Обещанный вечности

Тэхён шёл вперёд, сжимая ожерелье так крепко, что его пальцы побелели. Оно было холодным, словно вырезанным изо льда, и при каждом шаге его вес будто усиливался, притягивая к земле. Он шёл, гонимый ветром, шёпотом теней и чужим голосом, звучавшим то издалека, то совсем близко, будто шептавшим прямо в ухо. Этот голос был одновременно властным и насмешливым, путающим его мысли и размывающим границы реальности, пугающим. Город давно остался позади. Узкие улочки сменились бескрайней пустыней, и ветер, который прежде гнал пыль, теперь уносил с собой время и пространство. Песок под ногами стал зыбким, желая поглотить Тэхёна целиком, но он продолжал идти, ведомый зовом. Тэхён больше не думал, куда идёт. Ему казалось, что тело движется без его желания или усилий, ведомое кем-то, кто ждал его. Пустыня исчезла так же внезапно, как и появилась. Она уступила место кромешной тьме, в которой, казалось, нет ни земли, ни неба. Только он и голос, зовущий его, и тени, проскальзывающие где-то на периферии зрения. Они тянулись к нему, тонкие и гибкие, как струи дыма, пытаясь коснуться его лица, его волос, его израненных ног. Каждый их жест был полон жажды, но ни одна из них не смела завершить движение. Тэхён знал — не позволят. Тот, кто ждал его, не позволит этим теням завершить их грязную работу. Но и его собственная воля слабела. Он устал, ноги были стёрты в кровь, кожа горела от холода, сменившего жар пустыни. Он больше не мог даже кричать или просить о пощаде. Единственным звуком был его прерывистый, болезненный вдох. Шаг, ещё шаг. Тёмный песок под ногами стал твёрже. А потом — ледяным. Ожог, пробежавший от ступней по всему телу, был резким и болезненным. Земля стала гладкой и холодной, как замёрзший чёрный лёд, пронзающий его ступни острой болью. Каждый шаг отзывался волной мучений, и всё же он не останавливался. Он не мог. Голос не давал ему покоя. Веки слипались. Лишь иногда он приоткрывал глаза, боясь упасть и не подняться, но перед ним, в темноте, начали вырисовываться массивные очертания ворот. Они были громадны, их тени уходили высоко в бесконечность. Ворота не были обычными: они пульсировали светом и тьмой одновременно, будто это были врата в самую суть вечности, чёрные и порочные, из которых доносились то крики, то смех. И у этих ворот силы покинули его. Его тело рухнуло на холодный лёд, а ожерелье выпало из пальцев, звонко ударившись об ледяную поверхность. Рубин, напитанный кровью, раскололся на части, выпуская неведомых существ. В своём сне Тэхён видел не тьму, а золотистый свет. Он был мягким, обволакивающим, но в то же время обманчивым, как солнце в пустыне, обещающее тепло, но дарящее лишь обжигающую жажду. В этом свете появился силуэт. Золотистые глаза, горящие, как два огонька, встретились с его взглядом. Они не были человеческими — в них было слишком много древности, слишком много знания. Из тьмы выступили черты лица: кожа смуглая, красные, словно закатное небо, волосы каскадом спадали на плечи. В них, как драгоценный орнамент, была вплетена ветвь золотой оливы, сиявшая мягким светом. — Моё имя — Анубис, — произнёс он. Его голос был глубоким, пронизывающим до самого сердца. Он звучал так, будто принадлежал самому миру, и каждая его вибрация отзывалась в душе Тэхёна эхом. Тэхён хотел что-то сказать, но слова застряли в горле. Он только смотрел на эту фигуру, наполненную спокойной силой и бескрайней властью, чувствуя, как её величие давит на него. Сбоку, чуть в стороне от Анубиса, сидела большая фигура, похожая на льва. Существо, полностью покрытое густой шерстью и обладающее странным, насмешливым взглядом, сидело, как огромный кот. Оно вылизывало свои лапы, издавая удовлетворённое урчание, будто полностью безразличное ко всему происходящему. Его глаза, блестяще-золотые, иногда бросали короткие взгляды на Тэхёна, но большую часть времени оно сосредотачивалось на собственной