но до той поры пока малец не показал отличные познания в медицине. Хосок продолжал своё обучение на кардиохирурга, и два года с перерывами отработал в неотложке, а потому в команде ценился. Их лидера тоже знали неплохо. Молчаливый, задумчивый, спокойный. Мужчина умел в любой ситуации постоять за себя и за свою команду, хорошо владея и вовремя используя нужные слова. Лидером он стал не сразу — к нему долго притирались все остальные члены команды, пока не убедились в правильности своего выбора. Свои жизни этому человеку доверяли все; он был буквально ответственен за каждого по всем бумагам, и ни разу не подводил. От него зависели все принимаемые и не принимаемые решения. Если передряги и случались, то человеческий фактор никто не отменял. Ошибки совершает каждый, главное — исправлять их вовремя, и лидер это делал. — В Арктику? А как же твоя учёба? — Джереми оборачивается на младшенького, стараясь припомнить, на каком тот сейчас курсе. — Нам нужен опытный медик, а не непонятно кто, не закончивший вышку. — Ой, кто бы говорил, — снова встревает Юнги, намекая на образование на основе одной лишь школы у Бэнда. Джереми от подобной колкости со вздохом отмахивается; знает, что не со зла. — Эй, Чес, долго нам ещё идти? — 'Ant muzeij, — бросает Риц себе под нос, но слышат все, как и недоумённо переглядываются, — mudarabi, 'iilaa mataa? — До заката дойдём, — отвечает мужчина впереди уже на всем понятном английском, стягивая с шеи шёлковый платок и накидывая на голову. Голос его звучит мягко, но властно, отчего у Хосока по спине бегут неприятные мурашки. Юнги рядом, готовый от злости лопнуть, быстро выдыхает через нос. — Честер, мать его, Риц! Больше двух говорят вслух, или тебя манерам не учили? — Юнги смотрит на Честера. Злится, потому что не понял им сказанного, а ведь хотел. Быть в курсе явно не помешало бы. — Ну, он вслух и сказал, просто на арабском, — отвечает за него самый младший из них. Хосок отчасти понял сказанное — изучал в детстве по книжкам с картинками, которые привозил отец из разных стран, в которые ездил по работе. Риц ему благодарно кивает. Всё, конечно, могло бы быть иначе, держи Юнги язык за зубами хотя бы половину их пути. Да и всегда дёргать босса приходилось именно Честеру; отчего мужчины были так близко знакомы, мало кто знал. — Да он специально, чтобы позлить, — бубнит Мин, поправляя лямки рюкзака на плече. Каким бы разговор ни был, передвигаться по горячему песку стало в разы приятнее. — Кто-нибудь знает что-то о Пророке? Я слышал о всяких там Осирисах, конечно, но о нём узнал впервые. И что ещё за амулет с кровью ста мужей? Звучит как самый настоящий бред. На удивление, отвечает Риц, уже спокойнее; сначала рассказывает неуверенно, после же голос его становится всё более загадочным, а сам мужчина больше концентрируется на своих мыслях, чем на произносимых словах. Речь льётся из его уст сладкой рекою, и даже лидер почти равняется с остальными, чтобы снова услышать легенду о Пророке и проклятом рубине. Четыре с половиной тысячи лет назад, в знойной пустыне Древнего Египта, жил загадочный Пророк. Настоящее имя его кануло в лету — никто не знал, как его звать. Одни утверждали, что он сам отказался открывать своё имя, стремясь сохранить власть над судьбой и тайной, другие — что он однажды назвал его, но люди не посчитали нужным записать это. Его почитали как человека огромной силы, не только физической, но и духовной. Пророк был не просто лидером — он стал символом единения и силы для тысяч людей. Слухи о его могуществе расходились далеко за пределы Мемфиса. Ему приписывали даже участие в строительстве величественной пирамиды, в подземельях которой, согласно легенде, и обрёл он свой вечный покой. Для многих он был подобен божеству — мудрым, таинственным и недосягаемым. Но даже такой человек не был защищён от любви. В сердце Пророка поселилось чувство, сильнее которого он не знал. Её звали Сафия. Говорили, что её красота была не от мира сего: сияющая кожа, волосы, блестящие, как чёрное