Обещанный вечности

…и покуда силён Обещанный духом — Дуат ему станет домом, и демоны перед ним без сомнений падут на колени. И первый страж царства мёртвых — имя ему Анубис — подарит свой перстень Обещанному, заключая нерушимый, вечный договор… — Откуда ты стащил этот кусок пергамента? Глупый мальчишка! Если тебя поймают, кары не избежишь! — Бог зло шикает на божество помладше, забирая из рук писания и подталкивая к выходу. Ох, как знал же, что стоит оставаться начеку и следить в оба; как знал, что из виду младшего выпускать не стоит, а всё равно крупно облажался. Комната, что должна была быть закрыта ещё тысячу лет, сегодня открылась, и теперь любым способом нужно заставить всех знающих замолчать. *** — Правда, что и ты был человеком? — Тэхён, следуя за Чонгуком, переступал через разбросаные ветки, оступаясь каждый раз, стоило только подолу одежд зацепиться за какую-нибудь из них. Чонгук отвечает не сразу: сначала лишь одобрительно мычит, а после, резко останавливаясь, оборачивается, отчего Тэхён впечатывается ему в грудную клетку. Бог смерти в ту же секунду обхватывает смертного за талию, крепко прижимая к себе, не оставляя ни единой возможности отстраниться так просто, без боя. — Да, — говорит ровно, только дыхание затаил зачем-то. Тэхён осторожно в глаза ему заглядывает, смотрит выпытывающе из-под ресниц и думает-гадает, почему же божество не отстраняется. Неужто нравится ему подобная близость? — Я был смертным, давно. Тогда ещё не существовало ни Дуата, ни понятий о смерти. Всё шло своим чередом. — То есть, люди были больше похожи на приматов? — Ким невинно хлопает ресницами, даже не предполагая, как Анубис отреагирует на подобное изречение. — Прима… что? Что за вздор! — Чонгук тут же убирает ладонь с чужой талии, отступая на несколько шагов от смертного. От резкости его движений Тэхён, до этого поддерживающий равновесие только благодаря богу, пошатывается, размахивая руками. И Чон не может промолчать в ответ: — Где ваша грация, супруг мой? — Да ты!.. — А сам весь насупился. Понимает, что сказанул лишнего, но ведь и не прав не был. Если брать во внимание, сколько лет Дуату, то Чонгуку, поди, лет так десять тысяч, если не больше. И вот этому старикану его обещали? Вот уж это точно больший вздор, чем назвать людей того времени приматами… — Люди как люди, ничего необычного, — Анубис снова косо смотрит на Тэхёна, на пятках разворачиваясь и продолжая движение вперёд, — разве что, технологий, понятное дело, не было. — Получается, смерть тебя не создавала? — Простой вопрос вводит правителя в состояние замешательства, а Тэхёну и правда интересно. — Конечно же нет, с чего ты вообще это взял? — Чонгук оборачивается, наконец, протягивая Обещанному локоть. Ким с радостью обвивает его руками, обретая надёжную опору. — Смерть создала Дуат, назначив меня первым стражем, обучив и наделив силой. Но я был душой, уже прожившей несколько перерождений. — То есть, только переродившаяся несколько раз душа может стать бессмертной? — Тэхён всё не унимается. Нет, ему вовсе не хотелось пополнить круг бессмертных — желание вернуться домой было куда сильнее, но Чонгук сам просил Тэхёна дать ему шанс. А как дать шанс, если абсолютно ничего не знаешь о мире, в котором живёшь? Вот и Тэхён не знал. — Увы и ах, дорогой мой. Стать бессмертным может либо благословлённый, либо проклятый, — бог улыбается, опуская голову чуть ниже и менее уверенно шагая вперёд. — Жаль, но я не помню свою смертную жизнь. Прошло слишком много времени, и моя душа, хранящая воспоминания, давно истёрлась под тяжестью веков, — Анубис качает головой, несколько красных прядей выбиваются из причёски и спадают на лоб. Тэхён сам не осознаёт, как тянется ближе, заправляя пряди обратно за ухо. Тэхён алеет, когда Чонгук останавливается вовсе, перехватывая ладонь Обещанного. Рука Тэхёна нежная, хрупкая, и Чон очень боится невольно