чистоплотности. — Шезму, — мысленно догадался Тэхён. Это имя возникло в его голове сразу же, как только он вспомнил о странном избраннике старика из гостиницы. Это существо было символом хаоса, насмешки, смерти, но сейчас казалось больше похожим на ленивого охранника. — Ты пришёл, — продолжил Анубис, и его глаза, горящие золотом, стали ближе, будто сам бог склонился к нему. — Ты… мой. Но прежде чем всё закончится, ты должен понять, почему. Анубис выпрямился, его силуэт стал почти неосязаемым в золотистом свете. А Тэхён, измученный и разбитый, почувствовал, как тьма вновь заволакивает его сознание. Сон окутывал Тэхёна мягкой, но давящей пеленой, будто вечность закрыла его в своём коконе. Перед его глазами медленно проступали очертания — нечто знакомое и родное, но с каждым мгновением ускользающее, словно тени, растворяющиеся при рассвете. Он увидел их. Джереми, Честер, Хосок… даже Юнги, тот самый Юнги, который всегда казался Тэхёну чаще опечаленным, улыбался. Его улыбка была яркой, ослепительной, такой, какой Тэхён никогда раньше не видел. Они стояли вместе, смеясь, шутя, живые и счастливые, как в те редкие моменты, когда их жизни ещё не были обернуты в клубок проклятий и мрака. — Ребята… — прошептал Тэхён, голос его дрожал, будто он не верил собственным глазам. Они не обратили на него внимания, словно он был невидим. Джереми поднял голову к небу, его лицо озарилось мягким светом, отражающим беззаботность. Честер, с неизменной лёгкостью, перекинул руку через плечо Юнги, будто тот был его старым другом, хотя раньше они едва разговаривали. А Хосок смеялся беззаботно и звонко, как раньше, когда всё ещё было хорошо. Тэхён сделал шаг вперёд, его рука поднялась, словно сама по себе, дрожащая и слабая. Он хотел коснуться их, почувствовать тепло их присутствия, вернуть себя в мир, где он был с ними. — Подождите… пожалуйста… — прошептал он срывающимся голосом. Но стоило его ладони приблизиться к их фигурам, как они начали таять. Их очертания стали зыбкими, как рябь на воде, а затем рассыпались на песчинки. Песчинки, светящиеся мягким золотом, закружились в воздухе и улетели, оставляя за собой лишь пустоту. — Нет! — закричал Тэхён, его голос эхом разнёсся в безмолвной пустоте. Он упал на колени, его пальцы скребли воздух, пытаясь схватить хоть что-то, удержать хотя бы мгновение этой иллюзии. Но всё, что он чувствовал, было холодом, пронизывающим до самых костей. Слёзы потекли по его лицу. Он понял, что не знает, сколько времени прошло с тех пор, как он видел их в последний раз. Час? День? Год? Целая вечность? Время перестало иметь значение. Оно растянулось в бесконечность, обвиваясь вокруг него, пока он шёл в этой тьме, ведомый лишь голосом, который теперь замолчал, оставив его один на один с его болью и сомнениями. — Я не хочу быть один… — шептал он, сжимая руками голову, пытаясь отогнать видение. И всё же оно не уходило. Счастливые лица его друзей продолжали мелькать перед его глазами, заставляя сомневаться в реальности. Были ли они вообще счастливы? Был ли он? Может, это просто издевательство? «Проснусь ли я?» — вопрос, который эхом звучал в его голове. Он не был уверен. Мир сна и реальность смешались в единое, и теперь всё, что у него было — это пустота, ледяная поверхность под ногами и образы, которые исчезали, оставляя его в мраке. *** — Как ты мог не подумать, что люди — существа слабые? — Первое, что услышал Тэхён, когда разлепил после сна глаза. Ему потребовалось несколько минут, чтобы вспомнить, где он, и на миг, чувствуя тепло совсем рядом, будто от печки, и мягкость одеяла, подумал, что вернулся домой. — Я же говорил тебе, ну предупреждал же, а ты? Защитник… да куда там. Пробуждение было странным. Тэхён не сразу понял, где находится. Мягкий свет, пляшущий на стенах, сразу вызвал ассоциацию с уютом. Горело что-то, похожее на камин, хотя пламя в нём било чересчур ярко, почти жутко. Пахло дымом, сухими травами и