золото, и глаза, в которых, казалось, отражались звёзды. Однако с этой красотой было связано проклятие. Каждый из трёх её мужей умирал при загадочных обстоятельствах, и люди прозвали её апеп. Пророк, узнав об этом, лишь усмехнулся. Его сердце было захвачено: ни слухи, ни страхи не могли угасить его страсти. Он посвятил Сафии поэмы, строки которых люди запоминали наизусть, едва услышав. Дни и ночи он ждал её ответа, но Сафия хранила молчание. Прошло несколько лет. Пророк продолжал мечтать о возлюбленной, когда однажды Сафия сама переступила порог его покоев. Её появление было подобно видению. В тот миг, когда их взгляды встретились, он почувствовал, что мир вокруг исчез. Они провели вместе ночь, и Пророк поверил, что его долгие мольбы были услышаны. Но утро принесло беду. Когда первые лучи солнца осветили их лица, Сафия протянула ему кубок вина. Вина, в котором был яд. Её голос был тихим и печальным, почти шепчущим, когда она покаялась перед ним за все грехи свои. Она бесследно исчезла, покинув, по всей видимости, Мемфис навсегда. Пророк, почувствовав, как жизнь покидает его тело, собрал остатки сил и нашёл клочок папируса. Он попытался написать что-то важное, возможно, предостережение или слова, что связывали его с Сафией. Но его послание, говорят, сгорело при страшном пожаре. Легенда гласит, что в его гробницу была положена драгоценность — ожерелье с рубином цвета крови. Сафия отдала этот камень Пророку в знак того, что не была равнодушна к нему, уже после его погибели и заточения среди холодных камней гробницы. Говорили, что рубин вобрал в себя капли крови всех её мужей и любовников, включая Пророка. Камень обрёл мистическую силу: он мог подарить тому, кто прикоснётся к нему с чистыми помыслами, истинное просветление. Многие пытались найти этот рубин, искали его в руинах, разгадывали древние тексты, пытаясь понять, где он может быть. Но никто не нашёл, или, если и находил, то не имел достаточно чистого сердца, чтобы воспользоваться его силой. Эта легенда передаётся из уст в уста, напоминая о том, что любовь может быть не только возвышающей, но и разрушительной. Пророк пал жертвой своего чувства, но его история осталась в веках — как напоминание о хрупкости человеческой души перед лицом великих страстей. Риц глотает воду из бутылки, когда заканчивает рассказывать. Некоторое время сохраняется молчание. — Вот и доверяй женщинам, — Юнги мотает головой, замечая, как напряглись впереди плечи лидера. Неужто растрогался? Как неожиданно. Мин улыбается во все двадцать восемь. — Она его любила, — опечаленно выдаёт Честер, опуская ниже голову, чтобы не упасть. Песка тут было в разы больше, чем километр или два назад. — Но никак не могла быть с ним. То украшение — символ её любви, подтверждение. — Зачем тогда убила? — Хосок, догоняя троицу, предлагает каждому по злаковому батончику, но из-за жары аппетита ни у кого нет. — Осталась бы с ним, да и дело с концом. Риц лишь цокает, закатывая глаза. Оставшийся пусть до Гизы на окраине Каира они проводят в молчании. Чем ближе к цели — тем меньше сил и больше предвкушение нормальной еды и напитков. Питаться сухарями да батончиками, конечно, неплохо, но и мяса с овощами после проделанного пути хотелось. К закату начинают виднеться верхушки пирамид, и к восходу луны все пятеро, целые и невредимые, добираются до самого города. В домах из глины давно погас свет; уличные торговцы закрыли свои лавки, оставляя товар прямо в тележках рядом; в воздухе витал слабый аромат вина. Юнги шутит про дурманящий разум напиток из воды, на что Риц саркастично подмечает слишком юный возраст Иисуса на момент нахождения того в Египте, чтобы алкогольные напитки готовить. Хосок с Бэндом тихо посмеиваются, наблюдая за перепалкой, а лидер, тем временем, выводит их к двухэтажной гостинице, на входе в которую стоит старик с тусклым фонарём в руках. — Должно быть, Ким Тэхён — это вы? — Мягко спрашивает старик, склоняя голову в знак приветствия. Лидер только молча кивает, оглядываясь на своих парней. Владелец