Последний рубеж

3 мая 1998 год Он говорит об этом вслух лишь дважды. Первый раз — на следующий день после битвы в Хогвартсе, когда им с Тео и Блейзом с трудом удается успокоить Панси. Она плачет бесконечно долго, обняв колени, а Драко думает, сможет ли это как-то облегчить его собственное горе. Вчетвером они лежат на крохотной кровати, обнимая подругу со всех сторон, завернув ее в кокон своих рук. Гладят ее по спине, пока она не перестает всхлипывать. Смерть родителей в мгновение вытравила из ее лица все краски, оставила прядь седых волос, которые позже она остервенело будет отстригать, стоя перед зеркалом очередного конспиративного дома, а вместо длинных, до поясницы, черных локонов останется каре, которое подойдет ей прекрасно, но никогда уже не вернет прежнюю девчонку, какую он знал. — Ну а ты… — Я в порядке, — он резко обрывает Блейза и поднимается с кровати. Тео тащится за ним в коридор, тихонько прикрывая за собой дверь. Смотрит на него без сочувствия, всего лишь со смиренным терпением, за что Драко ему бесконечно благодарен. — Ты видел, кто это сделал? — спрашивает он. — Нет, — качает головой Драко и отворачивается, неуверенный в собственных силах. Позорно расплакаться перед лучшим другом ему вовсе не хочется, хотя он прекрасно знает, что Тео поймет. — А даже если бы знал, какая теперь разница. — Я видел Люциуса. Он был… Как будто он не понял, что произошло. — Про моего отца можно сказать многое, — усмехается Драко. — Но он никогда не позволил бы… Он не желает ничего обсуждать, не хочет говорить этого вслух, пока не понимает, что больше не может произнести ее имя. Нарцисса. Драко быстро отмахивается и бредет на кухню, чтобы сделать дерьмовый чай в дерьмовой дешевой кружке, пока Тео странно смотрит ему вслед. Он в ужасе. Он пробует снова и снова, но одно-единственное имя никак не желает сорваться с языка. Драко запирает дверь, садится на пол и горько плачет. Больно оттягивая волосы, царапает кожу головы короткими ногтями — под ними все еще пыль сражения и чья-то кровь. Он хочет выйти из комнаты и закричать на весь дом, как ему плохо. Он хочет умолять кого угодно уверить его, что все это когда-нибудь пройдет. Он хочет, чтобы его обняли. Но он совсем один. Ему не хватает мамы. Позже, тем же вечером, Драко выводит эти буквы на обрывке найденной под столом салфетки своим аккуратным ровным почерком, а после сжигает в камине, потому что имя кажется ему чужими и незнакомыми. Как будто со смерти его матери прошли не часы, а долгие годы. 8 мая 1998 год — Цвет этих обоев наверняка нарушает Женевскую конвенцию, — презрительно говорит Блейз. Нога небрежно закинута на колено, руки раскинуты на спинке какого-то старого пылесборника, на котором он восседает с видом королевы Британии. — Будто ты знаешь, что это такое, — хмыкает Тео. — Я знаю только, что это издевательство, мой не в меру занудный друг, — с умным видом говорит он. — А еще надеюсь, что кто-то вспомнит про нас до того, как мы все сгнием в этой проклятой конуре без еды, приличного кофе и свежего воздуха. Дверь в конце коридора тихо открывается. Панси тенью бредет вдоль стены и заворачивает на кухню. Слышится звук льющейся из крана воды. — Я проверю… — Тео поднимается с дивана, но Блейз останавливает его. — Не трогай ее, — серьезно говорит он. — Не сейчас. Тео опускается обратно, все молчат. Разговор продолжается, лишь когда дверь в ее комнату тихо закрывается. Драко бездумно перебирает пальцами в воздухе, как будто вертит свою палочку, повторяет заученные годами движения, безучастно наблюдая за происходящим из своего темного угла. Вот только палочки у него больше нет. В этом доме они уже неделю. Сразу после битвы в Хогвартсе их отправили сюда портключами: его, Тео, Панси, Блейза и еще пять человек с их факультета. Им ничего не объяснили. Им не дали никаких указаний на случай нападений. Им ничего не обещали. Но идти ему некуда. Беллатриса, скорее всего, аппарировала в менор. Должно быть, Волдеморт тоже там, как и его отец. Поэтому Драко не жалуется. Не после того, как собственноручно отдал свою палочку Поттеру. Ему становится уютно в его темном