навредить своей силой. Перед ним смертный, что сам по себе хрупок и слаб. — Почему именно я стал Обещанным? Моя жизнь… моя жизнь ведь была самой обычный, да и сам я ничем не могу похвастаться, — Тэхён старается выдернуть руку, но при каждой попытке Чонгук сильнее сжимает пальцы. Становится почти больно. — Чонгук, ты делаешь мне немного… И замирает. Чонгук наклоняется к нему, теперь находясь в жалком миллиметре от его губ. В который раз он так близко за сегодняшний вечер? Не сосчитать. И если бы билось сердце, то точно из груди бы выпрыгнуло. — Что ты делаешь, — шепчет совсем тихо, еле слышно, но бога эти слова ни капельки не отрезвляют, напротив — Чонгук зачем-то закрывает глаза, и Тэхён, получивший от этого дня и без того все возможные и невозможные эмоции, поворачивает голову в сторону, лишь бы Чонгук не совершил задуманное. — Я не знаю, почему это именно ты… — Говорит точно также, шёпотом, не смея нарушить и без того хрупкий момент. — Шезму любит говорить, что мы были связаны задолго до нашей встречи, но я, к сожалению, пророчество не помню, потому и склонен отчасти ему верить, — Чонгук делает паузу, обхватывая подбородок Тэхёна и приподнимая его голову, чтобы снова взглянуть в золотистые на свету глаза, — и ты особенный просто потому, что это ты. — Говорит бог, который меня даже не знает, — Тэ усмехается, всё же сумев выбраться из объятий бессмертного. В нескольких шагах от Чонгука воздух кажется холоднее, чем рядом с ним, словно само пространство противится их нахождению врозь. — Ты куда-то вёл меня. Куда? Анубис тянет едва заметную улыбку, опечаленную чем-то, чего Тэхён понять не может, прежде чем двинуться дальше к завесу из сотни тысяч кристальных нитей, закрывающих собой грот. Два часа, о которых просил бог, почти истекли, а больше на сегодня Тэхён не готов терпеть общество Чонгука. — Здесь спрятано пророчество, — Анубис раздвигает завес, пропуская смертного внутрь, а после, когда Ким переступает порог, идёт следом, отпуская нити — те с чистым звоном бьются друг о друга, лаская слух. — Пророк тоже здесь, ты даже можешь с ним поговорить, если этот старик захочет. — Что он здесь делает? — Тэхён осматривается вокруг; пальцами проходится по стенам с выпуклостями и неровностями, лишь через некоторое время понимая, что это отнюдь не природное явление, а долгий и упорный труд — где-то камень вырезан изнутри, а где-то сверху налепили глину, местами которая ещё казалась на ощупь мягкой. — Он не захотел переродиться, — Чонгук одним щелчком зажигает все свечи, и грот наполняется тёплым светом, — не захотел и завершить путь своей души, предпочтя покою вечную муку. Теперь Тэхён внимательнее осматривает стены, в некоторых символах начиная узнавать свой родной язык и древнюю египетскую символику. Смертный вчитывается в попытке понять, но смысл ускользает, словно противится. — Я не могу ничего здесь прочесть. — Значит, твоё время не пришло, — голос не Чонгука, не Шезму, да и вообще никого из тех, кого Тэхён знает, а потому мигом оборачивается, сразу же прыская от смеха в кулак. В Сеуле этого мужчину назвали бы неряхой, если не бездомным: седые волосы колтунами лежат на его плечах, вековая бородка тянется к самой земле, к кончику редея; в волосах не то трава, не то листья, не считая палочек и сена, и вид у старика безумный, если не лишённый всяческих эмоций; муку в нём выражало бесчисленное множество морщин, отнюдь не тех, что появляются при счастливой жизни. Однако стоило Пророку взглянуть своими глубокими синими глазами на Тэхёна, как смеяться перехотелось. Ким лишь переступил с ноги на ногу, ища взглядом Чонгука — увы, бог стоял слишком далеко, чтобы за него спрятаться. — Что же заставило тебя выйти? — Анубис язвительно усмехается, складывая руки за спиной в замок. — Столько раз я приходил к тебе в течении прошедших тысячелетий… а тебе всего лишь нужен был смертный? Пророк