гостиницы так же смотрит за его спину. — Должно быть, пять комнат на пять ночей? — Нам нужно лишь на ночь, — к Тэхёну наконец подходит Юнги, поправляя на плече рюкзак. — Пять ночей — много, мы договаривались с вами с месяц назад. — В нашей гостинице комнаты сдаются не меньше, чем на пять ночей, — старик тянет улыбку, и Хосок, наблюдая за ним, уже в который раз покрывается мурашками. Из-за нескольких отсутствующих зубов улыбка кажется ему пугающей. — Можете оплатить, как за пять, но съехать раньше. Скажу лишь, что грех покидать Гизу, не прогулявшись по улочкам. Да и с торговцами, должно быть, поторговаться весело. — Хорошо, пять комнат на пять ночей, будьте добры, — Тэхён наконец подаёт голос, не обращая внимания на то, как Бэнд осторожно толкает его в бок. Ким понимает — следовало бы обсудить затраты с ребятами, но время уже позднее. Если он идёт впереди всех, то это не значит, что не устал. Сланцы натёрли ему пальцы, кожа лица горела, как и плечи. И если Тэхён сейчас же не ополоснётся в прохладной воде, то к утру из Египта домой он отправится ногами вперед. — Проводите, пожалуйста, сразу к комнатам. С вашего позволения, все формальности обсудим завтра, — Ким протягивает старику мешочек с золотыми монетами, не задумываясь о том, вернёт ли ему владелец сдачу. Лидера провожают к номеру последним. Уже там он, наконец, снимает с себя всю одежду, с облегчением замечая вместительную бочку с прохладной водой, в которую, недолго думая, залезает полностью. Его расслабленное мычание эхом разносится по комнате; в воде полностью расслабляются напряжённые несколько суток подряд мышцы, а глаза потихоньку слипаются. Уснуть окончательно не позволяет лишь непродуманный до конца план действий. Ким знает, что нужно делать, но как — хороший вопрос. К счастью, вовремя открывается дверь, и в комнату заходит Честер Риц, не обращая внимания на наготу лидера. — Рад, что не спишь, — Риц тихо закрывает дверь, проходя вглубь комнаты и присаживаясь на небольших размеров тахту. — Ребята чувствуют себя здесь некомфортно, — говорит он следом, осматривая скудное убранство помещения и не понимая, почему пять ночей в подобном захолустье обошлись им так дорого. — Старик этот, кажется, на голову ненормальный. Заметил его это «должно быть»? — Да, чудной. Уверен, все старики такие, — Тэхён набирает в ладони воду и омывает лицо от накопившейся грязи. Он намыливает лоб и щёки, уделяя внимание носу и подбородку, а после проходится и по всему телу, на несколько секунд полностью уходя под воду. Риц за это время успевает ещё раз осмотреться вокруг, подмечая расставленные практически на каждом свободном месте деревянные фигурки; деревянная кровать на низких ножках не вызывала доверия, как и, в общем-то, тахта, на которой он сидел. Всё выглядело хлипко и пахло старостью. — Что до остальных, — говорит Тэхён, выныривая из воды и смахивая капли с лица, — то привыкнут. Мы проведём тут все оплаченные пять дней. — Мы так не договаривались, ты же в курсе? — Честер устало потирает лоб, представляя, как после разговора так же окунётся в воду и уснёт после этого сном младенца. — Юнги будет возмущаться больше всех, хотя остальным всё равно — плати, главное. — Юнги славный парень, не будь с ним так строг. Да, болтает много, но отнесись с понимаем, — Тэхён вылезает из бочки, обматывая полотенце вокруг бёдер, и шлёпает к кровати, оставляя после себя мокрые следы; облачается в приятную телу бежевую ткань, отчего та сразу же прилипает к влажной коже. — Мы его семья, Чес. Что касается договорённостей, ммм… — Тэ задумывается, взбивая подушку. — У нас нет плана. Да и отдохнуть хорошенько не помешает, дело старик сказал. Прогуляемся завтра по Гизе, с местными познакомимся, может и разузнаем что. — Твоё дело, ты же лидер, — Риц поднимается с места, хлопая мужчину по плечу, — запри за мной дверь, ещё лучше — сдвинь к ней комод. Не доверяю я этому месту, тревогу вызывает. — Гостиница? — Город, — уже у порога говорит Честер, так же тихо закрывая за собой