Последний рубеж

— Отъебись, — раздраженный голос Малфоя заставляет ее остановиться на полпути к кухне. — Что ты делаешь, Драко? — непривычно серьезно спрашивает Блейз. — Хоть раз в этой сраной жизни подумай о том, что нужно тебе, а не… — Тебе прекрасно известно, что я только и делал, что думал о себе, — огрызается Драко. Гермиона замирает, застигнутая врасплох чужим откровением. Из-за двери продолжают доноситься неразборчивые разговоры на повышенных тонах, а она с каждым мигом теряет уверенность. Ей следует развернуться и уйти, как подобает любому воспитанному человеку? Или остаться здесь и продолжить слушать, чего, если честно, ей хочется очень сильно. Может, просто войти на кухню, прервав их диалог? — Мы на войне, Драко, — устало говорит Блейз фразу, которую сами себе они повторяют изо дня в день. Она настолько избитая, настолько приевшаяся, что, кажется, успела потерять всякий смысл за этот долгий год. — Я же вижу, какой ты, когда рядом с ней. Она затыкает рот рукой, чтобы шумное дыхание не выдало ее с потрохами. Слух обостряется. — Это не имеет никакого значения… — И не будет иметь, если завтра мы все сдохнем, — тихо говорит Блейз. Его шаги слишком быстро приближаются к двери. Настолько, что она едва успевает отнять руку от лица и сделать достаточно незаинтересованный вид. Но, конечно, ее выдают огромные, как блюдца, глаза, сбитое дыхание и яркий румянец на щеках. Забини натыкается на нее, потерянную, сразу же, как выходит из кухни. — Грейнджер, — сухо кивает он и обходит ее стороной. Гермиона удивленно оборачивается ему вслед. Нет привычных шуток, ухмылок или намеков. Блейз устал. Драко на кухне прочищает горло. Он услышал слова Забини. Понял, что за дверью стоит именно она. Гермиона задирает нос. С достоинством королевы-матери шествует вдоль обшарпанных кухонных шкафов. Она достает свою кружку, насыпает две привычные ложки кофе, зажигает огонь под стареньким чайником. Все в ее движениях выверено и заучено наизусть. Все это позволяет ей чувствовать себя комфортно. «В своей тарелке», — так говорят магглы. Но место вчерашнего поцелуя в уголке ее губ становится горячим, а ладони — влажными. — Привет, — говорит Драко. — Привет, — отвечает Гермиона, не оборачиваясь. Она вовсе не обижена на его пьяную выходку вчера вечером и ничего не ждет от сегодняшнего утра, однако чувствует себя неловко, даже уязвимо. Хотя это Драко должен быть тем человеком, которому стыдно. Но эта черта характера никогда не была ему присуща. Гермиона сверлит упрямым взглядом чертов чайник, который при прочих обстоятельствах закипает за несколько мгновений, а сейчас, похоже, все вокруг вздумали осложнить ей жизнь. — Ты хочешь сменить напарника? — спрашивает Драко. Что ж, значит, Грюм действительно зол, раз сделал письменный выговор даже Малфою. В том, что это был именно выговор, Гермиона не сомневается — Аластор Грюм писем не пишет. — Да, — просто пожимает плечами Гермиона, как будто они обсуждают самую незначительную на свете вещь. — Я думаю, так будет проще. Нам обоим, — добавляет она, хотя знает, что это только ее тараканы, но, когда на горизонте возникает подобие выгодной сделки, людей всегда легче уговорить. — Грейнджер, — зовет Драко. — Мне жаль. Я перебрал вчера. — Гермиона оборачивается, и ситуация становится удушающе неловкой для обоих. — Этого больше не повторится, если это то, чего ты опасаешься. Нет причин писать Грюму. Обещаю, что больше не притронусь к тебе. Драко опускает взгляд и сжимает губы. Еще вчера эти самые губы настойчиво пытались поймать ее собственные и говорили о том, что она очень красивая. Эта самая рука, которую он сейчас так отчаянно сжимает, пробиралась под ткань ее кофты, пыталась завладеть всем, до чего только может дотянуться, пока Гермиона не оттолкнула его. — Это было тем, о чем ты действительно думал? — уверенно спрашивает Гермиона. — То, что говорил мне вчера? Драко замолкает, а его взгляд, совершенно стеклянный, смотрит на нее так, будто выбирает самый безопасный ответ из сотни провальных. Она на