углу, он успел с ним сродниться за эти долгие семь дней. У них нет радио, им не присылают газет. А за порогом этой дыры может твориться что угодно. Может быть, Лондон уже разрушен до основания Пожирателями, а его отец во главе армады запускает черную метку прямо над Букингемским дворцом. Может, Ордену каким-то образом удалось выследить Реддла, по горячим следам прокрасться в дом его детства, пока Белла не наложила защиту, и убить всех, кто был внутри. Тогда есть вероятность, что на улицах Лондона праздник, а все вокруг поют оды Поттеру и его друзьям. Может, это был изощренный план кого-то из орденовцев — запереть их здесь, дать надежду, а после оставить гнить, пока кто-то из соседей магглов не забьет тревогу из-за вони, доносящейся из давно покинутой всеми квартиры. Но этот вариант Драко считает самым маловероятным. Он был никчемным Пожирателем и таким же помощником для Ордена. Просто пешка для той и другой стороны. Поэтому, скорее всего, про них забыли. А еще магглы верят во внеземную жизнь. Инопланетное вторжение на улицах Великобритании. Это было бы пиздец как забавно, честно. Драко не знает, что там, снаружи. Так что просто продолжает молча сидеть в своем углу, наблюдая за происходящим со стороны. Панси лишь изредка отвечает на вопросы Блейза или Тео перед тем, как вновь скрыться в своей комнате. Ее тихий плач стал негласным лейтмотивом этой войны. «Да. Все в порядке. Нет. Не нужно. Я сама». Ему плакать нельзя, ведь он мужчина. Но по ночам Драко просит Тео наложить заглушающие на его комнату. Он врет, что кто-то из сокурсников постоянно шляется по ночам, и утверждает, что ему так легче уснуть. Тео ему не верит, Драко в курсе, но и не спрашивает тоже. Он отчаянно бьет кулаком в стену, пытаясь найти ответы, и потому его руки опухшие и красные каждое утро. Он накрывается одеялом с головой и кричит, как будто снова стал маленьким мальчиком и ему приснился дурной сон. Драко думает, друзья догадываются. Иногда подушка насквозь промокает от его слез. Он никогда не высушивает ее, даже не переворачивает на другую сторону. Пропахшая старостью и затхлостью ткань пропитывается сыростью и начинает вонять еще больше. Перья превращаются в ком, больно царапают затылок, а он лежит и смотрит в потолок, пока глаза не начинают смыкаться от усталости. Так Драко проводит свои вечера. — Вообще-то, могу! — протестует Блейз по поводу, который он упустил из виду. — Если бы тут была еда, я приготовил бы такой ужин, что ты… — Что-то я не припомню, чтобы ты когда-нибудь готовил, — замечает Тео. — Я готовлю! Я готовлю так часто, что удивляюсь, почему не делаю этого прямо сейчас, пока с тобой говорю! Драко отвлекается от своих мыслей и хмыкает под нос. Эти двое не затыкаются уже несколько дней. Любой повод хорош для спора, даже чертова еда, которой, вообще-то, нет. Все запасы консервированных супов, круп и макарон исчерпали себя позавчера вечером. Теперь громкие перепалки в гостиной нарушает лишь такое же громкое урчание их животов. Он в курсе, почему друзья это делают. Он делал так сам, пока не понял, что все это бесполезно. Тео и Блейзу попросту страшно. Страшно настолько, что, если произнести вслух, их и без того хреновое положение станет до ужаса реальным. Несколько слизеринцев заперты в доме Ордена Феникса без возможности связаться с внешним миром, без возможности выйти, без какой-либо информации или надежды на завтра. Макгонагалл сказала, что это для их же защиты. Как ни странно, Драко ей верит. Но, кроме Макгонагалл, в командовании Ордена еще несколько людей, которые ненавидят его практически так же неистово, как и Темного лорда. Что ж, ему всегда «везло». — А вот и чай, — хлопает в ладоши Блейз и поднимается с кресла, когда старый чайник начинает свистеть и подскакивать на маггловской плите. Он возвращается с широкой улыбкой и совершенно идиотской чашкой с надписью «Большой Босс», и Драко уже знает, что Забини теперь будет таскать ее с собой повсюду. В тот вечер в их новом доме появляется Аластор Грюм в компании Кингсли и Люпина. С видом хозяина этой дыры он ковыляет к самому большому и пыльному креслу в комнате, а