дверь. Тэхён его совету следует — запирает дверь на замок и придвигает к ней комод, отряхивая ладони от пыли, закружившейся в воздухе. Чаще всего Чеса его предчувствие не подводит, а потому и смысла не доверять нет. Уже лёжа в кровати, Тэ проверяет телефон, превратившийся здесь в бесполезный кусок металла, пишет коротенький отчёт в заметках и засыпает сразу же, как только голова касается подушки. Всю ночь ему то жарко, то холодно. Во сне мелькают непонятные образы, тревожные, заманивающие, отчего Ким несколько раз просыпается, но быстро засыпает снова. *** Гиза, город четырёхтысячелетней давности, был живым сердцем некогда великой цивилизации. Узкие улочки извивались, словно змеи, соединяя кварталы, где повседневная жизнь бурлила в бесконечном круговороте звуков и красок. Воздух был густым от смеси ароматов: пряных благовоний, мёда, свежевыпеченного хлеба и характерного запаха папируса, который сушили на солнце. Торговцы, как рабы своих амбиций, наперебой зазывали прохожих: один расхваливал блеск золотых украшений, другой, раскрыв мешок с душистыми специями, убеждал, что его корица — самая сладкая в Нижнем Египте. Юнги, с вечера воротивший нос от прогулки по «вонючему и обоссанному» городу, сейчас на ломаном английском торговался за каждую вещь на пути, а торговцы, хищно улыбаясь, всё равно умудрялись дурить его с ценами. К счастью Мина, следом за ним всегда шёл Риц, прекрасно владеющий арабским. Он-то и возвращал все излишне заплаченные средства. На базаре всё кипело. Лёгкие шатры из грубого льна трепетали под жарким ветром, а их тени создавали иллюзию прохлады. Ювелиры сидели на корточках, тщательно вгрызаясь инструментами в металл, чтобы выковать амулет в форме скарабея, символа возрождения. Гончары кружили глину на своих гончарных кругах, а их руки, покрытые высохшей грязью, несли древние знания предков. В тени одной из стен играл музыкант — его арфа отзывалась мелодией, напоминавшей о величии реки Нил, неумолимого кормильца и разрушителя. Теперь уже, словно рыбка на наживку, попался и Хосок, скидывая в раскрытую глиняную ёмкость больше положенного, зачарованный музыкой. Тут Честер уже ничем помочь не мог, а потому с явным раздражением, растущим с каждой минутой, перестал обращать внимание, кто и на что тратит деньги. Своими он вряд ли будет делиться. Люди в пёстрых льняных одеждах, с корзинами на головах, сновали мимо ослиных повозок, нагруженных свежими финиками. Крики детей, резвящихся у стен храмов, смешивались со строгими распоряжениями писцов, обменивающих записи на куски медного листа. Кто-то стоял у стены, разглядывая барельеф, посвящённый фараону, чей облик и по сей день поражает детальной резьбой. Но главной героиней Гизы была пустыня. Её золотые дюны наползали на город, словно стремились стереть его в вечности, а три гиганта — пирамиды — возвышались над суетой, как безмолвные свидетели времени. Их гладкие стороны, залитые солнцем, слепили глаза, а массивные блоки, казалось, упрямо отталкивали любое человеческое вмешательство, напоминая о божественном замысле их создания. Великое сооружение Хуфу стояло в центре, словно сердце мира; её вершина исчезала в миражах раскалённого воздуха. Рядом с ней, менее внушительные, но всё же величественные, пирамиды Хефрена и Микерина отбрасывали длинные тени, в которых находили приют те, кто не выдерживал распалённого солнца. К сфинксу вели затерянные в песках тропы. Гигантская каменная фигура, полулев-полубог, застыла в вечной задумчивости, наблюдая за городом, как мудрый страж. Казалось, он знает все тайны: о том, как строились пирамиды, о людях, которые жертвовали ради них свои жизни, и даже о звёздах, под которыми родился замысел этих грандиозных сооружений. Вдалеке, у берегов Нила, тихо шумели пальмовые рощи. Оросительные каналы создавали узоры на земле, которая зеленела в контрасте с песчаным морем вокруг. Рыбаки вытаскивали сети, набитые серебристыми обитателями великой реки, а женщины, сидя у воды, стирали пёстрые ткани. Гиза была не просто точкой