чем-то ещё — терпким, словно винные ягоды, которые впитали в себя зной пустыни. Тэхён попытался приподняться, но тело отозвалось слабостью. Его взгляд остановился на фигуре, стоящей чуть поодаль. Тот, кто когда-то называл себя Анубисом, стоял, словно вырезанный из темноты. Взгляд золотых глаз был пристальным, но больше не угрожающим. Красные волосы, в которые была вплетена ветвь золотой оливы, блестели в отсветах пламени. Он уже не казался столь пугающим. — Ты… это был ты… во сне, — хрипло заговорил Тэхён, голос его был слабым. Анубис слегка кивнул, не отрывая от него взгляда. Его присутствие всё ещё давило, но теперь в нём была какая-то мягкость, странное желание успокоить, а не сломить. Он сделал шаг вперёд, остановившись у изножья ложа, на котором лежал Тэхён. — Тебе будет легче, если я перестану быть тем, кого ты боишься, — произнёс Анубис спокойно. Его голос был глубоким, как пустынные колодцы, и Тэхён снова почувствовал дрожь. — Выбери для меня имя. Имя, которое будет ближе тебе. Тэхён замер, его мысли кружились вокруг сказанного. Это был не приказ, а предложение — возможность самому определить, кем будет стоять перед ним этот бог смерти. Ладони Тэхёна сжались в кулаки. Он не знал, зачем вообще думать об этом. Но имя вдруг пришло само собой. Он смотрел на золотистые глаза и незнакомую мягкость в них. — Чон Чонгук, — произнёс он тихо, словно сам не верил своим словам. Анубис слегка приподнял бровь, но на его губах мелькнула тень улыбки. — Чон Чонгук, — повторил он, словно пробуя имя на вкус. — Пусть будет так. Тэхён перевёл дыхание, не зная, что делать дальше. Ему хотелось злиться, кричать, требовать объяснений, но он был слишком измучен. Он лишь попытался привстать, и в этот момент его взгляд упал на невинного с виду кота, свернувшегося в стороне. Большое, пушистое существо внимательно смотрело на него, и его хвост ритмично бил по полу, а после существо обернулось человеком. Тэхён знал, что это было не просто животное, он чувствовал. — Меня тоже можешь назвать как душе угодно, но, всё же, быть Шезму мне нравится больше. — Ты… — его голос был грубым, когда он уставился на «кота». — Это ты оставил царапину. Шезму, притворявшийся заботливым пушистым спутником, в человеческом облике выглядел иначе. Высокий, стройный, с мягкими чертами лица и теплотой во взгляде. Он ухмыльнулся, чуть наклонив голову, будто принимая обвинение. Его волосы были серебристо-русые, а кожа сияла лёгким золотистым оттенком, словно он был создан из солнечного света и красного вина. — Царапина была заслуженной, — мягко ответил он. — Ты был слишком настойчив, помнишь? Хотел схватить меня, когда я тебе не давался. Да и оберегать тебя должен был. — Настойчив? Ты… ты был котом! — голос Тэхёна звучал обиженно, но сил не хватило даже на настоящий гнев. Он откинулся назад, сжав виски. — Зачем ты это делал? Ввёл меня в заблуждение! То ли отвары, которыми его поили, усмирили всякий страх, то ли Тэхён, подарив Анубису имя, перестал ощущать себя в опасности, но говорил он уверенно и чётко. Шезму присел рядом с кроватью, скрестив ноги. Его взгляд был почти ласковым, в нём сквозила забота. — Кто-то должен был присматривать за тобой, пока ты шёл сюда, — сказал он спокойно. — И, признаюсь, в образе кота было проще не отвлекать тебя от твоего пути. Ты же всё равно бы не слушал. Тэхён посмотрел на него, затем снова перевёл взгляд на Анубиса, теперь Чон Чонгука, который всё это время молчал. Лишь его глаза блестели в отсветах адского пламени, которое Тэхён поначалу принял за камин. — Трудно поверить, что вы все были рядом с самого начала, — тихо произнёс он, будто сам для себя. Чон Чонгук склонил голову набок, его красные волосы мягко скользнули по плечам. — Мы не всегда рядом, Тэхён, — сказал он. — Но мы видим больше, чем ты думаешь. Его голос больше не был угрожающим, и Тэхён впервые увидел в нём не только величие и ужас, но и нечто человеческое. Он