Обещанный вечности

— И что ты мне предлагаешь? — Тэхён отбрасывает в сторону ожерелье, которое до этого примерял, как и прочие другие украшения, подаренные ему на церемонии. Сначала Тэхёну казалось, что подарков не так уж и много, а теперь он взирает на заставленную шкатулками и сундуками комнату. Шезму, лениво виляющий хвостом, свернулся клубочком, размеренно мурча, когда Тэхён проходится ладонью по его мягкой шерсти. Божество видит и понимает нервозность Кима, а потому не ругается за чрезмерную активность, хотя ему всё ещё не разрешено передвигаться слишком активно. — Я понимаю, ты — ходи и гуляй где хочешь, хоть в мир людей спустись, а мне-то что делать? Чимин, я здесь тухну уже, кажется, вечность, а он так и не явился! — Тэхён отбрасывает в сторону и второе ожерелье, даже не всматриваясь в сверкающие камни. Некоторые из них Ким ни разу не видел, а всё равно мысли его занимают более насущные вещи, нежели подобные безделушки. — Я предлагаю тебе набраться терпения, — Шезму оборачивается человеком, теперь уже сидя в расшитой серебром накидке под цвет его шерсти. — Ты должен понимать, насколько опасен первый круг царства, как и то, почему Анубис так сильно задерживается. — А если его убили давно? И его, и моего друга, — Ким хмурится пуще прежнего. За последние дни он задумывался об это не раз, представляя бога смерти растерзанным где-то там, в самом низу. — Как ты себя чувствуешь? Сердце болит, может быть? — Чимин подходит к нему ближе, выхватывая из рук парня ожерелье, которое постигла бы точно такая же участь, что и остальные. — О, а это прекрасно подходит под цвет моих глаз! Одолжу? — Причём тут это? — Тэхён, вот-вот готовый взорваться, скалится, силясь сохранить остатки благоразумности. Это место действовало на него странным образом, отчего он, зачастую спокойный и рассудительный, превращался в самую настоящую истеричку. — А притом, что вы связаны. Свя-за-ны, Тэхён, и случись что с твоим ненаглядным — ты бы почувствовал, — Чимин щёлкает застёжкой, любуясь приобретённой безделушкой, зато какой красивой. — Так что хватит, может быть, драму разводить? Когда я за тобой в Гизе наблюдал, ты казался мне спокойнее. Тэхён мысленно считает от одного до пяти — техника, которой научил его когда-то давно отец, чтобы успокоиться, — и спустя несколько повторений «мантра» начинает помогать. Это был первый разговор Тэхёна с кем бы то ни было почти за неделю, хотя Ким и не был уверен, сколько на самом деле прошло времени с момента церемонии. За все дни в заточении и нежелании в одиночку покидать покои Тэ тщательно изучил всю, теперь уже их с богом смерти общую, комнату. Интерьер покоев Анубиса являлся отражением его сути — строгий, лаконичный и завершённый. Пространство казалось неподвластным времени, поскольку находилось за гранью жизни и смерти. Стены из чёрного обсидиана мягко мерцали, ловя редкие сполохи неясно откуда исходившего света, напоминающего отблеск далёких звёзд на ночном небе. Этот свет был холодным, но совсем не внушал страха — скорее, убаюкивал, создавая ощущение тишины и спокойствия. В центре комнаты возвышалась массивная платформа, одновременно служившая и троном, и алтарём. Вырезанная из камня, она казалась Тэхёну настолько древней, будто бы в ней он лицезрел первые дни создания всего мира. На её поверхности красовались сложные узоры — сцены, изображающие закатное небо, держащее путь через Дуат и поддерживающее равновесие на весах Маат. Пол, покрытый ледяным песчаником, холодил стопы при каждом шаге. На нём Тэхён отчётливо видел золотистую пыльцу. Ким даже пробовал однажды её стереть — остатки ритуальных благовоний, которые Анубис, возможно, использовал для своих обрядов. А вчера Тэхён случайно задел одну из керамических ваз, и золотая искра от них взлетела в воздух, а после лишь плавно кружилась в воздухе, прежде чем раствориться полностью. Тэ так и не понял, что это могло бы быть, и разбираться в этом на всякий случай не стал. В углах комнат стояли высокие колонны, украшенные