на карте — она дышала историей, суетой и верой в вечность, будто бы совсем не изменившись с прошедшими тысячелетиями. Здесь время замедлялось, оставляя человека наедине с величием своих замыслов и бескрайностью небесного свода. Знойное солнце Гизы, лениво скользящее по небу, освещало просторный дворик, где в тени пальм стоял низкий стол, накрытый роскошным льняным покрывалом. На столе пестрели различные блюда, которые Тэхён отнёс бы к традиционным того времени, когда город был в начале своего развития: хлеб из эммеровой пшеницы, пироги с финиковой пастой и свежевыловленная рыба, запечённая с мёдом; центр стола украшал густой суп из бобов с ароматом кориандра. Между блюдами ютились горки фиников, гранатов и инжира, а в кувшинах плескалась прохладная вода с соком каркаде, да сладкое вино. Честер Риц, с немного растрёпанными волосами и самоуверенной ухмылкой, внимательно изучал огромный поднос с жареными голубями, фаршированными пшеном и травами. — Ну что, готов голубей попробовать? — начал он, бросив взгляд на Юнги, сидящего напротив. Юнги, сегодня более сдержанный и спокойный, выглядел так, будто бы не был готов к словесной перепалке; он молча оторвал кусочек пресного хлеба и обмакнул его в густой чесночный соус. Риц ещё несколько раз попробовал парня раззадорить, действуя по его же тактике, но так и не смог. Юнги, видно, не выспался, да и прогулка по Гизе выдалась увлекательной, но и утомительной. Тэхён, сидевший между ними, умиротворённо улыбался, продолжая продумывать план действий. Отдых отдыхом, а помнить, почему они здесь, важнее. Мужчина налил себе вина, проигнорировав настороженный взгляд со стороны Джереми, опрокинул его в себя лёгким взмахом руки и довольно выдохнул, всё же решаясь попробовать фаршированного голубя. А разговор за столом становился всё оживлённее. Честер, не унимаясь, взял одного из фаршированных голубей и принялся разрезать его, чтобы наглядно показать Юнги, что, по его мнению, блюдо не стоит затраченных усилий. Мяса мало, начинки много, да и вообще голубей есть не гуманно в двадцать первом веке. Мин на всё это реагирует спокойно, изучая «нового» для него на сегодня Рица, который, возможно, мог бы стать его другом. — И почему именно сегодня твоя тяга к спору превышает здравый смысл? — Наконец выдаёт Юн, следуя примеру лидера и наполняя свою чашу вином. На этот раз даже Тэхён, чаще всего держащий себя в руках, не сдержался и прыснул в кулак от смеха. Сквозь смех он обещает каждого накормить голубями, если парочка закадычных язв не прекратит препираться. Рицом Тэ доволен: мужчина услышал его вчера и принял к сведению, но и переусердствовать не стоило. Тем временем Джереми, чтобы хоть как-то вклиниться в разговор, предложил ребятам попробовать финики, отчего все единогласно отказались, ссылаясь на слабый желудок. Солнечные лучи пробивались сквозь густые пальмовые листья. Кто-то из них в конечном счёте устал от разговоров и ел в молчании, наслаждаясь сложным сочетанием ароматов, кто-то не мог удержаться от того, чтобы не обсудить очередное блюдо, слишком уж странное для их понимания. Тэхён надеялся, что к завтрашнему утру с желудками его подчинённых всё будет в порядке, и они смогут двинуться к пирамиде всем составом. — Тэхён решил остаться на все пять дней, — выдаёт чересчур болтливый сегодня Чес, когда допивает остатки странной по вкусу воды и складывает на груди руки, откидываясь на спинку плетёного кресла. Взгляд его вмиг становится серьёзнее, пропадает вся та игривость, с которой ещё десять минут назад он всячески пытался раззадорить Мина. Есть перестают все, обтирая влажными полотенцами рот и руки. — И мы так и не придумали план, с которым ворвёмся в главную достопримечательность. Через главный вход, желательно. — Вообще-то, пока вы развлекались, я подготовился, — Тэ копирует позу Чеса, хмурясь. План миссии, разработанный Тэхёном, за половину дня был продуман до мельчайших деталей, ведь неудача могла привести к катастрофическим последствиям. Пирамида Хеопса находилась под