закрыл глаза, чувствуя, как усталость тянет его обратно в сон, но мысли больше не кружились вихрем. Тэхён смотрел на него, и что-то внутри него изменилось. Чон Чонгук больше не казался ужасным. Его золотистые глаза больше не были пустотой, поглощающей свет, а горели тёплым сиянием, почти человеческим. И всё же он оставался чуждым, древним. Тэхён чувствовал это. Пак Чимин — Шезму — подошёл ближе, не скрывая удовлетворённой улыбки. Он сел рядом с Тэхёном, скрестив ноги, и мягко толкнул его в плечо. — А теперь можешь ругать меня за царапину. Или за всё остальное. Я готов, — сказал он с притворной невинностью. Тэхён бросил на него усталый взгляд, но ничего не ответил. Он чувствовал себя опустошённым, слишком усталым, чтобы злиться или требовать объяснений. Его взгляд снова упал на пламя, и он позволил себе на мгновение забыть обо всём — о своих друзьях, о предательстве и даже о своём страхе перед богом, который теперь назывался Чон Чонгуком. — Я сотню раз повторял Анубису, что для человека пройти все двенадцать кругов, прежде чем достигнуть Дуата, пытка, но ему нужно повторить тысячу, чтобы это возымело действие, — Чимин пальцами указал на глиняный горшочек, и тот, словно нехотя, плавно соскользнул со стола, опускаясь прямо в его руки. Шезму размешал отвар, в котором Тэхён угадал запахи чабреца и мяты. — Ноги твои мы залечили, ходить сможешь, но бегать и прыгать сразу не стоит. Чимин протянул горшочек Тэхёну, и тот, сначала принюхиваясь, выпил содержимое до последней капли. Он не думает о том, откуда в Дуате подобные комнаты и человеческие травы, подчиняясь своему сознанию и смиренно принимая действительность. Скажи ему кто несколько дней назад, что поиски ожерелья приведут его сюда, в царство мёртвых, Тэхён бы посмеялся. Он никогда не верил в мифы, не верил в демонов и богов, другие миры, а сейчас сидел в землях, которыми управлял Анубис, древнейший бог смерти. Постепенно его дыхание выровнялось, мысли успокоились, но тяжесть от произошедшего всё ещё давила на него. Он перевёл взгляд с Чонгука на Шезму — оба бога казались слишком молчаливыми, словно скрывали больше, чем хотели сказать. Но одно имя, имя, которое горело в его сердце, не давало Тэхёну молчать дольше. — Вы… вы знаете что-нибудь о Мин Юнги? — наконец вымолвил он, его голос дрожал, но взгляд был твёрдым. Именно этих богов он может спросить, и только от них получить ответы. Чонгук, чьи глаза до этого момента следили за огнём, медленно отвёл взгляд в сторону, как будто этот вопрос был ему неприятен. Он ничего не ответил, лишь повернул голову так, чтобы пламя освещало только его профиль, а затем сдержанным движением кивнул Шезму, давая ему право говорить. Пак Чимин — или, правильнее сказать, Шезму — оставался сидеть в своём спокойном, расслабленном виде. Он смотрел на Тэхёна с теплотой, но в его взгляде всё же мелькала печаль, которую было невозможно скрыть. — В ту ночь, когда я оставил тебе метку, — начал он мягко, отводя взгляд. — Я видел кое-что, — говорит он, будто мурча, растягивая. — Тогда я не успел сказать… или, может, не посмел. Но теперь, думаю, ты можешь узнать, раз Анубис позволил. Тэхён подался чуть вперёд, сжав руки в кулаки. Метка. Та самая царапина, из-за которой он сначала злился. Теперь она пульсировала на его коже странным теплом, словно откликалась на слова Чимина. — Что ты видел? — Тэхён заговорил настойчиво, почти в отчаянии. — Если ты знал что-то о Юнги, почему молчал?! — Голос его срывался. Он начал понимать, что Чонгук его друга не забирал, но что же тогда произошло? Шезму тяжело вздохнул и перевёл взгляд на пламя. Оно словно отвечало на его мысли, вспыхивая ярче. — Я видел Апофиса. Эти слова обрушились на Тэхёна, как град. Плечи Чонгука, не смотрящего в их сторону, заметно напряглись, и Тэхён мог поклясться, что слышал, как треснули костяшки его пальцев, будто ломаясь. — Апофиса? — переспросил он, чувствуя, как его