себя зла. — Неважно, — отмахивается Гермиона. Она оборачивается, и ее вниманием полностью завладевает старенький чайник с ужасно безвкусными узорами. Ну что ей поделать с собой? Перестать задавать идиотские вопросы для начала. Но это он говорил все те вещи. О том, что хочет поцеловать. О ее волосах и груди. О сотнях замечательных ошибок и тысячах неисполненных обещаний. Ему должно быть стыдно, не ей. Но отчего-то все наоборот. Она настолько глупа, что позволила ему воспользоваться собой, надеясь на что-то большее. Он был в стельку пьян, а она оказалась доступным вариантом, который к тому же сам рассуждал о сексе с ним. Все до смешного просто. — Грейнджер… — тихо зовет он. — Что? — с отчаянием и нескрываемой обидой в голосе Гермиона задает очередной вопрос, ответ на который известен заранее. Она оборачивается, смахивая кружку со стола неловким движением. Две ложки кофе, две сахара рассыпаются, складываясь в причудливый узор под ее кроссовками. — Ты совершил очередную ошибку? Тебе ужасно жаль? Мы не должны были этого делать? — выкрикивает свои теории Гермиона. — Хватит, — решительно говорит она. — Можешь не переживать за свое положение в Ордене, я больше не буду писать Грюму. Она действительно дура. Теперь официально: Гермиона Грейнджер идиотка. Весь этот разговор был затеян не ради нее, а ради того, чтобы прикрыть собственную задницу. Должно быть, Малфою сильно досталось от Аластора, раз он снизошел до извинений. Гермиона с раздражением взмахивает палочкой, убирая бардак, что устроила на полу. — Тренировка по расписанию, — бросает она, не оборачиваясь, и выходит за дверь. На этот раз она оставляет последнее слово за собой, но от этого не легче. Старенький чайник продолжает свистеть на плите, и этот звук преследует ее всю дорогу до уже успевшего стать родным чердака.

***

Когда Дин возвращается в убежище, она сидит в одиночестве на крыльце. Точнее, одна из медсестер госпиталя аппарирует его прямо к дому. В лечебнице не осталось свободных мест, а травма Томаса явно не поддается лечению. Гермиона смотрит на друга и пытается скрыть ужас, который заставляет ее хватать ртом воздух. У Дина нет обеих ног ниже колена. Он опускает глаза, будто виноват в этом сам, смуглая кожа заливается краской. — Привет, Гермиона, — говорит Дин, на губах играет странное подобие улыбки. А ей стыдно. Стыдно до спазмов в горле, до боли и желания кричать. Потому что она больше не видит в нем своего старого школьного товарища. Гермиона видит в Дине Томасе калеку, восемнадцатилетнего парня, которому отрубило обе ноги, который навсегда останется инвалидом. — Привет, — с трудом выдавливает она и вскакивает со своего места. — Как ты… Что случилось? — Так, ерунда, — отмахивается он. — Очередная засада. Для Дина сделали что-то вроде каталки. Тележка, благодаря которой он может отталкиваться руками от земли и перемещаться. Дин неуклюже катится в сторону крыльца, а Гермиона совершенно не знает, что нужно делать в подобной ситуации. Она мельтешит и перебирает края кофты влажными от напряжения пальцами. — Давай я… — несмело начинает она, но Дин лишь машет головой, усмехаясь чему-то своему. — Это случилось почти месяц назад, — говорит он. — Я успел приспособиться. Дин постоянно улыбается, но вместе с этим выглядит оглушающе пустым. За этой улыбкой скрываются внутренняя истерика, боль и агония. Его нижняя губа постоянно дрожит. Дин добирается до лестницы, и Гермиона не знает, куда деть глаза. Его движения неуклюжие, изломанные, но он не хочет принимать помощи, а она не знает, как себя вести. — Вот так, — приговаривает Дин, опираясь на первую ступень. Их всего пять, но для него они, должно быть, настоящий Эверест. — Ты бы видела, как я бегал в госпитале, — шутит он, переваливаясь на вторую ступень. — В основном за одной целительницей, которая понравилась Симусу. Она согласилась пойти со мной на свидание… Он будет в ярости! Гермиона замирает. Губы беззвучно открываются в немом крике, живот сводит. Дин не знает. — А я всегда говорил ему, что симпатичнее