мягко улыбается на слова бога, немощными с виду пальцами почёсывая бородку; проходится вдоль стены, размашисто ведя ладонью по поверхности с письменами, а после, наконец останавливаясь, снова устремляет взгляд на Тэхёна, всматриваясь в Обещанного с интересом. — Ты, полагаю, пришёл узнать пророчество? — Старик добродушно посмеивается, смотря на смертного, но обращаясь к Анубису. — Должен тебя огорчить, сынок, но прошло столько лет, а людская память столь переменчива… — Пророк опускает голову и трясёт волосами: веточки бесшумно падают на каменистую неровность пола. — Может и Обещанного никакого нет, вдруг ошибся я? Отпусти ты его, не мучай. — И ты говоришь это только тогда, когда мы уже заключили сделку? Ты попросту испытываешь моё терпение! — Чонгук выставляет руку, формируя на ладони чёрный шар, схожий по виду с чёрной дырой — тьма внутри него переливается всеми оттенками тёмного, и Тэхён уверен, что Чон сейчас очень зол. — Да как ты вообще можешь так просто отказываться от своих слов… ты безумен… — Всё такой же глупец. Отчего с веками остаёшься таким же упрямым? — Пророк качает головой, горестно поджимая губы; всем видом показывает, что не боится тьмы Анубиса, словно и так уже прожил куда больше, чем просто достаточно. — Ты думаешь, что в нём, — старик дрожащим пальцем указывает на Тэхёна, — твоя слабость, ибо он смертен и век его обречён закончиться быстрее, чем твой. Но в нём — вся твоя сила, глупец. Оглянись вокруг… как давно не видел ты света? А он — свет! Чонгук, от злости тяжело дыша, успокаивает тело, но не спешит с разумом; смотрит затуманенно на Обещанного, в отрицании мотая головой. Не может быть, чтобы всё оказалось так просто. Старик совсем обезумел за столько лет одиночества, ну точно. — Дитя, — теперь Пророк обращается к Тэхёну, давая божеству время на передышку, — вижу, скоро тебе предстоит встретиться с давним другом, но не беспокойся… он лишь хочет уберечь тебя. Главное — не пей вина отравленного, и коль взойдёт звезда алая — глаз не смыкай. Загадки Тэхён не любил от слова совсем, ещё с детства, когда вместо планшета в руки ему давали детскую книгу с уродливыми на его взгляд иллюстрациями и заставляли учиться. Поэтому и сейчас Ким скептически приподнял бровь, оглядываясь на Чонгука. Если это и есть тот самый Пророк, то у Дуата явные проблемы с общим мышлением, не говоря уже о том, что самый невероятный по красоте грот занимает старик, что должен был умереть как пару тысяч лет назад. Нет, Тэхён, конечно, всё мог понять и принять, что всегда и делал, но только не того, что некто настолько древний может указывать ему, что делать. Чонгук наконец приходит в себя. Ещё минуту назад гнев с ничего застилал его взор, а теперь он по-особенному нежно берёт Тэхёна за руку и молча ведёт на выход, раскрывая перед ним сверкающий завес. Тэ в последний раз оглядывается на Пророка — тот машет ему ладонью и мягко улыбается, чуть щурясь. *** — Твои пару часов закончились, — Тэхён смело плюхается на кровать, не ожидая подвоха, но матрас под его весом, сопротивляясь, отталкивает его, отчего смертный отлетает на метр вверх, не успев никак среагировать. Благо Чонгук, находившийся всё время рядом, ловит Обещанного за шкирку, опуская обратно. Повисает долгое, неловкое молчание. Божество не желает унижаться перед тем, чей век короток, а Тэ, в свою очередь, слишком смущён, чтобы думать рационально. Тем не менее, он всё равно задерживает божество, когда тот собирается уходить, зацепив пальцами широкий сатиновый рукав. Анубис, никак не ожидавший, что его всё же остановят, ещё несколько минут стоит и смотрит на дверь, пока Тэхён за его спиной, снова занявший удобное положение, собирается с мыслями. — Я могу провести с тобой ещё немного времени, — Тэхён говорит тихо, но Чонгук слышит и оборачивается. Тэхён от неожиданности забывает отпустить рукав, от резкого движения божества дёрнувшись