голос срывается. — Кто это? Не важно… Зачем? — Апофис… — наконец задумчиво тянет Чонгук. — Когда-то он правил вместе со мной Дуатом, но вскоре возжелал большего. Мне пришлось лишить его сил, и тогда, в той схватке, я потерял половину своих, запечатав его под гору Солнца на востоке, во владениях великого Ра, моего брата. — Апофис сбежал шесть столетий назад, — продолжает за него Чимин, начав играться с взявшимся из ниоткуда пушистым хвостом. — Именно тогда Анубису пришлось воровать силы людей, но лишь тех, кто отбрасывал длинную тень. Твой друг был таким. — Шезму склонил голову, его взгляд стал серьёзным. — Я видел, как Апофис уносил на руках почти бездыханное тело, — продолжил бог мягким, но твёрдым голосом. — Оно было покрыто инеем, как будто сама смерть заморозила его душу — а всё из-за того, что Анубис, из жалости, оставил ему каплю своей крови для поддержания жизни. — Получается, Юнги может быть жив? И зачем вообще этому Апофису мой друг? — Тэхён скинул одеяло и слез с кровати, морщась от боли, но понимая, что пол здесь тёплый. Тэхён сжал зубы, в груди вспыхнул гнев, смешанный с отчаянием. Он резко повернулся к Чонгуку, который всё ещё смотрел в сторону. — Почему ты позволил Апофису сделать это? Как ты себя после этого можешь богом называть, когда прямо перед твоим носом уносят тело? — Ты хотел, чтобы я съел его? — Анубис скалится, хищно выпуская чёрные, как смоль, когти. — И как ты смеешь так со мной разговаривать? Одно движение моей руки — и ты превратишься в прах, — зная, что не сможет лишить обещанного жизни, но хочет запугать, чтобы больше и подумать не мог о подобном тоне. — Ты выгнал меня из своего сна, не позволил найти тебя из-за метки своевольного кота, а теперь жалуешься на жизнь? Тэхён, скорее всего из-за отвара, реагирует на рык бога смерти спокойно. Лишь смотрит из-под ресниц, готовый вот-вот расплакаться, если Анубис скажет ещё хоть слово. Обстановка и так была чересчур для него. — Да, немного виноват я, — Шезму прячет хвост, беспокоясь, что его могут вырвать вместе с прогнившей плотью, — но лишь потому, что хотел защитить. Если бы не я — Анубис давно бы убил и тебя, и твоего друга. А так… Есть маленький шанс того, что друг твой живой, просто немного… ледышка? — Но зачем Апофису мой Юнги? — повторяет Ким свой вопрос, ёжась от пронёсшегося ветерка. — Чтобы не дать мне возможность напитать свои силы, как шесть веков подряд до этого, — Чонгук пробует создать на ладони песчаный вихрь, но иллюзия рассеивается почти сразу же. — Без жертвы я долго не протяну. И так затянул — за тобой по снам гонялся, лишь бы истину донести. — Взгляд его потяжелел, когда и новая иллюзия рассеялась до того, как обрела свою форму. — Где он сейчас? — наконец выдавливает из себя Тэхён. Чонгук молчал, но Шезму, получив разрешение в виде лёгкого кивка бога, собрался с мыслями, чтобы договорить. — Если Апофис забрал его, значит, Юнги в его царстве. Он — инструмент в его игре, не более. Людей он не ест, — Чимин попытался ободряюще улыбнуться, считывая реакцию Тэхёна. С людьми он провёл достаточно времени, чтобы этому научиться. Тэхён же почувствовал, как внутри разгорается новое пламя. Оно жгло его изнутри, но не от боли, а от желания бороться. Он не хотел встать косточкой поперёк горла между двумя богами, но сейчас не имел лучшего представления о том, как помочь. — Тогда я найду его, — сказал он, его голос был твёрд, как камень. — Найду и верну. Чонгук и Шезму переглянулись. В их глазах читалось сомнение, но и уважение. Тэхён сделал свой выбор. — Упрямый, глупый человечишка… Тэхён метнул в Чонгука взгляд, полный ярости и упрямства. Его тело было всё ещё изнурено, мысли спутаны, но решимость горела в глазах, будто он готов был бросить вызов даже самому царю смерти. — Ты называешь меня человечишкой, — произнёс он, сжимая кулаки так сильно, что ногти врезались в ладони. — Но я пришёл сюда. Я прошёл через пустыню, тьму и