мерно колышущимися, словно от невидимого потока ветра, серебряными лентами и полосками ткани. На одной из них висел плотно прикреплённый сосуд, из которого исходил тонкий аромат ладана и мира. Этот запах успокаивал и наполнял комнату почти осязаемым спокойствием. С потолка, терявшегося из-за высоких стен, свисала массивная люстра из черного золота. Вместо привычных огней на концах ее горели синие огоньки — маленькие, но яркие, как души, которые никогда не светились во тьме Дуата так же ослепительно. Они не мигали и не тускнели, а создавали постоянное, ровное свечение. В одной из ниш находились многочисленные артефакты, каждый из которых источал древнюю силу. Тэхён узнал амулет в форме сердца, украшенный алым камнем — о нём как-то рассказывал Честер, — и небольшой свиток, написанный структурными символами. В другой нише он заметил низкий стол, на котором были разложены простые, но изысканные инструменты, предназначенные для работы с душами: тщательно выточенные и идеально сбалансированные маленькие весы и небольших размеров кинжал из оникса. Тэхён не раз про себя отмечал, что в комнате никогда не становилось ни жарко, ни холодно. Атмосфера словно подстраивалась под его состояние, обволакивая легким теплом, когда он замерзал, и даря прохладу, когда чувствовал жар. Он ждал Анубиса, в общем и целом чувствуя себя странно защищённым, словно эта комната — не просто покои, а его собственный маленький мирок в мире мёртвых. — Почему тогда он так долго? — Тэхён со вздохом опускается на край широкой кровати, сразу же проседая на сантиметров десять вниз — настолько мягким был матрас. — Я от нетерпения с ума схожу. — Пожалуй, тебе стоит развеяться, — Шезму кивает сам себе, поддерживая отличную, как ему кажется, идею. — Развеяться? — Переспросил Ким, приподнимая бровь. — Ты меня подначиваешь, чтобы развлечь? Какая прогулка может выйти по Дуату, даже представить себе не могу. — Совсем нет, — парировал Шезму с добродушной улыбкой, — просто даю тебе возможность не сидеть здесь, мучая себя скукой. И потом… — Он опустил взгляд на Тэхёна, — это ожерелье отлично смотрится на твоей шее. Будет жаль, если оно так и останется мерцать в этом мраке. Тэхён закатил глаза, но сдался. Он подошёл к зеркалу и, выбирая из количества одеяний, остановился на чёрном, идеально сливаясь со мраком комнаты. Ткань была мягкой, словно шёлк, но плотной, с неброскими вышивками по краям — основными символами, которые, как догадывался Тэхён, были заклинаниями или благословениями. — Ну как? Теперь я похож на помощника Анубиса? — спросил он, разворачиваясь к Шезму, ожидая, что тот не упустит шанс на колкость. Шезму же шагнул ближе, его взгляд бегло скользнул по фигуре Тэхёна; он чуть наклонил голову, по-кошачьи щурясь. Слишком долго пробыл в теле животного, догадался Тэ. — Похож, но слишком живой. Хотя, это твоё обаяние — никто не посмеет спутать тебя с потерявшейся тенью. — Его улыбка стала шире. — Идём. Покажу тебе, как выглядит Дуат глазами тех, кто не может его покинуть. Тэхён накинул капюшон, его тёмные волосы почти скрылись в складках ткани. Он сделал шаг вперед и жестом предложил Шезму идти первым. — Ты ведёшь, кошачий бог. Но помни: если я погибну, Анубис явно не одобрит. — О, смертный, ты не умрёшь. Но скучать точно не будешь. — Шезму хищно улыбнулся, и его голос снова наполнился таинственным мурлыканьем. Пока они двигались вдоль широких коридоров, Тэхён думал о своём: о друзьях, Юнги и Чонгуке. Чимин, замечая его отвлечённость от предстоящей прогулки, в какой-то момент устал разговаривать со стеной, а потому с силой толкнул того в плечо, отчего Тэхён пошатнулся. — О чём ты так задумался? — Я на днях прочитал пророчество, в котором говорится о том, что Смерть каждую тысячу лет выбирала Анубису Обещанного, — Тэхён наконец выравнивает шаг после толчка, осматривая обсидиановые стены, будто не насмотрелся на них в комнате за прошедшие дни. — Почему вы так уверенны, что именно я тот самый? — Ааа, — тянет Чимин, задумчиво хмурясь, а