Блейз выглядит так, будто у него отобрали любимую метлу. Он рассказывает, как всем им повезло, ведь теперь у них появился шанс сражаться за правду, но выбора у них, конечно же, нет, оттого его бравада выглядит еще более лицемерной. — Я не в восторге, что все вы здесь. Это было не мое решение, — говорит он. — Но каждый из вас не проживет и недели за пределами этого дома, — он обводит клюшкой гостиную, всматривается своим безумным глазом в их лица. — Вы можете остаться и занять достойное место в новом обществе, которое Орден построит после окончания войны. Или выйти прямо сейчас за эту дверь и умереть. Но, конечно же, эта помпезная речь и согласие с ней не единственное условие хороших ребят. Первым Сывороткой правды накачивают Тео, хоть ее и запрещено применять на несовершеннолетних. Эти самые законы писали такие же хорошие парни, но иногда на них можно закрыть глаза, ведь цель оправдывает средства. Особенно если ты на правильной стороне. Драко и Блейз громко протестуют, пока Панси спокойно глотает целый пузырек. Ее тошнит здесь же, брызги летят во все стороны, попадая на костяную ногу Аластора Грюма, отчего Драко получает какое-то мрачное удовлетворение. — Ее родителей убила Беллатриса, как вы думаете, на какой она теперь стороне?! — Блейз выплевывает свою претензию прямо в лицо Кингсли, и тот сносит ее, даже бровью не ведет. — Нельзя так! Она ничего не ела шесть дней! Грюм машет рукой и отряхивает штанину, жестом показывает, чтобы Панси убиралась из комнаты, а Драко отчаянно хочется вцепиться в его глотку и вырвать к чертям этот вертящийся глаз. Все его однокурсники возвращаются один за другим из импровизированной комнаты для допросов. Лица серые, в глазах пустота — типичное действие Сыворотки на ослабленный молодой организм. Зато хорошие ребята теперь спокойны. Драко оставляют напоследок, и начинается самое интересное. По части защиты разума у него были лучшие учителя. Методы своеобразные, но, несомненно, действенные. Но даже он не может противостоять действию Сыворотки всерьез — правда так и лезет наружу тошнотворной удушливой волной. Лишь пару раз ему удается опустить несущественные детали, что является ложью не в полной мере, но эта его полуправда, кажется, всех устраивает. — Ты поддерживаешь связь с кем-то из ПСов? — спрашивает Грюм, сидя напротив него, как в дерьмовом маггловском детективе. — Нет, — отвечает он. — Ты связывался или пытался связаться со своим отцом после битвы за Хогвартс? — Нет. — Ты собираешься шпионить в пользу Пожирателей смерти? И множество одинаковых, но по-разному сформулированных вопросов, призванных вывести допрашиваемого на чистую воду, подловить на какой-то незначительной несостыковке. На каждый из них ответ тот же: нет. Проходит около двух часов, а по ощущению вечность, когда их любопытство наконец иссякает. Драко не может не заметить, что с каждым из его однокурсников покончили за каких-то двадцать минут. Это дает ему ложное ощущение собственной значимости и опасности для Ордена, но и бесит невероятно, потому что он не довел ни одно из порученных ему Волдемортом дел до конца. «Пожиратель-неудачник», так бы он назвал сам себя. — Хорошо, — говорит Кингсли и придвигает свой стул. Это значит, что вот теперь только они переходят к сути разговора. — Ты наломал много дров, парень. За каждый твой поступок, начиная с проклятого ожерелья и отравленной медовухи, положен приличный срок в Азкабане. — Но вы допрашиваете меня второй час, — бесцеремонно перебивает Драко. Его бьет мелкий озноб, по ощущениям температура тела опустилась на несколько градусов. После недели карцера и суток без еды Сыворотка действует на организм не лучшим образом, и хорошие парни прекрасно это знают. — Или вы всегда болтаете с пленными по два часа перед тем, как привести приговор в исполнение, просто потому, что у вас нет других дел? — он не может удержаться от издевок, хотя каждым мускулом осознает, что это не в его интересах. В вопросах самосохранения он стал не слишком хорош, это верно. — Для войны нужны люди, — медленно произносит каждую фразу Кингсли. Грюм откидывается на стуле и нервно