вперёд и впечатавшись лицом в живот. Какое это по счёту нелепое столкновение за сегодняшний день? Словно весь Дуат кричит ему: «Посмотри!», и Тэхён смотрит; думает, раз попал сюда, то выбраться так просто не сможет, так почему бы просто не позволить судьбе самой решать, что произойдёт? — Я бы хотел провести с тобой вечность, — Чонгук обхватывает запястье Тэ, вытягивая из его пальцев ткань своей одежды, — но без пророчества мы далеко не уйдём. Что сказал тебе в гроте этот старик? В последний раз он разговаривал тысячу лет назад, не меньше, а тут вдруг тебя увидел и разговорился. — Не пить вина отравленного и не смыкать глаз, когда алая звезда взойдёт. — Тэхён двигается по кровати на середину, подальше от бога, рядом с которым небьющееся сердце выпрыгивает из груди время от времени. Чонгука же его поведение мало заботит: он садится рядом со смертным почти вплотную, прикасаясь плечом к плечу. — Ты можешь… ну, подальше немного? Чон поворачивается. Смотрит выпытывающе, и Тэхёну кажется, что эмоции в нём льют через край, хоть с виду с ним всё в порядке; наклоняется к Обещанному, опаляя кожу щеки горячим дыханием, кончиком носа по ней ведёт почти специально, словно издеваясь. Щёки Тэхёна вспыхивают алым, когда Чонгук заставляет его откинуться на спину и нависает сверху, пряди красных волос спадают к лицу Обещанного и щекочат нос так, что на миг появляется желание чихнуть. Внутри завязывается тугой узел желания прикоснуться в ответ, и Тэхён не может понять, откуда подобное стремление взялось. Чонгук хоть и мил лицом, и даже нежен и ласков с ним больше ожидаемого, но ведь это не значит, что можно с размаху запрыгнуть в его кровать, а потому смертный противится мыслям, голову в сторону отворачивает и дышит загнанно. — Отойди, — бормочет невнятно, вылезти пытается из-под божества и не может — то ли желает слишком сильно, то ли сил не хватает, либо же вместе всё. И Чонгук, если бы вообще его слушал, то услышал бы обязательно, только не слушает вовсе: склонившись к Обещанному ниже, целует раскрытую ключицу, чувствуя жар, исходящий от тела напротив; мелкими поцелуями осыпает изгиб шеи, отодвигая в сторону ткань одежды, и Тэхён хныкать готов от своей беспомощности, пинаться готовится, но ничего не успевает сделать — с тяжёлым выдохом, божество отстраняется, поднимаясь с кровати и отряхивая одежду. — Успокойся, я ничего тебе не сделаю, пока не попросишь сам, — встряхивает рукавом, и в метре от места для сна появляется столик с двумя стульями, украшенные цветами, а ещё через минуту исчезает кровать, отчего Тэхён валится на пятую точку, болезненно морщась. — Приглашаю к столу, смертный. Чего желаешь сегодня больше — мяса, рыбы, фруктов с овощами? — Ты уже сделал куда больше, — Тэ поднимается с пола, оглаживая ладонями задницу, ноющую от неприятных ощущений. Чонгук на его действия лишь улыбается, а после щёлкает пальцами — на столе появляются свечи и несколько закрытых тарелок с приборами. — Магия, не иначе. — Ещё не привык? Это же Дуат, здесь всё возможно, стоит только захотеть, — Анубис, закончив приготовление стола, скрывается за ширмой до потолка. Тэхён несколько минут слышит звуки возни, пока сам подходит ближе к своему месту и осматривает их ужин. Раньше от подобного слюнки потекли бы, а сейчас есть на фоне пережитого не хочется совсем. — Присаживайся, чего стоишь? — Чонгук выходит из-за ширмы, и Тэ подмечает светлую одежду в пол, хоть ранее он и носил исключительно чёрное и золотое. Ким следует совету: неуверенно садится на край стула, скромно складывая на коленях ладони, и вот — ещё один смешок со стороны божества. Неужели он так нелепо выглядит? Ещё бы. Волосы после падения, скорее всего, растрепались полностью, да и мантия вся в складках. Не то что бы Тэхён в мире людей как-то пёкся о своём внешнем виде, но сейчас перед ним далеко не его друзья, с которыми всё можно. Мысли