проклятья. Я, наконец, дошёл до ворот Дуата. Разве это не доказывает, что я достоин? Разве это не значит, что я могу сражаться за своего друга? Чонгук, стоявший по другую сторону огня, посмотрел на Тэхёна с непроницаемым выражением лица. Его золотистые глаза вспыхнули на миг, словно он решил, стоит ли говорить. Но вместо ответа Чон отвернулся, словно отказываясь даже начать этот разговор. — Тебе не место на поле битвы богов, — наконец проговорил он. Его голос был холоден, но в нём ощущалась тень… тревоги? — Ты слишком хрупок. Я не позволю тебе погибнуть, Тэхён. Ты обещан мне. Твоё тело, душа, всё твоё существо — часть равновесия. Я не могу рисковать тобой. Тэхён нахмурился, не понимая. — Обещан? Почему ты повторяешь это? Почему я важен для тебя? — он шагнул ближе, требуя ответа, но Чонгук молча отвернулся. — Ответь мне! — повысил голос Тэхён, чувствуя, как его терпение лопается. — Почему же молчишь?! Но вместо Чонгука заговорил Шезму, чей мягкий голос прозвучал с непривычной серьёзностью. — Потому что есть вещи, которые ты должен понять сам, — сказал он, поднимаясь с места и вставая между ними. Его глаза блестели странной, глубокой мудростью. — Если я скажу тебе правду, ты можешь пошатнуть равновесие между царством живых и мёртвых. А сейчас этого нельзя допустить. Анубис слаб, он не защитит невинных. — Но разве мой друг… Разве он не такой же невинный, как все остальные люди? — Будет ли сердце твоего друга легче пера Маат? Сможет ли друг твой назвать каждую из своих ступней, всех богов, что будут при его суде и пол, по которому он пройдёт? Если нет, то это не тот человек, которых я укрываю тенью, которых я берегу и лелею из века в век. — Юнги, — произнёс он твёрдо, решив не отвечать на вопросы Анубиса о суде, — он может быть жив? Чонгук вздохнул, его плечи чуть опустились, но он всё ещё сохранял свой величественный облик. Каждый раз люди, которых он оберегал, провожал через двенадцать кругов и за руку вводил в зал посмертного суда, удивляли его, хотя уже и были мертвы. Но Тэхён, будучи всё ещё живым, удивлял его не меньше. — Да, — ответил он наконец, голос его звучал ровно. — Апофис не убивает сразу. Он сохраняет души для своей игры. Возможно, твой друг ещё жив… но я не могу позволить тебе искать его. Ты слишком важен. Эти слова обрушились на Тэхёна, но он не сдался. Он сжал зубы и продолжал стоять на своём. — Тогда помоги мне. Помоги мне спасти его. Чонгук посмотрел на него так, словно видел насквозь. Его голос стал холоднее, и в нём появилась угроза. — Если ты хочешь моей помощи, это будет стоить тебе всего, что у тебя есть. Я помогу тебе… но только если ты останешься в Дуате. Навсегда. Ты станешь моей правой рукой, разделишь со мной вечность, власть и все тяготы. Твоя жизнь, твоя душа будут принадлежать мне до конца времён, — медленно проговаривает бог смерти каждое слово. Тэхён застывает, услышав эти слова. Его разум был поглощён вихрем противоречий. Он знал, что Чонгук говорил серьёзно. Одна ошибка — и Юнги может быть утерян навсегда. Но он также понимал цену, которую ему придётся заплатить. Остаться в Дуате, отказаться от всего, что он знал и любил, и стать частью царства мёртвых… разделить вечность с богом, чьи глаза были так пугающе пусты, но в то же время полны тайного, неизъяснимого тепла. Шезму молчал, наблюдая за реакцией Тэхёна, его взгляд был сочувствующим, но он не вмешивался. Он искренне пытался оградить Тэхёна от подобной участи, но Ким, словно зачарованный, даже с меткой последовал за тем, кому был обещан. — Ты можешь подумать, — произнёс Чонгук, его голос стал мягче, но в нём всё ещё звучала неизбежность. — Но выбор должен быть сделан. Вечность за жизнь твоего друга. Это справедливо, не так ли? Тэхён стоял напротив Чонгука, ощущая, как слова бога смерти, такие тяжёлые и неизбежные, повисли в воздухе. Тепло адского огня, пульсирующего позади него, казалось ничтожным в сравнении с ледяной