стучит своим костылем, царапая пол. Разговор этот явно был обсужден заранее. — Но не только. Война — очень затратное во всех смыслах мероприятие. Кажется, он начинает понимать, к чему клонят эти двое. О, он чертовски хорошо это понимает, но не говорит ни слова, холодно наблюдая, как Кингсли Бруствер прямо сейчас пытается обчистить хранилища его семьи до последнего кната. — При других обстоятельствах военный трибунал Ордена давно вынес бы тебе смертный приговор, Драко, — то, как ласково Кингсли произносит его имя, выдает в нем тонкого психолога. — Но мы ведь не звери. Ты умный парень, ты прекрасно знаешь, что это отличная возможность. Драко смотрит, прищурившись. По лбу стекают крупные градины холодного пота, а еще его вот-вот стошнит. Но внезапно открывается второе дыхание. Шанс — совсем призрачный и маленький, — но все же шанс маячит вдалеке. Шанс для его семьи, шанс для его отца, шанс для него самого. В конце концов, он слизеринец в нескольких поколениях. — У меня есть несколько условий, — выждав паузу, говорит Драко. — Ты не будешь торговаться с нами, щенок! — ревет Грюм. Он вскакивает из-за стола, и тяжелый дубовый стул с грохотом опрокидывается назад. Этому старикану явно надо подлечить нервы. — Будь счастлив, что тебя не прикончили прямо здесь! — Аластор, — спокойно говорит Кингсли, и Драко прекрасно понимает, какую сценку они перед ним разыгрывают. — Давай выслушаем, — хороший аврор. Действие Сыворотки понемногу сходит на нет, и первая полуправда без труда срывается с его языка: — У меня нет доступа к моему фонду до восемнадцати лет, — правда. — Но даже через месяц я не смогу попасть туда без помощи отца, — правда наполовину. — У него хранятся ключи от всех ячеек нашей семьи. Только после встречи с ним я смогу передать вам деньги. Вы ведь об этом просите, верно? — Что ж, — задумчиво говорит взявшийся из ниоткуда Люпин. — Думаю, мы сможем устроить вашу встречу. Это не будет просто, но… — Вы не поняли меня, — снова перебивает Драко, чем доводит Грюма до бешенства. — Ключи у отца. Без его помощи мне не попасть в Гринготтс, но с чего ему вдруг помогать вам? Люпин смотрит так, будто у Драко выросла вторая голова. Они не знают, с кем связались. — И ты хочешь… — подталкивает Кингсли — такой же слизеринец. — Я хочу, чтобы отца помиловали. — Грюм грязно ругается, но Драко невозмутимо продолжает: — Я понимаю, что полностью снять с него обвинения не получится, но я хочу, чтобы ему дали минимальный условный срок с дальнейшей возможностью уехать заграницу. Например, во Францию. Припишите ему помощь Ордену, тайный шпионаж или что-то в этом роде. Выберите сами, вы ведь в этом большие специалисты, — теперь он откровенно издевается, намекая на то, как Орден много месяцев укрывал его сбежавшего из Азкабана дядю — Сириуса Блэка, — и историю эту знал каждый уважающий себя Пожиратель. Грюм называет его сученком. — Ты ведь понимаешь, что просишь невозможного, — снисходительно говорит Бруствер. За долгие часы, что высшее командование Ордена находится в этом доме, он единственный, кто не потерял самообладание ни разу. И единственный, с кем можно договориться. — Я понимаю только, что вам очень нужны деньги моей семьи, — говорит Драко, и впервые за всю эту проклятую неделю его настроение на подъеме. — А еще я знаю, что война — очень затратное мероприятие, — возвращает он Кингсли его же фразу. — И иногда войны длятся очень долго. Вы не продержитесь без моих денег и полугода, иначе не устраивали бы весь этот ебаный цирк, — говорит он, имея в виду одновременно их заключение здесь, эту квартиру, Сыворотку правды и двухчасовые допросы. — К концу битвы в Хогвартсе остались только члены сопротивления, я насчитал не больше пятидесяти человек. Возможно, у вас есть шпионы в Министерстве, может быть, еще горстка сочувствующих по всей Великобритании и за границей. Но он все еще жив, члены Визенгамота куплены, самые большие шишки куплены, пресса куплена, — ему даже не нужно стараться, ведь Драко говорит чистую правду — он не раз слышал разговоры отца в его кабинете, он понимает что к чему. — И вы собираетесь сломать эту систему