после улыбается, — смешная легенда, правда? Это придумали люди, и от настоящего там одно название. Даже Анубис не знает, где спрятан тот самый кусок пергамента. Пророка он хоть и разозлил, но как любимец небес мог получить на свою долю такое проклятье? Чтобы раз в тысячу лет, да ещё и так безответно. — А что касается Смерти? — Смерти? — Шезму смеётся, и его смех кажется Тэхёну невероятно милым. — Анубис был создан из праха её, а потому при рождении стал самой смертью, заняв её трон. Я, признаться, всех подробностей не знаю, но если тебе так интересно — наведайся в гости к Ра, он старше всех божеств в Дуате. Тэхён чувствует, что Чимин говорит ему правду. Не знает, благодаря ли подарку Сета, или хорошо развитому шестому чувству, но верит каждому слову божества. — Тогда почему он так спешит со всеми этими церемониями? Я думал, чтобы удержать меня здесь, так как все остальные выбирали не его, — Тэхён берёт Чимина под руку, игнорируя удивлённый взгляд. — Он ждал тебя несколько тысяч лет, Тэхён, как ты не можешь этого понять? Представь, что ты совсем один, а на твоих плечах — весь Дуат. И вот ты гниёшь с каждой сотней лет всё больше и больше, забывая всё то человеческое, что когда-либо в тебе было, — Шезму сворачивает при первом же повороте, задумчиво прикусывая губу, — а потом появляется Пророк, связанный с небесами, и говорит, что наступит однажды день, когда явится в Дуат смертный и растопит ледяное сердце, вдохнёт в царство мёртвых жизнь и… — Чимин замолкает, думая, стоит ли продолжать, но умоляющий взгляд Тэхёна буквально заставляет его сделать это. — Представь, как сильно Анубис ждал твоего появления, как судорожно каждый раз брал в руки шар лишь с одним желанием, а потом в один день увидел тебя? За твои двадцать восемь лет он растратил все накопленные дни на земле, где вы, люди, ходите под солнцем и радуетесь каждому дню. А он, если ты уйдёшь, погибнет, так как ещё несколько тысяч лет не сможет спуститься к людям и прогуляться по миру. Он исчезнет, превратится в пыль, и больше никогда не сможет переродиться, так как душа его в роли царя мира мёртвых давно растворилась. Тэхён не спешит отвечать, глубоко погрузившись в свои мысли. Он и подумать не мог, что Анубис так сильно ждал именно его. — Но почему я? — Потому что твоя душа отбрасывает тень; потому что ты, в потоке небытия, постоянно тянулся к его душе, когда она ещё существовала, и потому он запомнил тебя, как и ты — запомнил его, — выдаёт Шезму ещё тише, чем говорил до этого, — а потому и смог пройти, будучи живым, половину этажей, что даже умершим иной раз не удаётся. Тэхён всё ещё не понимает, но задавать вопросы перестаёт, а ещё через несколько минут Шезму открывает перед Тэхёном массивные двери, и в глаза Кима бьёт ослепительный, ярче света самого солнца, белый свет. — Ра постарался, чтобы души чувствовали себя здесь не хуже, чем при жизни, — Чимин улыбается. Улочки Дуата показались Тэхёну странной смесью порядка и хаоса, несовместимой с человеческим восприятием. Здесь не было привычных домов или улиц, выстроенных под углом — пространство казалось бесконечно извивающимся, как будто само время плясало под свою, неведомую никому музыку. Каменные мосты, причудливо изогнутые и посыпанные песком, переброшенные через пропасти, не заканчивались за горизонтом, а простилались намного дальше, чем Ким мог себе представить. Края этих мостов сверкали, словно пропитанные остатками давно утерянной силы. Души, блуждающие по улочкам, почти бесформенные, переливались прозрачно-серым. Они шли беззвучно, как тени, и многие из них обвивали себя руками, пытаясь удержать тепло, которого здесь никогда и в помине не было. Лица их казались неясными, как бы размытыми временем. Иногда кто-то из них поднимал голову и смотрел вверх, туда, где не было спасения, только бескрайняя темнота. Тэхён и Шезму стояли на платформе тринадцатого этажа, высоко над бесчисленными уровнями Дуата, где души находили покой и ждали своей очереди на перерождение. Отсюда открывался