него. Я… — половица скрипит под его рукой. Одно неловкое движение, и Дин заваливается вперед, звучно ударяясь лицом о старый пол. — Блять, — сдавленно шипит он. — О Господи, Дин… Дин, ты в порядке? — Гермиона кидается на колени, пытаясь перевернуть друга. Даже без обеих ног он весит достаточно много для нее. — Как ты? Где… скажи, где больно? Из его носа идет кровь, глаза сильно зажмурены. Гермиона чувствует, что по ее щекам начинают течь слезы — неконтролируемые, горячие. — Дин? — зовет она. — Я сказал, все в порядке, — выкрикивает Томас и грубо отдергивает ее руки от своего лица. Он тяжело дышит, по-прежнему лежа с закрытыми глазами, пока Гермиона склоняется над ним. — Прости, — поспешно оправдывается Дин, когда видит ее заплаканное лицо. — Прости, Гермиона, я не хотел. Дин начинает плакать тоже. Он бесконечно извиняется, цепляется пальцами за края ее кофты, пока на пороге не появляются остальные парни. Гарри не может даже пошевелиться. Он просто стоит и смотрит, широко раскрыв глаза, на Дина Томаса. На то, во что превратился Дин Томас. — Давай-ка мы поможем тебе доползти до дивана, дружище, — первым в себя приходит Блейз. Его голос звучит так тепло — она ни за что бы не поверила, если бы ей кто-то сказал. Драко, Блейз и Гарри берут Дина под руки, уводят в гостиную, а Гермиона остается сидеть на пороге. Она не может сделать нормальный вдох. Не может ясно видеть из-за пелены на глазах. Мы на войне. Сейчас она чувствует эту заезженную фразу как никогда остро. Не страшно умереть, страшно пережить родных. Страшно видеть их такими.

***

Его впервые отправляют на задание одного. То есть без нее. Группа авроров и бойцов сопротивления направлена в маггловский район, где сейчас идут нескончаемые митинги и акции протеста. Гермиона не подходила к Драко несколько дней, всем видом пытаясь показать, что ей плевать на происходящее. Даже если Грюм одобрил смену напарника. Даже если с ним что-то случится сегодняшним вечером. Она нервно перекладывает несколько книг — самое ценное, что осталось у нее от прошлой жизни — с места на место. Заламывает пальцы, кусает губу. Чертов Малфой лишил ее даже этого, ее любимого занятия — чтения, потому что сосредоточиться нет никакой возможности. Лиса потихоньку начинает возвращаться, но и без этого она бы услышала сопение и шарканье ботинок за дверью. Гарри никогда не отличался способностями в конспирации, даже мантия-невидимка порой не спасала. — Входи, — устало говорит Гермиона спустя несколько секунд, потому что сам он, похоже, никогда не соберется с духом. Гарри приоткрывает дверь и просовывает голову в образовавшийся проем. Выглядит виновато, как будто его только что застукали за чем-то непозволительным. Он с интересом наблюдает за ее усердной, но абсолютно бесполезной работой. — Он вернется, все будет в порядке. Ее пальцы замирают над томом по истории магии, и Гермиона поражается, насколько Гарри точно попадает в цель одной своей фразой. — Меня это не волнует, — вдруг в ней поднимаются такая злость и обида, что она едва может контролировать свой тон. Всем вокруг ясно, что несчастная Грейнджер по уши влюблена в Драко Малфоя. Блейз, Тео, да даже Гарри. Если уж он что-то заподозрил, стало быть, она крупно прокололась. — С чего ты взял? Мне все равно, даже если… — Все нормально, Гермиона, — говорит он спокойно. Ситуации, когда Гермиона была возбуждена и взвинчена, а Гарри оставался спокойным и рассудительным, можно пересчитать на пальцах одной руки. — Ты сказал ему про Симуса? — она решает сменить тему, потому что отпираться не имеет смысла, а соглашаться она и не думала. Гарри не требуется дополнительных уточнений для этого вопроса. — Нет, пока нет, — качает головой Гарри. — У нас оставалась одна успокоительная настойка. Мы дали ему, и он сразу уснул. Гермиона кивает, и они замолкают. — Ты все еще веришь, что мы победим? — тихо спрашивает Гарри. — Да! Конечно, да, Гарри, с чего такие вопросы? — она хочет, чтобы в ее голосе горели привычный огонь, азарт и энтузиазм, но там по большей