о Честере отозвались болезненным ощущением в груди, сердце сжалось. Чонгук, заметив перемену настроения, моментально оказался рядом, уложив ладони на плечах Обещанного и не спеша присаживаться. С минуту постояв молча, он всё же расположился напротив, взмахивая рукой — всё крышки с блюд, наконец, исчезли. Тусклый свет свечей рождал на стенах длинные тени, словно некая неведомая сила пыталась пробраться в этот мир из-за грани. Огромный дубовый стол, покрытый чёрным сукном, был уставлен яствами: румяный хлеб с золотистой коркой, густые медовые соты, кроваво-красное вино, налитое в кубки из чёрного обсидиана, и дымящиеся куски мяса, источавшие аромат пряностей. Между блюдами, как бесшумные стражи, возвышались фигурки шакалов из оникса. Анубис сидел напротив, спокойный, как застывшая статуя. Его кожа была цвета старого золота, глаза — две глубокие пропасти, в которых отражался мерцающий свет пламени. Длинные пальцы, украшенные древними кольцами, неспешно перебирали тонкую ножку бокала. В его движениях не было спешки, но и не было усталости — лишь плавность неизбежности. Обещанный смотрел на него, сжимая ладони в кулак под столом. Вопросы разрывали его изнутри, но страх перед тем, кто сидел напротив, не давал им вырваться наружу слишком быстро, хоть ранее он и казался смелым до ужаса — всё дело в напитке от старика Доу. — Так ты сам не знаешь, почему это именно я? — Всё же заговорил, совсем тихо, стараясь не смотреть на Чонгука слишком долго. Анубис поднял на него взгляд, и в его глазах мелькнуло что-то, что могло быть либо вниманием, либо полным его отсутствием. Вот чего уж Тэхён не увидел точно — так это заинтересованности. — Нет, не знаю, — ответил он ровно. — Но меня не касается выбор. Я лишь исполняю волю моей создательницы, а ты это, или же кто-то другой, не столь важно. Будь на твоём месте иной смертный — ценил бы я его точно так же. — Но… — Тэхён сделал паузу, словно не решался произнести следующее, — правда, что ты следил за мной с момента моего рождения? Зачем, если я один из многих? Знаешь, ты временами противоречишь сам себе. Анубис с тихим стуком опустил бокал на стол, не сделав ни единого глотка. Его пальцы скользнули по гладкой поверхности скатерти, прежде чем снова сложиться вместе в закрытую позу. Сам Чонгук вряд ли осознавал своё поведение, а вот Тэ за три года университета, пока не отчислился, в психологии поднатаскался. — Да, Тэхён, — произнёс он с той же беспристрастностью. — И что с того? Будто бы одно моё призрачное присутствие в твоей смертной жизни способно поменять хоть что-то. — Значит, вся моя жизнь… Всё, что я делал… Ты видел это? — Я не просто видел. Я знал, предвидел каждый твой шаг. — В голосе Анубиса не было угрозы, но и утешения для смертного там тоже не нашлось. — Твой путь был очерчен задолго до того, как ты сделал первый шаг, да что там шаг — вдох. Обещанный стиснул зубы. Вино в его бокале дрогнуло, отражая мелькнувшее в глазах беспокойство. Он чувствовал себя насекомым, заключённым в янтарь — застигнутым врасплох вечностью. Не этого он желал для себя, совсем не этого. — И у меня нет выбора, так ведь? — голос его звучал глухо, почти без надежды. Анубис медленно наклонил голову, словно признавая истину, в которой не было необходимости его убеждать. — Как будто бы не это я пытаюсь донести до тебя в последние дни, Тэхён. У тебя никогда выбора не было и не будет, но… — Тишина повисла между ними, тяжёлая, густая, неуловимо пропитанная запахом вина и древнего рока. За пределами этой комнаты, возможно, ещё существовал мир — со своими звуками, людьми, случайностями. Но здесь, за этим столом, правила были уже написаны, и не в их силах что-то менять. — Как я пообещал тебе раньше, я дам тебе шанс. Проживёшь со мной обозначенное время — и я дарую тебе желанную свободу. И снова молчание сковало разум. Анубис вышел из-за стола, его фигура в чёрном, с