устрашающий вид на всё, что находилось ниже: каждый этаж становился всё мрачнее, заволакиваемый тяжёлыми облаками, насыщенными пылью и молниями. Молнии били беспорядочно, но не слепили глаза: их всполохи освещали нижние круги. На одном из этажей, казалось, шевелилась гигантская змея, её силуэт разрезал пространство, как лезвие, и сразу же исчезал в тенях. На другом круге Тэхён смог различить что-то наподобие города, только дома там все были разрушены почти до основания, и души в страхе бегали из стороны в сторону, словно пытались скрыться от чего-то. — Это… совершенно жутко, — пробормотал Тэхён, пытаясь скрыть лёгкую дрожь в голосе. Его взгляд снова метнулся вниз, туда, где скрученные слои Дуата встречались, формируя дорогу для тех, кто смог пройти тот или иной этаж до конца. — Это всего лишь Дуат, — отозвался Шезму, стоя у самого края платформы. Он скрестил руки на груди, и его янтарные глаза опечаленно сверкнули. — То, что ты видишь — это не разрушение. Это порядок, каким он должен быть для каждой души. Каждый из них должен пройти все испытания, чтобы добиться высшего благословения — суда Маат, когда сердце взвешивается с пером. Иногда… их даже жалеют. — Жалеют? Кто? — с недоверием спросил Тэхён, делая шаг поближе к краю, чтобы лучше рассмотреть происходящее. Глубоко в душе он надеялся увидеть самый первый этаж, где сейчас находился его друг. Воздух казался ему тяжёлым, насыщенным горечью, и дыхание его замедлилось. — Те, кто здесь правят, — ответил Шезму, его тон был почти небрежным. — Каждый этаж имеет своего хозяина, своего судью. Они решают, как и где душа проведёт свои бесконечные дни. Ты бы удивился, сколько из них хотят подняться сюда, к тринадцатому кругу. Для них это… вершина надежды. Тэхён снова посмотрел вниз. Он заметил, как некоторые души внизу поднимали руки, словно пытаясь дотянуться до него, и его сердце сжалось. — Они ждут чего-то, — тихо сказал он, отводя взгляд. — Всегда ждут, — ответил ему Шезму, улыбнувшись с легкой грустью. — Ждать — их судьба. Но ты здесь не ради них. Ты здесь, чтобы понять, что такое смерть. И, возможно, что такое жизнь. Молния ударила где-то совсем рядом, освещая их лица. Шезму снова взял Тэхёна под руку и двинулся к мосту впереди. — Идём. Здесь ещё много того, что стоит увидеть, пока мы ждём Анубиса. Тэхён ещё раз оглядел бескрайний Дуат, его бесчисленные круги и сверкающие шары молний. Он глубоко вздохнул и последовал за Шезму. Его шаги были лёгкими, но сердце несло тяжесть от увиденного. И вот этим ему предстоит править вместе с Анубисом? Каждый день видеть смытые временем лица и стараться сохранять баланс? Лучше уж смерть без боли и страданий. *** Шезму вывел его к бару, напоминающему человеческий, с деревянной вывеской «Бар на колёсиках». Улица вокруг тонула в голосах, и Тэхён узнавал в них обрывки едва понятных ему фраз, вопросительно глядя на развеселённого чем-то Чимина. — А, да, — Чимин наконец посмотрел на него, остановившись у дверей, чтобы Ким смог лучше разглядеть обстановку. — Все они только недавно переступили порог тринадцатого этажа, а потому не успели утратить свой земной вид и предпочтения. Старик Доу создал это место, где души и божества могут отведать напитки, имеющие вкус, в отличие от остальной еды и напитков здесь. Правда, это заведение всегда перемещается, так что посетить его дважды достаточно сложно. Только не говори суженному, он меня похоронит раньше времени, — Шезму улыбнулся, открывая перед Тэхёном дверь и галантно пропуская его вперёд. «Бар на колёсиках» не был похож ни на одно заведение, которое могло бы встретиться в живом мире. Его название звучало иронично, ведь сам бар представлял собой огромный, массивный павильон, который, казалось, катился по бесконечным улочкам Дуата на гигантских чёрных колёсах. Колёса были украшены древними символами, излучающими слабый свет, и слегка поскрипывали, словно отдалённое эхо давно ушедшего времени. Фасад бара был покрыт медными пластинами, потемневшими от времени. Они