части лишь усталость. — Не знаю, — отвечает он. — Просто иногда мне кажется, что война не закончится, что мир никогда не наступит, а я не увижу Джинни. Лиса подает первые признаки жизни после долгой спячки, и Гермиона остро чувствует запах чужой эмоции. Внезапно, это стыд. Она вспоминает все умозаключения, к которым пришла после недолгих наблюдений, все пометки, которые делала в своей голове, но так и не решалась или не находила времени спросить. — Я заметила, у вас наладилось общение с Панси, — осторожно начинает она. — Что? А-а-а, — Гарри произносит букву «а» преувеличенно долго, часто моргает и поправляет очки. Очевидно, тянет время. — Ничего такого, скорее, перестали орать друг на друга по каждому поводу, — он легкомысленно хмыкает, будто эта перемена в их отношениях не значит для него ровным счетом ничего. Но это не так. — Это нормально, Гарри, — Гермиона подсаживается к нему на кровать. — Мы давно взрослые, и это вовсе не плохо, что вы с Панси подружились. Она… — Гермиона замолкает на полуслове. Паркинсон откусит ей голову, если она случайно проговорится. — Ей крепко досталось, на самом деле. — Я видел ее шрамы. Что с ней случилось? — в его голосе тревоги больше, чем интереса. — Не думаю, что это моя тайна, Гарри, — качает головой Гермиона. — Ты можешь спросить сам, если так переживаешь. — Я вовсе не переживаю. — Ага.

***

Следующее утро шумное и суматошное. Дом наполняется аврорами, со многими из бойцов она участвовала в операциях, некоторых видит впервые. Гермиона не признается себе, но раз за разом выискивает среди прибывших светлую макушку. — Его еще нет, — голос за ее спиной принадлежит Тео. — Операция закончилась несколько часов назад, так сказали авроры, но Драко еще не вернулся. Внутри нарастает беспричинная тревожность. Могло произойти все что угодно. Большая часть бойцов еще не вернулась. Они могут зачищать территорию, или накладывать на случайно подвернувшихся под руку магглов Обливиэйт, или праздновать удачное завершение операции, или… Гермиона не утруждает себя ответом на комментарий Тео. Просто садится в ближайшее кресло и прижимает ладонь к бедру, чтобы нога не отстукивала неровный, быстрый ритм. — Знаешь о недавнем выступлении главы Конфедерации? — спрашивает Тео. — А? — откликается Гермиона. — Да, я… да, что-то слышала. — Они приняли режим Реддла. Теперь мы международные преступники, — Тео произносит это весело, чтобы прикрыть иронией весь ужас сложившейся ситуации. — Америка ничем не отличается от других стран, — пожимает плечами Гермиона. — Они признают силу и идут на уступки, когда это становится выгодным. Теперь их сражения — не продолжение затянувшейся войны между силами добра и зла. Это борьба оппозиции с установившейся законной властью. Все, на что они могут надеяться, — государственный переворот. И если каким-то образом им удастся склонить чашу весов на свою сторону, то Орден в любом случае ждут долгие разбирательства и судебные процессы в международном трибунале. Командованию, конечно же, все это известно. Именно поэтому указания становятся все более четкими, за любое нарушение регламента выговоры, за любым проступком следует дисциплинарное взыскание. Ей повезло, что ее Непростительное сорвалось не в данный момент, иначе Гермионе не помогли бы ни хорошее отношение Люпина, ни общение с Минервой. Вокруг Англии опустился высокий железный занавес. Все, что делают сторонники Реддла, — лишь ширма. Все их слова — ложь. В каждом действии двойное дно. Остров уже посетили делегаты из разных стран. Япония, Франция, Болгария и многие другие. Им показали вышколенное, вычерченное, словно по линейке, общество. Классовость четко разделяет волшебников, обещая всем и каждому свои права и обязанности: магглорожденные в серых мантиях, чистокровные в алых, медики носят лимонные, а профессора изумрудные. Члены Визенгамота, как и прежде, облачены в сливовое — такая своеобразная дань прошлому волшебной Великобритании, которая теперь выглядит как плевок в лицо. Новые авроры носят черное, под стать