тяжестью решения, которое ему предстояло принять. Его взгляд был твёрдым, почти дерзким, и несмотря на то, что разум предлагал просить время на размышления, сердце уже приняло решение. — Я согласен, — выдохнул он. Чонгук поднял брови, будто на мгновение его удивила такая быстрота. Но затем на его лице отразилась смесь усталой неизбежности и тихой, почти незаметной радости. Он внимательно посмотрел на Тэхёна, будто в последний раз оценивая его решимость. — Ты даже не подумал, — тихо сказал Чонгук, его голос звучал как шелест песка от ветра. — Ты понимаешь, на что идёшь? Тэхён поднял голову, его выражение лица было полно вызова. — Я не позволю другу умереть. Если ты можешь помочь мне спасти Юнги, значит, я сделаю, что нужно. Даже если это значит остаться здесь. Шезму, стоявший в тени, тихо вздохнул. Его глаза блеснули чем-то вроде сожаления, но он ничего не сказал. Чонгук же наклонил голову, его золотистые глаза сверкнули в свете огня. — Ты уверен? Сделки с богами не имеют обратного хода. — Его голос был тёмен и глубок, словно бездна, зовущая прыгнуть в неё. — Ты потеряешь всё. Ты думаешь, что сможешь вернуться, но не понимаешь, что отдаёшь мне не только свою жизнь. Ты отдаёшь свою душу. Перерождение, прощение, второй шанс… всё это больше никогда не станет твоим. Ты даже не осознаёшь всей глубины этой жертвы. — Может, я и не осознаю, — признался Тэхён, глядя ему прямо в глаза. — Но ты сам сказал, что выбор за мной. И я выбираю спасение Юнги. Чонгук смотрел на него долго, будто ждал, что Тэхён передумает, но затем его губы тронула слабая тень улыбки. Не злой, не торжествующей — просто пустой, как горький отсвет прошлого. — Хорошо, — наконец произнёс он. — Так и быть. Тэхён почувствовал, как воздух вокруг него стал плотнее, словно весь Дуат затих, наблюдая за этой сделкой. Чонгук не стал объяснять всей правды. Тэхён действительно умён, но понимание придёт не сразу. Это и не требовалось. Всё, что сейчас было важно для бога смерти, — это его согласие. Он ждал Тэхёна четыре тысячи лет, любя его и ненавидя за своё собственное падение, за то, что однажды придётся склонить перед ним колени. Тэхён был тем самым, обещанным ещё Пророком. В тот день, когда Чонгук услышал эти слова, его существование навсегда изменилось. «Однажды родится тот, кто сможет держать твоё сердце в своей руке и твой трон у своих ног. Его душа будет связана с твоей. Его выбор станет твоим». Тогда эти слова показались Чонгуку невозможными. Он был богом, выше смертных и их капризов. Но настал день, когда он почувствовал рождение Тэхёна под сенью древней пальмы в сердце Гизы. Чонгук сразу понял: это он. С годами он наблюдал за жизнью Тэхёна, видя его ошибки, его слабости и его силу. Сначала он ненавидел человека, который однажды поставит его на колени. Потом — стал видеть в нём нечто большее. Чувство, которое он не мог описать, росло внутри, и он смирился с тем, что его судьба предрешена. И вот, теперь, когда Тэхён сам согласился связать свою душу с ним, богом смерти, Чонгук почувствовал облегчение. Шезму нарушил молчание, его голос был тихим, всё ещё опечаленным, будто бы он лучше всех понимал, что не место Тэхёну здесь. — Ты выбрал, Тэхён. И это был, конечно, правильный выбор… но последствия откроются тебе не сразу. — Ты бы сделал иначе? — спросил он резко, бросив на Чимина злой взгляд. Ещё никогда в своей жизни он так много не злился, и злость его с каждой минутой переходила в ярость. — Я всего лишь наблюдатель, — Шезму чуть усмехнулся, отвечая; его голос был похож на мурлыканье, которое Тэхён так хорошо запомнил, когда Шезму был котом. — Но ты должен понять, что любое решение имеет свою цену. Чонгук подошёл ближе, остановившись так, что между ними не осталось почти никакого пространства. Его взгляд, полный тяжести вечности, приковал Тэхёна, заставляя его сердце замереть. Золотистые глаза Чонгука горели таинственным светом, в них не было ни