строжайшей охраной, и даже малейшая ошибка могла разоблачить их группу. Для начала Тэхён — с командой, включавшей какого-никакого археолога в лице Джереми, косячного инженера Юнги, криптографа и эксперта по древним текстам Честера и медика Хосока, — подумывал организовать вымышленную экспедицию под предлогом исследования «неизученных» структур внутри пирамиды. Он с утра, пока его ребята занимались не пойми чем, подал заявку на разрешение, используя поддельные документы, которые выглядели убедительно даже для строгих египетских властей. Джереми и Честер в этих документах выступали в роли ведущих исследователей, а остальные представлялись техническими специалистами. После получения разрешения, Тэ планировал войти с группой в пирамиду, а уже там, при помощи высокотехнологичного сканера Мина, проверить маршрут, чтобы избежать секций, снабжённых сенсорами движения. Официальная экспедиция концентрировалась на верхних уровнях пирамиды, что давало группе возможность незаметно переместиться к менее исследованным участкам. Юнги сможет использовать своё непонятное оборудование, чтобы открыть замаскированные проходы без повреждения оригинальных конструкций, а там почти и дело с концом. Однако, согласно древним текстам, найденным Тэ ранее, комната Пророка была окружена системой ловушек. Честеру здесь придётся запариться с настенными надписями, чтобы активировать тайный механизм, позволивший бы безопасно пройти через коридор. Главное двигаться медленно, избегая ошибочных действий. В комнате Пророка, скорее всего, будет последний барьер, о котором вскользь упоминал заказчик: дверь, запечатанная необычной системой блоков, требовавшая комбинации на основе древнего египетского календаря. Здесь снова придётся напрячься Честеру, основываясь на знаниях символов, вырезанных на стенах. Для вскрытия саркофага им потребуется Чон Хосок. Он должен будет проверить уровень кислорода, чтобы убедиться в безопасности открытия древнего гроба. После вскрытия саркофага ожерелье, по словам того же самого заказчика, будет оснащено последним механизмом защиты — тонкой ниткой, соединённой с триггерным механизмом. Здесь очередь Юнги, которому придётся действовать как-никогда осторожно. Тэхён в нём отнюдь не сомневается, но, признаться, тревожится, так как вряд ли бы смог сделать это сам. Задача же Кима — аккуратно снять ожерелье, не задевая даже случайно камень. Вернуться обратно будет намного легче, как и всегда — ловкость рук Джереми, который должен будет замести любые следы пребывания. Другой работы для него Тэхён придумать так и не смог, разве что поставить мужчину в пару к Рицу. Команда слушает его с открытыми ртами, теперь веря в невероятные способности Тэхёна. Потому он, в целом, лидером и стал — умел продумывать всё детально, учитывая каждую проблему, которая может возникнуть в ходе задания. — Я никогда и не предполагал, что мы с вами однажды ограбим гробницу, да ещё и целого Пророка, — Хосок присвистывает, вальяжно растягиваясь на плетёном кресле. Со стороны улицы не перестают доноситься голоса и музыка, ласкающая слух. — Босс, слушай, ты это серьёзно на счёт ещё четырёх ночей в богом забытой гостинице? Я сплю не чутко, но сегодня просыпался от каждого шороха. А потом и вовсе уснуть не мог. Будто бы за дверью стоял кто-то. — Кстати, да, — Юнги отпивает из чашки вино, поддерживая слова Чона, — я тоже еле уснул, было ощущение, что в мою дверь когтями скреблись. Тэхён кидает взгляд в сторону Рица, а тот незаметно кивает, как бы говоря «вот, почему я всем посоветовал закрыться». По Чесу видно, что он единственный, кто ни капельки не удивлён, и кто основательно, видимо, подготовился перед поездкой в Египет, чего не сделали остальные; и, что рядом с таким напарником никому из ребят ничего плохого не будет. — Вам придётся потерпеть, потому что и уехать мы не сможем, — Тэ проводит пальцем по экрану смартфона, снимая блокировку, и показывает команде сообщение. — С утра сеть появилась на несколько секунд, но я успел загрузить