переливались в свете странных светильников, развешанных по всему помещению. Эти светильники напоминали фонарики из человеческого мира, но их свет был гораздо мягче, отдающим синевой. Внутри бар удивлял своим пространством. Несмотря на внешний вид, помещение казалось бесконечным. Звезды, рассыпанные по потолку, иногда вспыхивали немного ярче, создавая иллюзию настоящего ночного неба. Полы, сделанные из гладкого чёрного оникса, отражали всё вокруг, так что казалось, что посетители парят в пустоте. Столы и стулья, массивные, из красного дерева с драгоценными инкрустациями, стояли хаотично, словно сами выбирали, где им находиться. По краям зала, в полутёмных уголках, виднелись уютные ниши, где души могли объединиться и потонуть в разговорах о мирской жизни. Кто-то из них делился своими достижениями при жизни, а кто-то, кто мало чего достиг, ступая по земле, был рад тому, что сможет переродиться. За барной стойкой царил порядок, несмотря на хаотичность остального пространства. Бутылки с жидкостями всех мыслимых и немыслимых цветов и текстур стояли на полках, которые двигались сами собой, подстраиваясь под движение бармена — мужчины в тёмном костюме с традиционным орнаментом. Его глаза светились мягким янтарным светом, а голос был глубоким и гипнотическим. Шезму, указывая на него, сказал лишь простое «Доу». На старика он мало чем походил и выглядел более цельным, чем все остальные здесь. Когда же Тэхён спросил Чимина, почему тот так хорошо сохранился, Чимин посмеялся, понимая, что Ким только-только начал вникать в происходящее. — Он низшее божество, потому его внешний вид не меняется с веками, — Чимин повел его к свободному столику, предлагая ознакомиться с меню. Меню бара здесь не существовало в привычном смысле. Посетителям подавали напитки почти рандомно, по цвету ауры или глаз, по вкусу прожитой жизни. Один бокал мог вызвать ностальгию по давно ушедшим дням, другой — на мгновение подарить забытые ощущения тепла и радости, третий же мог погрузить в бесконечную тишину, даря возможность снова услышать стук собственного сердца. «Бар на колёсиках», как и сказал Шезму, никогда не стоял на месте. Он перемещался по кругам Дуата, появляясь там, где его ждали больше всего. Души здесь слагали легенды о том, что бар сам находил тех, кто нуждается в нем, как в последнем прибежище перед тем, как уйти в безмолвие. А над всем убранством витал едва уловимый аромат — запах мягкого ночного ветра, смешанного с тонкой ноткой благовоний и чего-то горько-сладкого, как воспоминание, которое не отпускает, но и не мучает. — Эй, старик Доу! — Чимин машет мужчине за баром рукой, совсем не смущаясь своего крика. — Мне как обычно, а ему, — божество указывает на Тэхёна, — твой фирменный коктейль! Только учти, что он живой! Как только Шезму говорит о принадлежности Тэ к миру живых, их столик почти моментально окружают улыбающиеся, размытые и не размытые души, каждый с уважением склоняя голову. — Мы так рады вам, мы так счастливы, — говорят они наперебой, и Ким почти начал сходить с ума от количества голосов, пока бармен не растолкал всех до единого, ставя на стол два красивых бокала на тонких ножках. — Для вас порция земной жизни, — он указывает на первый бокал, предназначавшийся Шезму, — а для вашего спутника, — Доу указывает на второй, — «Глоток смерти», наш лучший напиток. Надеюсь, гостю понравится, — с этими словами он уходит за бар, а Тэхён, беря в руки свой бокал, принюхивается. На удивление, этот аромат ему сравнить не с чем: тонкий, прохладный, умиротворяющий. Шезму одобрительно кивает, чуть щурясь, когда Ким отпивает, а в следующую секунду на импровизированную сцену выходит барт. — Сегодня для вас — «Поэма о безмолвии», которую я редко играю, — бард перебрал прозрачными пальцами струны сияющей арфы, — но раз уж у нас здесь такой важный гость, как сам второй правитель, то сделаю исключение. Когда звезда при утреннем рассвете Скользнёт в пронзительную вечность бытия, Когда утихнет праздник и погаснут свечи, Окрасит