с помощью пятидесяти человек в течение шести месяцев, надеясь, что попросту не сдохнете от голода? Моего отца сложно назвать хорошим человеком, но он не убийца и не помешанный маньяк. Мне кажется, это небольшая плата за мир во всем мире. Грюм метает глазом молнии. Люпин задумчиво изучает его. В голове Кингсли, скорее всего, идет сложный мыслительный процесс. — Так что… да. Я могу торговаться, — после небольшой передышки говорит Драко, прямо глядя на Аластора. — Я передам сбережения из своего фонда пятого июня, и у вас появится шанс победить. Но случится это, только если моего отца не будут преследовать после окончания войны, — в тот момент, когда с кончика палочки Грюма уже готово сорваться отвратительное проклятье, Драко добавляет: — И мы подпишем магический контракт. 5 июня 1998 года В его магическом контракте множество подводных камней. Он опускает этот факт при первой за долгое время встрече с отцом. — Драко, — говорит Люциус, формальный до отвращения, как и всегда. — Отец. Они стоят на расстоянии нескольких шагов друг от друга на берегу небольшой бухты на отшибе Шотландии, где условились встретиться после долгих поисков возможности связаться. Это не похоже на встречу любящих отца и сына так сильно, что у Драко болит в груди. Он наивно думал, что смерть матери что-то изменит в их отношениях, но вот он — Люциус Малфой — стоит перед ним, холодный и учтивый, с тем лишь отличием, что лицо его теперь избороздили десятки мелких морщин, которых не было всего пару месяцев назад, а платину волос проредила седина. Он так сильно постарел. — Тебя прислали, чтобы взять меня под стражу? — улыбается Люциус, и улыбка эта не касается его глаз. Драко сжимает в кулаке чужую палочку, злой на своего отца и на себя самого. Он не понимает, чего ждал от этой встречи. Отцовских объятий? Утешений? Извинений за то, что всю свою недолгую жизнь Драко совершал неправильные поступки по его указке? Извинений за то, что его воспитание и привело их сюда — в маленькую бухту на отшибе Шотландии, где отец и сын вынуждены встречаться тайно, делая вид, что они чужие друг другу люди? Лед в глазах Люциуса недвусмысленно говорит Драко о том, что разговора по душам не выйдет, поэтому он спрашивает напрямую: — Что произошло с… — второй раз, когда он произносит это вслух. Имя «Нарцисса» больно корябает небо, так и оставаясь невысказанным. — С матерью. Люциус отступает на шаг, как будто вопроса этого вовсе не ожидал. — Сердечный приступ, — коротко говорит он, отворачивая лицо. — У нее никогда не было проблем с сердцем. — Я видел то же, что и ты! — внезапно огрызается он, выходя из себя. — Я не знаю, что произошло. Из Люциуса Малфоя на глазах вытекает жизнь. Плечи опускаются под тяжестью той вины, что должен нести мужчина, так или иначе виновный в смерти любимой женщины. Из легких выходит весь воздух. Его статный и надменный отец в один момент становится жалким маленьким стариком, наломавшим столько дров за свою жизнь, что проще сдохнуть. В последний раз он видел свою семью вместе на рождественских каникулах. Огромная ель, украшенная руками домовиков старинными гирляндами и фамильными украшениями, раскинула ветви в центре главной гостиной. Она выглядела как насмешка над всем светлым, что когда-либо у них было, потому что дом их заполонили Пожиратели, оборотни, егеря и прочий сброд, который отец впускал со слепой готовностью, лишь бы угодить своему хозяину. В тот вечер мама выглядела плохо. Люциус обнимал ее худые плечи и проводил ладонями по волосам. Будь они подростками, это выглядело бы как зарождение любви. Но они пробыли в браке два десятка лет, и это больше походило на эксгумацию. — Я пришел к тебе с предложением, — говорит Драко. — У меня есть план, как вытащить нас из этого дерьма. В глазах Люциуса он замечает проблеск интереса. Он не герой, его отец, Драко это известно. А еще он лицемерный человек, всегда себе на уме. Он играючи меняет свои приоритеты и принципы, когда это выгодно. Он подстраивается под любую ситуацию, как вода в ручье легко огибает камни и преграды. И все же Люциус его семья. Драко любит его, как и Люциус