сообщение. Передвигаться через пустыню сейчас не безопасно, так что мы не сможем дойти, а нас не смогут забрать. Заказчик написал, что сроки могут измениться и, в случае чего, за остальные дни он старику доплатит. — Ну уж нет! — Юнги поднимается с места, ударяя по столу ладонью. Благо, сидят они тут одни, иначе бы подобную ситуацию не оценили. — Он серьёзно предлагает нам и дальше оставаться в этой гостинице? Босс, там всю ночь воняло тухлятиной, и за дверью какой-то урод… Я лучше буду на улице спать! — Хорошо, спи на улице. А я попрошу хозяина гостиницы предоставить нам одну комнату на четверых, — Тэхён выходит из-за стола, стряхивая остатки крошек от съеденной лепёшки со своей одежды. — На тебя, полагаю, кровать не просить? — Уговорил! — Юнги улыбается, упирая руки в бока. Расплачиваясь за ужин, Тэхён дорабатывает рассказанный план, вкратце объясняя ребятам, кто и чем из них должен заниматься. Джереми, запомнивший всё с первого раза, отпросился на двадцать минут, чтобы купить жене статуэтку скарабея, которую мельком увидел в начале одной из улочек. Тэхён же, вооружившись длинной, тоненькой веточкой, вырисовывает на песке пирамиды, палочками изображая возможную расстановку охраны. В целом, сквозь неё им пробираться и не придётся, так как уже завтра утром Ким получит обещанный пропуск для «исследователей». — Наша цель — постараться быстрее, — Тэхён смотрит на Юнги и Хосока, после окидывая взглядом скучающего Рица. — Но не торопиться, не беспокоиться и не нервничать, а просто не мешкать лишний раз, хорошо? — Тэ, я не уверен, как быстро смогу справиться с символами. Я их даже, возможно, не видел никогда, — Риц кивает подошедшей девушке, когда она что-то у него спрашивает, и та сразу же начинает убирать со стола. — Да и Джереми с Юнги сложновато будет, вряд ли они видели раньше ловушки из гробницы. — Я понимаю, что ты имеешь ввиду, Чес, но управиться нам желательно не более, чем за шесть часов, — Тэхён зачёсывает волосы назад, выдыхая, — после этого времени нас начнут искать, и мы в итоге уедем домой ни с чем. Ладно, прорвемся, я если что помогу. — Чем? Текст прочитаешь на древнем языке? Символику разгадаешь? Или Юнги с техникой поможешь? — Честер раздражённо ругается на арабском себе под нос. — Ты наш лидер, так что просто не лезь. Твоя роль — думать, понял? Юнги и Хосок, удивленные тем, как грубо Чес позволяет себе общаться с боссом, молчат в тряпочку, не желая попасть под поток брани. Их спасает Джереми, вернувшийся ровно через двадцать минут, как и обещал. Вечером команда выдвигается обратно к гостинице, наблюдая за тем, как торговцы убирают всё с деревянных прилавков, собираясь по домам. Голоса постепенно стихают, гаснет в окнах свет и выключаются фонари. В полутьме Тэхён, по памяти вспоминая, в какую сторону им двигаться, доводит команду гостиницы, на пороге которой их встречает всё тот же старик. — Должно быть, хорошо провели день, господа? — Владелец гостиницы, удерживая покачивающийся фонарь, открывает двери, дожидаясь, пока каждый из них зайдёт внутрь. — Нам бы переехать в одну вместительную комнату, — Тэхён, переступая порог последним, смотрит на старика. Его ребята в этот момент разошлись по комнатам, чтобы собрать вещи. — Некоторым из моих друзей не комфортно спать в одиночестве, двое пожаловались на странное присутствие за дверью их спальни. — Занятно, — дребезжащим голосом тянет старик, почёсывая бородку, — это, должно быть, Шезму, мой старый, верный четвероногий друг. Но раз уж хотите совместную комнату — так тому и быть, но ваши деньги вам я, увы, не верну, послужат мне платой. — Вы назвали собаку в честь бога крови и вина? — Тэхён следует за владельцем, уверенно продвигающемся вглубь гостиницы; его шаги отдаются эхом. Осознание того, что в гостинице они единственные, неприятно прорезается в мыслях. Через минуту виднеется комната с четырьмя кроватями небольших размеров. Ножки каждой из них увенчивались кошачьими лапками, и деревянные сфинксы от них возвышались над основной конструкцией. — Кота, — отвечает