небо вдруг кровавая заря. Придёт безмолвие, как сон, И стихнут жизни звуки. Сотрёт былое — смех и стон, Оставив сердцу отблеск муки. Мы пили жизнь, как сладкий яд, Смешали золото и кости, И в этом празднике блеск хат Смешал цвета. Забыли? Бросьте… Я становлюсь тем самым ветром, Что меж миров несёт покой, Забывший всё, но взявший это. Танцуй же, жизнь, — ты навсегда со мной. Его завывания Тэхёну не сказать, что нравятся, но смысл бардовской песни он понимает, а потому с грустью допивает «Глоток смерти». — Это бард из третьего круга, — прошептал Шезму, слегка наклонившись к Тэхёну. — Он поёт о потерянных путях, о тех, кто никогда не достигнет своего места в Дуате, а ещё о жизни и смерти. Тэхён снова посмотрел на барда. Его лицо было спрятано под тенью капюшона, а пальцы двигались по струнам с такой скоростью и упоением, что, казалось, он был рождён и умер лишь для этой музыки. Песня нарастала, становясь всё громче и жутче, и в какой-то момент Тэхёну показалось, что он услышал своё собственное имя, промелькнувшее в тексте. Его взгляд встретился с глазами барда — тусклыми, бесцветными, как будто поглотившими весь свет вокруг. В этот момент музыка стала осязаемой, проникая в каждую клеточку тела. Тэхён инстинктивно потянулся к Шезму, ожидая, что тот даст какое-то объяснение. Но Шезму лишь загадочно улыбнулся, его янтарные глаза блестели под действием напитка. — Всё в порядке, — произнес он. — Это просто Дуат приветствует тебя. Тэхён отвернулся, чувствуя, как от слов Шезму его сердце пропускает удары, хотя и не может биться. Наконец, снова подошёл бармен, ставя перед Кимом новую порцию напитка. — Вижу, «Глоток смерти» вам не подошёл, — сказал Доу. Шезму, встревая, объяснил, что это связано с подарком Осириса. Сердце Тэхёна уже не бьётся, так что вкус смерти он не сможет понять. Бармен понимающе кивнул, предлагая Тэхёну попробовать следующий коктейль. — «Слёзы разлуки», — сказал он, — уверяю, данный коктейль не оставит вас равнодушным. — Ооо, — протянул Шезму, улыбаясь ещё шире. Затем он попросил Доу повторить ему его напиток. — У тебя будет лучший час в твоей жизни. Тэхён поднёс к губам бокал с напитком, чей бледно-голубой цвет переливался, словно застывшие слёзы. Напиток слегка пах чем-то сладковатым, с горькой ноткой, напоминая о чём-то знакомом, но неуловимом, будто бы забытом. Первый глоток обжёг нёбо странной смесью вкусов — солёного, как море, терпкого, как давно забытые слова, и нежного, как утренний ветер. Но уже в следующее мгновение поток его сознания затопили образы. Они оказались настолько яркими, что всё вокруг быстро померкло. Перед ним предстал Анубис — не в своём привычном временном облачении, а в самом настоящем облике. Каждая линия его нагого тела, каждый изгиб — воплощение силы и загадочной красоты. Его кожа отливала тёплым золотом, словно подпитываемая светом звёзд Дуата, а глаза — эти бесконечно глубокие, сияющие янтари — смотрели прямо на Тэхёна, проникая в самую душу так глубоко, что, казалось, впечатывались намертво. Тэхён зажмурился, чувствуя, как жар поднимается от шеи к щекам. Его сердце, до этого молчавшее, теперь гулко билось в груди, а пальцы, обхватив бокал, слегка задрожали. Это было неправильно, необъяснимо… но он не мог отрицать, как всё его тело отзывалось на эти образы, как внутри разгорался огонь желания. — Что за… — прошептал он, покраснев от пят до макушки. Шезму, который всё это время наблюдал за ним, откинулся на спинку своего стула и разразился хриплым, мелодичным смехом. Его прищуренные глаза горели озорством. — О, я предупреждал тебя, что у каждого коктейля здесь свои сюрпризы, — усмехнулся он, потягивая свой напиток. — Похоже, «Слёзы разлуки» решили показать тебе то, чего ты хочешь, но не можешь признаться в этом желании даже самому себе. — Я… я не хочу! Это… это бред! — выпалил Тэхён, но голос его предательски дрогнул. Шезму только сильнее рассмеялся, наклоняясь ближе и шёпотом добавляя: — Если ты так краснеешь, смертный, значит, точно хочешь. И