злобы, ни торжества — только тихая, властная уверенность. — Поклянись, — его голос звучал низко и глубоко, словно раскаты далёкого грома. — Но клятва должна быть настоящей. Сделка между живым и мёртвым требует крови. Тэхён замер, напряжённый взгляд метнулся к Чонгуку. — Крови? — переспросил он, чувствуя, как напряжение в воздухе стало почти осязаемым. — Крови, смешанной с твоей душой, — пояснил Чонгук, его голос был твёрд, но не суров. — Ты живой, а я мёртв. Чтобы запечатать нашу сделку, мы должны коснуться языков друг друга. Кровь живого и мёртвого, связанная таким образом, станет свидетельством того, что твоя душа теперь принадлежит мне. Это чем-то похоже на брак людей, но куда глубже, чем вы можете себе представить, Тэхён. Это вечность. Тэхён сглотнул, чувствуя, как по спине пробежал холодок. Слова Чонгука прозвучали как приговор, но в них была та неизбежность, которую он уже принял. Он закрыл глаза на мгновение, собираясь с силами, а затем, не отрывая взгляда от бога смерти, кивнул. — Делай, — сказал он твёрдо, подавляя в себе страх. — Я клянусь. Чонгук не торопился. Он протянул руку, касаясь пальцами подбородка Тэхёна, подняв его лицо так, чтобы смотреть прямо в глаза. Затем, не отворачиваясь, он прикусил свой язык, выпустив несколько капель своей чёрной, почти дымящейся крови. Тэхён видел, как его собственное отражение мерцает в этой странной субстанции. — Теперь ты, — прошептал Чонгук, и в его голосе была некая нежность, будто за гранью привычной холодной маски. Тэхён закусил губу, а затем, решившись, сделал то же самое, прикусив язык до крови. Металлический привкус наполнил рот, и на секунду его охватила дрожь. Чонгук наклонился ближе, и их губы встретились. Это не было похоже на поцелуй между людьми — скорее, на древний ритуал. Их языки соприкоснулись, смешивая кровь живого и мёртвого. Тэхён в этом действии почувствовал нечто большее, чем простое скрепление их союза. В этот миг мир вокруг вспыхнул, словно тысячи искр взорвались в темноте. Воздух наполнился ощущением чего-то необратимого, словно само царство мёртвых, живое и осязаемое, признало их сделку. Когда они разом отстранились, Тэхён почувствовал, как по его телу прошла дрожь, а сердце сжалось так, словно его сковала ледяная рука. Он посмотрел на Чонгука, и теперь его глаза казались ещё более глубокими, будто в них отражалась вся бескрайняя вечность. — Теперь ты мой, — произнёс Чонгук, его голос звучал, как шёпот ветра в древних гробницах. — А я — твой. — Falyakun, — Шезму в этот момент свернул кусок пожелтевшего папируса, пока Тэхён касался языком горящих от крови божества губ, а сам Анубис, хищно улыбаясь, вмиг испарился, будто бы не было этой сделки; будто бы не было здесь Чонгука. — Ты почувствовал, как содрогнулся Дуат? Тебя здесь признали. Завтра жди всех богов с поздравлениями, уж они-то тебя без даров не оставят. — Да на кой чёрт мне все эти дары? — Тэхён отмахнулся от Чимина, желая, чтобы тот снова стал котом и больше не разговаривал. Он приложил ладонь к сердцу, ощущая под кожей лишь необъяснимую холодность и тишину. Его сердце не билось. — Это нормально. Будь ты полностью человеком, то не смог бы прожить в замке и дня, а теперь ходи, где хочешь, гуляй, где хочешь, — Шезму запечатал папирус, что-то прошептав, после чего бумага в его руках испарилась точно так же, как и Анубис ранее. Магия, не иначе. — Мне нужен Чонгук, куда он делся? — Оу, точно, — сочувствующе тянет Чимин, думая, стоит ли говорить. — Знал бы ты, сколько формальностей теперь предстоит Анубису решить, прежде чем ваша сделка окончательно вступит в силу. Он пошёл против воли своего отца и матери, против законов природы и времени, чтобы ты оказался здесь. — Я так сильно ему нужен? — Ты не представляешь, насколько. Ты поймёшь, когда всё узнаешь, — и, приняв форму кота, Чимин убежал через небольшую дыру в стене, оставляя Тэхёна одного в комнате без окон и без дверей.