королевскими украшениями, создававшими контраст с тенью, была окончательной и грациозной, как сама смерть, что совсем не вязалось с белыми одеждами. Легкая музыка изначально казалась далёкой, но её звуки обволакивали пространство, как дождь, тонко царапающий землю. Анубис стоял неподвижно, и лишь его взгляд казался пронизывающим до мурашек. В этот момент он был не просто богом — он был целым миром. Миром, в котором его эмоции, скрытые за маской холодности, просачивались через малейшее движение тела. Внезапно, как ни странно, по невидимому сигналу, он шагнул вперед. В его руке появилась золочёная флейта. Звук инструмента был чистым и лёгким, проникающим в сердце. Флейта заговорила, и то, что ей было важно, не требовало слов. Главным в этот момент была не сама музыка, а взгляд Анубиса. Он не отходил от Обещанного, словно потрясенный невидимой силой духа обычного смертного, сжавшегося и впечатавшегося сейчас в спинку стула. Не раздумывая, Анубис протянул руку. Его ладонь была гладкой и холодной, в её прикосновении заключалась просьба, не произнесенная вслух, но слишком ясная в своем молчании. Он не говорил, не выражался даже в полуулыбке. Лицо его было холодным и строгим, и у Тэхёна почему-то снова ёкнуло в сердце. Повелитель Дуата приглашал его… на танец? Обещанный, стоявший в центре этой неизведанной тишины и волнения, ощущал, как эта самая тишина разрывает его изнутри. Он не мог понять, что происходит с ним — почему его тело отзывалось на жест, даже не желая этого. И тем не менее, он чувствовал, как его грудь наполняет тяжёлый и сладкий запах, который был настолько недостижим и настолько близок одновременно. Он замедлил дыхание, чувствуя, как с каждым моментом ожидание становится всё более тягостным и сладким. Но ответ был уже предрешен. Обещанный медленно, словно не осознавая собственных действий, протянул свою руку к руке Анубиса. Тэхён про себя усмехнулся — оказывается, подумал правильно. Лёгкие, плавные движения, которые казались не танцем, а чем-то более глубоким — извечным, вечным, закружили его. Вихрь движений создал иллюзию, как будто они сливаются с темнотой, не обращая внимания на свет, и создают просторный мир внутри этого зала. Анубис танцевал с ним, и в этот момент в его глазах можно было прочитать больше, чем мог бы рассказать любой язык. Даже лишённый в этот вечер эмоций, он поворачивал своё тело под послушную музыку, передавая всё, что не мог выразить словами, своими движениями. Может быть, так Тэ поймёт его и перестанет задавать глупые вопросы? Чонгук тянулся к Обещанному, как будто ощущая, как его присутствие отвращает его сущность, но будучи по своей природе вечным и мудрым, несмотря на всю его близость, не мог взять то, чего так желал. Тэхён же чувствовал каждое движение, каждое прикосновение, которое было как поцелуй, но не завершённое. Его собственное тело казалось в этот миг обманчиво лёгким, будто бы он сам стал частью воздуха, который окружал их. Он знал, что не сможет ответить прямо сейчас, не сможет дать даже самую малую частицу той привязанности, которую Анубис носил в себе. И всё-таки, в этом молчаливом танце, они оба были причастны к одному великому чувству, и в этой связи, не нуждающейся в словах, скрывалась вся трагичность их существования. Музыка стихла так же внезапно, как и началась, словно её специально оборвали на самом пике звучания. Остался лишь звук их дыхания, смешанный с шёпотом пламени свечей. Анубис замер, всё ещё удерживая Обещанного за руку, его пальцы были крепкими, но не сжатыми, видимо, он был готов отпустить в любой момент, не желая удерживать силой. Обещанный чувствовал, как между ними повисла невыносимая тишина, и в этой тишине родилась невыразимая жажда. Что-то в нём дрогнуло. Он больше не мог сопротивляться той силе, которая тянула его к богу смерти. Его сердце — несмотря на все запреты, — билось так громко, что, казалось, Анубис