любит Драко. Не отцовской любовью в привычном смысле, но это то немногое, что у него еще осталось. — Тебе лучше меня известно, что он не протянет долго, — продолжает Драко. — Пора начать думать, что станет с семьей Малфоев после окончания войны. Люциус оскаливается. — Кто сказал, что после вообще что-то будет, Драко? — спрашивает отец, уже понимая, к чему он клонит. — Ты действительно думаешь, что твои договоренности с Орденом кого-то спасут? Дай угадаю, — тянет он с деланной задумчивостью. — В командовании сейчас Грюм, Люпин, Артур Уизли и прочие. Эти люди оборванцы, я никогда не слышал об их огромных счетах в Гринготтс. Им нужно состояние Малфоев, верно, Драко? Но в обмен на что? — С тебя будет снято большинство обвинений, — Драко с трудом пытается подавить раздражение. Любой другой на месте его отца схватился бы за эту возможность, как утопающий за соломинку. Любой другой расцеловал бы его за один только шанс списать все свои ошибки. А Люциус допускал много ошибок. Целый ебаный шведский стол ошибок — выбирай, какую хочешь. Но и здесь он пытается показать, что контролирует ситуацию. Хотя сейчас это выглядит больше жалко, чем убедительно. — Я подписал магический контракт. Я передаю деньги из своего фонда Ордену, командование гарантирует для тебя минимальный условный срок с возможностью последующего отъезда во Францию. От тебя требуется не влезать в неприятности и по возможности залечь на дно, пока все не успокоится, — объясняет Драко очевидные вещи, словно Люциус маленький ребенок. — А с чего ты взял, что вы одержите победу? — спрашивает отец. Слово «вы» он намеренно выделяет, проводя незримую черту между собой и собственным сыном. — Я этого не знаю, — спокойно говорит Драко. — Но уехать я не могу, все границы закрыты. Если я вернусь домой — меня убьют. Если я буду шпионить и передавать информацию Пожирателям — меня убьют. Если я не буду участвовать в вылазках сопротивления и просто бездействовать, как бесполезный кусок дерьма, — меня выгонят, а потом убьют. И тебе это прекрасно известно. Так что да. Я постараюсь сделать все, чтобы мы победили. Чтобы все это как можно скорее закончилось и чтобы у нашей семьи появился наконец-то шанс на нормальную жизнь. Люциус смотрит на него долгим, пронзительным взглядом. Как будто не узнает в этом светловолосом парне в чужой маггловской одежде и с незнакомой палочкой своего сына, наследника рода Малфоев. Это правда. Драко теперь с трудом узнает сам себя. — Они не сделают этого, ты же понимаешь, — с каким-то странным смирением в голосе говорит Люциус. — Они подписали магический контракт, — не сдается Драко. — Я выучил достаточно твоих уроков, отец. Я умею заключать выгодные сделки. Он умалчивает о том, что теперь буквально каждый его шаг контролируется. Что в этом самом магическом контракте есть целые свитки пустых пергаментов с будущими заданиями для него, которых может быть бесчисленное множество до конца этой войны. Он не говорит о том, что жизнь его для Ордена Феникса не стоит и кната, а когда все возможные поручения для него иссякнут, как и запасы золота в его хранилище, Драко попросту спишут, отправят на операцию, с которой он больше не вернется. И тогда его магический контракт превратится в пепел. Его отец сгниет в Азкабане. Его самого убьют, и от семьи Малфоев ничего не останется, только пустой менор, насквозь прогнивший от черной магии одного безумного ублюдка. Но Драко старается не думать об этом. Он отчаянно хочет жить и спасти то, что еще осталось от его семьи. Он только надеется, что успеет это сделать, пока не выйдет срок. Люциус достает из внутреннего кармана своей черной мантии большой, размером с ладонь, ключ. Молча передает его сыну. — С днем рождения, Драко, — говорит Люциус. — Будь осторожен. Он остается совсем один на берегу небольшой бухты на отшибе Шотландии. В Великобритании начинается новая война, которая станет одной из самых кровопролитных за всю историю магического и маггловского миров. В его руке зажат золотистый ключ от хранилища в банке Гринготтс. И он понятия не имеет, во что ввязывается. Сегодня ему исполнилось восемнадцать лет.