Пожирателям, кем они, собственно, и являются по сей день. В маггловском мире неспокойно, но Том Реддл со своей легкой руки обещает защиту каждому простецу. Надо лишь посетить Центр Ассимиляции, куда несчастных затаскивают без их согласия, разумеется. Фасады Центров выглядят солидно, ухоженно и приветливо. Одному Мерлину известно, что происходит сейчас за их стенами и скольких еще невинных людей там удерживают силой. Издеваются, мучают, ставят опыты. Гермиона не знает ничего наверняка, но слышала ужасные вещи. — Как думаешь, что-то изменится, если у нас получится? — спрашивает Тео. Он не произносит вслух будущие планы о наступлении на мэнор, о попытке убийства Волдеморта, потому что они известны лишь единицам, а в комнате слишком много лишних ушей. — Конечно, — уверенно говорит Гермиона. — Война закончится, все будет как прежде. Тео лишь кивает, никак не выдавая свое сомнение, которое так явственно проявляется на его лице. «Как раньше» не будет уже никогда, потому что за стенами этой квартиры вот уже год пытаются существовать сотни морально изуродованных людей. Внезапно перед глазами возникает образ той девушки в колонии оборотней с толстым шрамом через все лицо. Элиса, так, кажется, ее звали. Дверь снова распахивается, и новая группа людей заполняет небольшую гостиную. От них пахнет порохом, потом и кровью. Лица грязные, у кого-то простые ссадины, кто-то с серьезными ушибами, но все они здесь, все они живы. После стольких операций авроры научились ставить диагнозы сами себе. Это стало серьезной проблемой, ведь Пожиратели все чаще используют экспериментальные заклинания, действие которых обнаруживаешь не сразу. Таким образом, часть бойцов погибает уже в штаб-квартирах, так и не дождавшись помощи. В любом случае, даже если бы они отправились в госпиталь, не факт, что им бы успели помочь. Люпин сказал, что койки переполнены тяжело раненными, люди лежат на полу в коридорах и даже не пытаются звать на помощь, прекрасно понимая, что не дождутся своей очереди. Им не хватает людей. Не хватает медикаментов и еды. Финансовое положение Ордена печальное, но ведь у них всегда был гриффиндорский дух. То, что позволяло им идти вперед несмотря ни на что. Сейчас Гермионе кажется это детским бредом. Среди толпы людей она замечает его. Лицо в саже, по лбу стекает пот, губа треснула, и из нее сочится кровь, но он жив. Драко выглядит чуть старше и, возможно, опытнее, чем она может вспомнить. Такое можно сказать о каждом бойце восемнадцати лет. Каждая операция накладывает свой отпечаток. Каждая смерть остается с тобой. Но веселые посиделки с друзьями, смех, шутки и подобие нормальной жизни все это сглаживают, стирают хмурую морщину между бровей и заставляют появляться совершенно иные — в уголках глаз. Со старшими аврорами такого никогда не случается. Все мужчины возраста Грюма, Кингсли или же Люпина угрюмы всегда. Это их обычное состояние изо дня в день, и, кажется, больше ничего не может их обрадовать или принести утешение, столько боли им пришлось увидеть. Война всегда с ними. Какой-то аврор, имени которого Гермиона не знает, хлопает Драко по спине, улыбается во весь рот. Оживленные переговоры вокруг говорят о том, что операция прошла успешно. По крайней мере, перевес погибших в этом бою на стороне ПСов, и так теперь выглядит успех. Гермиона сжимает пальцами бедро. Она так рада видеть его живым и здоровым, что едва не вскакивает при его появлении. Конечно же, она этого не делает. Потому что возбуждение от его возвращения проходит слишком быстро. Остаются лишь прежнее подавленное состояние и затаенная обида. И все же она замечает, что не может не улыбаться в ответ, когда видит его ухмылку, пусть и обращенную к совершенно другому человеку. На долю секунды их взгляды пересекаются, и Гермиона чувствует, что ее поймали за руку. Она зачем-то нелепо кивает в знак то ли приветствия, то ли поддержки, и Малфой кивает в ответ. Гермиона поднимается с места и выходит из дома через заднюю дверь на кухне, чтобы больше никак с ним не пересекаться.