не отрицай, что это занятная мысль… Ох, я даже примерно предполагаю, о чём же ты там посмел подумать. Тэхён отвернулся, чувствуя, как от неловкости и жара ему уже не помогает даже холодный каменный воздух Дуата. «Глупый коктейль», — подумал он, но не мог заставить себя забыть эти образы, оставившие его изнывающим от желания. И Шезму оказался как никогда прав, когда говорил о ближайшем часе, потому как смущающие образы никак не могли покинуть голову Тэхёна, отчего он краснел всё больше и больше. Доу, смотрящий в их сторону, молчаливо улыбался. Только Шезму понимал, какие чувства одолевали смертного. Напомни он ему о том времени, когда душа Тэхёна, бродящая в потоке небытия, множество раз сталкивалась с душой Анубиса, и именно потому образы в голове Кима казались настолько реальными, Тэ бы ему не поверил. Так или иначе, между ними оставалась связь, которая и сделала Тэхёна Обещанным. Его душа, слепая к обстоятельствам или доводам разума, сама выбрала такой путь, и именно об этом, как знал Шезму, было само пророчество, потому что если Тэхён был Обещанным, то Анубис — его Избранным, и только так. «Когда душа смертного найдёт путь в объятия бессмертного, связь их станет неразрушимой», — помнил Чимин, думая-гадая, что же там было дальше, но либо и правда не знал вовсе, либо забыл за пылью веков. Он продолжал думать об этом, уверенный в том, что пророчество имело трагический конец для одного из них. Ведь не зря он так сильно желал скрыть Тэхёна от взора Анубиса, чтобы тот потерял его? Странности, происходящие с ним, отнюдь не пугали, но Шезму каждый раз всё равно обещал себе разобраться со всем, что происходит, но забывал. Тем временем Тэхён и правда сходил с ума, то и дело потирая ладонями лицо и искусывая губы в кровь. Как только он думал, что конец, новая волна видений накрывала его похлеще лонг-айленда, который он пробовал в одном из клубов Сеула, когда ребята приезжали к нему в гости на несколько дней. Шезму заботливо то и дело протягивал ему воду, чтобы действие коктейля быстрее сошло на нет, и похлопывал по спине, не представляя, что скажет Анубису, если тот увидит Тэхёна в таком состоянии. Не сносить ему головы — и это лишь в лучшем случае. Несмотря на опасения, всё получилось куда лучше, чем ожидалось. *** — Ты совсем с ума сошёл, Шезму! — возмущался Ра, стоя у изголовья кровати Тэхёна, сейчас бледного и еле дышащего. Ра, хоть и был богом могущественным, всё равно трусливо оборачивался на каждый шорох. — Головы нам не сносить, если Анубис сейчас вернётся… — Вот и я так подумал, а потому позвал тебя, когда ему стало хуже, — Шезму предусмотрительно обернулся котом, чтобы, не дай бог, его не поймали и не сняли шкуру. Её он, между прочим, любил больше всего. — Ты как был неуправляемым, так им и остался, — Ра со вздохом присаживается на край кровати, беря в руку ладонь спящего Тэхёна и передавая ему совсем малую часть своих сил, которая могла бы помочь в самые быстрые сроки. — Ты чем думал, когда вёл его в «Бар на колёсах»? Ты в курсе, что Доу — шарлатан, и именно из-за его коктейлей многие души не достигают перерождения? Ра, как самый старший из всех, говорил строго, нравоучительно, словно и Шезму являлся его младшим братом наравне с Анубисом. Он, принявший образ крепкого, высокого мужчины, сейчас весь сгорбился, прислушиваясь к ритмам жизни Кима. Задачу усложняла его сделка с Анубисом, отчего было сложно понять, в каком состоянии сейчас смертное тело. — Я столько раз там отдыхал за столько лет, и ни разу не травился! Жив, как видишь! — Шезму виляет хвостом, недовольный от того, что его обвиняют. Ну как он, такой весь наипрекраснейший из прекрасных, может быть виноват!? — Думать нужно было! Обещанный — человек, Шезму, че-ло-век, и наша задача — под него подстраиваться, а не подстраивать его под себя, — Ра прячет руку смертного под одеяло, заботливо укладывая на его лоб влажную, прохладную ткань. — Ты ведь сам Анубиса ругал, когда этот дурень отправил Тэхёна по всем кругам, не заботясь о