старик, задувая в центре фонаря свечку, — Должно быть, вам стоит быть осторожнее, у Шезму острые коготки. Можете располагаться, господин. С позволения, приглашу ваших друзей. *** На вторую ночь сны Тэхёна становятся отчётливее, словно густой туман в его разуме начинает рассеиваться, обнажая странный, но притягательный мир. Он видит перед собой мягкий, пушистый силуэт. Ласковое мурлыканье, наполняющее тишину сна, обволакивает его, успокаивает, заставляет забыть обо всём. Едва осознавая, что происходит, Тэхён протягивает руки и ощущает под ладонями тепло живого существа. Его шерсть мягкая, будто соткана из ночного воздуха, тёплая, как утренний солнечный свет. Это создание смотрит на него — глаза янтарные, умные и насмешливые, будто знают о нём больше, чем он сам. И почему-то Тэхён улыбается в ответ. Его пальцы скользят по нежным лапам существа, касаясь их осторожно, почти почтительно. Однако в следующий миг всё меняется. Существо, которое он уже начал считать своим, вдруг вырывается из его рук. Резкое движение — и горячая боль пронзает запястье. Тэхён опускает взгляд и видит, как на коже проступает тонкая алая линия, будто надпись, оставленная когтями. Но боль быстро сходит на нет, остаётся лишь странное щекочущее ощущение, будто кто-то провёл по его коже веточкой с шипами. Шезму — это точно он, кто же ещё? — спрыгивает на пол, его движения грациозны, как у тени. Кот, обернувшись на мгновение, смотрит на Тэхёна с выражением, в котором смешались вызов и удовлетворение. Животное будто бы велит ему следовать за собой, и Тэ повинуется. Шаги Тэхёна отдаются гулким эхом в тёмной комнате, затем гаснут за её пределами, растворяясь в холодной тишине ночи. Город, казавшийся величественным днём, теперь выглядит словно заброшенная иллюзия, затопленная призрачным светом красной луны. Путь пролегает сквозь узкие улочки, и лишь мягкий шорох лап кота, ступающего впереди, нарушает безмолвие. Шезму ведёт Тэхёна всё дальше, и вскоре они оказываются за пределами города — у самого берега Нила. Река, обычно успокаивающая своим мерным течением, сегодня выглядит жутко. Её воды отливают густым алым, будто смешались с кровью, отражая свет кровавой луны, что зависла в небе, как грозное пророчество. Здесь, у воды, Тэхён вдруг спотыкается о собственные мысли и просыпается. Его сердце бьётся так гулко, будто пытается вырваться наружу, а вокруг царит странная смесь безмолвия и шёпота, словно сама ночь ожила и следит за каждым его движением. Шезму садится в сторонке, лениво облизывая лапу. Его глаза, светящиеся слабым янтарным светом, излучают довольство и хитрость. Тэхён пытается осмыслить происходящее, но разум, словно окутанный туманом, отказывается подчиняться. И тут он слышит. Сначала это лишь тихое движение воды, но вскоре звук превращается в уверенные, тяжёлые шаги. Из тёмных глубин Нила поднимается фигура, с каждым шагом всё более явная. Высокий, величественный, словно саму реку вылепили и оживили, человек движется вперёд, не отводя взгляда от Тэхёна. Его глаза — золотистые, как солнце в зените, как сама жизнь, — гипнотизируют, притягивают, лишают воли. На коже блестят капли воды, как капли расплавленного золота, а каждый шаг звучит как удар судьбы. Издали вдруг раздаётся тонкий, пронизывающий звук арфы. Мелодия льётся, как слёзы, её нотки цепляются за душу, рвут её на части. Тэхён хочет закричать, отвернуться, бежать, но его тело будто приковано. Он не может даже вдохнуть, как будто воздух вокруг стал слишком плотным, пьянящим. — Обещанный, — голос гремит над песками, словно песня ветра и грома одновременно, мощный и необъятный. Слова кажутся необратимым приговором, произнесённым с древним знанием и без тени сомнений. Но этот голос — он не из уст. Он исходит отовсюду: из воды, земли, самого воздуха. И в тот же миг что-то щёлкает внутри. Мысли покидают голову Кима, как стая испуганных птиц. Кажется, и душа выскользнула вслед за ними, оставив тело опустошённым сосудом, затерянным в этом необъятном, пугающем величии.