мог слышать каждый его удар. Поддавшись глупому порыву, Тэхён шагнул ближе, его взгляд метался по лицу божества: глазам, носу, скулам, подбородку. Всё в Чонгуке казалось сейчас невероятно прекрасным, невыносимо манящим. И вдруг, не выдержав больше, он потянулся вперёд, обвив шею Анубиса руками, и с отчаянной решительностью поцеловал его. В этот момент время остановилось, если не исчезло вовсе. Всё, что окружало их — тени, свет свечей, холодный камень под ногами, — растворилось в этом поцелуе. Его губы коснулись губ Чонгука с такой страстью, что даже воздух вокруг них словно загустел. Он чувствовал вкус божественного холода, смешанного с чем-то горько-сладким, как будто сама смерть отдавалась ему в этом прикосновении. Чонгук не стал медлить. Его руки сразу же обвили Обещанного, притягивая ближе. Ответ был резким, яростным, почти голодным. В этом поцелуе бушевало всё, что Анубис сдерживал. Словно весь его контроль, вся его вечная мудрость рухнули в одно мгновение. Он прижимал Тэхёна к себе так, словно боялся, что тот исчезнет, ​​как утренний туман. Но внезапно всё оборвалось. Как гром среди ясного неба, в голове Обещанного прозвенели предупреждающие колокольчики. Волнение, смешанное с ужасом, хлынуло в его сознание. Он понял, что позволяет себе слишком многое. Это был бог смерти. Это был Анубис, вечный и непостижимый. И он, Обещанный, абсолютное ничто по сравнению с этим величием. С резким движением, боясь обжечься, он отстранился. Его пальцы дрожали, когда он оттолкнул Чонгука от себя. — Нет… — его голос был хриплым, едва слышным, а глаза полны растерянности и страха, как и у любого человека, понявшего, что только что совершил роковую ошибку. — Прости… Я не должен был… Анубис не смог снова найти слова утешения. Его взгляд, всегда полный загадочного спокойствия, в этот раз пронзал насквозь. В его глазах не было ни гнева, ни разочарования, только холодное выражение, которое, казалось, лишь усилило боль Тэхёна. — Ты боишься, — тихо произнёс Анубис, его голос прозвучал как шёпот вечности, спокойный, но наполненный чем-то горьким. Тэхён не смог ответить. Его руки сжались в кулаки, он отступил ещё на шаг назад, отводя взгляд. Этот поцелуй, этот миг — он был словно звёздная вспышка в бескрайнем мраке, но его последствия пугали больше, чем уже произошедшее. Не найдя нужных слов для объяснений и сил, чтобы взглянуть Чонгуку в глаза, Тэ не нашёл для себя ничего легче, кроме как в панике сбежать из покоев, судорожно вдыхая ночной воздух Дуата. Чонгук же, никак не удивлённый поведением смертного, привёл комнату в порядок, вернув на место кровать и тумбочки рядом, предусмотрительно очистив постельное бельё — Тэхён мог бы снова почувствовать его запах, и тогда, в момент близости, снова сбежит, испугавшись. Вспоминая всё сказанное за вечер, Анубис тихо рассмеялся, смех эхом разнёсся по покоям, отчего чуть задрожали огоньки свечей. Знал бы Тэхён, что правдой являлась лишь половина, что бы тогда сказал? А учитывая его любовь к побегам в самые важные моменты, то непременно поступил бы так же, услышь он истинные чувства божества. — Я не могу быть таким неосторожным, правда же? — Говорит он себе под нос, разглаживая складку на одеяле и осматривая свои покои. — Боги, во что он превратил мою обитель? Если раньше комната соблюдалась в традиционных цветах Дуата, то сейчас — не без помощи Шезму, Чонгук уверен, — цвета казались более приближенными к людским предпочтениям: зелёные, синие, немного красные под цвет закатного неба. Что ж, если усмирение Тэхёна требовало подобных жертв, то пускай. И уж если именно пред этим смертным на колени падут все демоны, и сам Анубис без раздумий отдаст ему свой перстень, заключающий в себе жизнь, то Чонгук готов сделать всё. Просто потому, что устал жить так долго, и с Тэхёном у него поистине невероятная возможность познать, наконец, вкус смерти.