целостности его души. — Прости, — наконец тянет Шезму, вновь принимая человеческий облик. — Кстати, хотел спросить о пророчестве… Мальчишка в последнее время спрашивает о нём всё чаще и чаще, а я и ответить ничего не могу, подзабыл немного. — Мы не помним то, чего помнить не стоит, — после недолгого молчания выдаёт Ра в ответ, — так что отбрось затею всё ему рассказать. Он должен понять сам, это хоть помнишь? — Иначе он пошатнёт равновесие, помню-помню, — Чимин вытягивает руки к потолку, подмечая, что тело ослабло. — Ра, мне в скором времени нужно будет отправиться в сон, ты ведь за ним присмотришь? Ра кивает. Ему и самому в скором времени придётся оставить Дуат, чтобы погрузиться в сон, и только ему, в отличии от других богов, страшно за царство мёртвых. Анубис хоть и правит хорошо, но всё же любит принимать сомнительные решения, а остальная шайка — дети, по сравнению с ним, — лишь всегда поддакивают. Ра не смог бы сосчитать, сколько душ Маат пропустила нечестным путём лишь потому, что Анубису становилось их жаль. А как Анубис однажды дал покойнику второй шанс на жизнь, и тот восстал из мёртвых, отчего теперь все живущие вымаливали и для себя такую возможность после смерти? И вот ему придётся доверить Дуат, немыслимо… Лицо Тэхёна тем временем приобрело более здоровый цвет, и потому когда в покои влетает разъярённый Анубис, Шезму и Ра уже не так страшно было не говорить всей правды. — Совсем ты измучил его, — лукавит Чимин, поглаживая выпущенный хвост. — А я говорил тебе, что смертные слишком слабы. — Да, брат, не ожидал я от тебя подобной беспечности, — поддержал Шезму Ра, поднимаясь с постели. Не впервой ему пушистую задницу кота прикрывать, а потому и лукавить выходит просто и легко, хоть и знает, что это нехорошо. Оба покидают покои, а Анубис смотрит им вслед. Только вернулся, а уже провинился? Да что за чертовщина здесь вообще происходит! Он, значит, почти неделю провёл на первых этажах, пока на помощь не явился Сет и не забрал Юнги под своё покровительство, а здесь его встречают вот так. Чонгук подходит к кровати, присаживаясь рядом на то же самое место, где несколькими минутами ранее сидел его брат; берёт в свои ладони руку Тэхёна и прислушивается к его дыханию. Простудился? Да вроде не должен был… И только наклоняясь ближе, чтобы поправить взъерошенные волосы Обещанного и услышав запах коктейля «Слёзы разлуки», самого сомнительного из всех коктейлей старика Доу, он решает устроить позднее взбучку и старшему брату, и Шезму, который в край обнаглел в его отсутствие. Сказано же было — составить компанию и провести время спокойно, спо-кой-но. Сейчас же Анубис нежно очерчивает щёку Тэхёна, едва касаясь её, боясь запятнать грязными руками. Он смотрит так, что, если бы Тэхён был в сознании, у него бы точно ёкнуло сердце, и не один раз. — Я забрал у Апофиса твоего друга, — говорит он еле слышно, склоняясь к Тэхёну ближе и вдыхая аромат его живой и яркой кожи. — Он несколько дней проведёт у Сета, о нём там очень хорошо позаботятся… Чонгук не может сдержаться и проводит носом по нежной коже щеки, от удовольствия закрыв глаза. Он помнит Тэхёна. Всегда помнил. Ещё будучи душой, тот сверкал так ярко, что Чон, хоть и надеялся, но подумать не мог, что именно он будет его Обещанным. — Я кое-что пообещал Апофису взамен, и, признаюсь, не знаю, что этот змей может потребовать, — говорит он, словно изливая душу, оставляя на кончике носа едва ощутимый поцелуй. — Моих сил пока не хватит, чтобы его одолеть, а другие боятся, поэтому нам придётся некоторое время быть более осторожными. Но, как только всё закончится, я обязательно покажу тебе самые невероятные места Дуата, обещаю. Чонгук ложится рядом, поворачиваясь лицом к Обещанному и, спустя лишь мгновение, засыпает. Обычно боги не видят снов, но сегодня Анубис отчётливо чувствует во сне поцелуи Тэхёна на своих губах, а потому очень не хочет просыпаться. Ведь вне этого сна Тэхён вряд ли станет его целовать, разве что снова придётся соврать ради этого.