Последний рубеж

«…неопределенность убивает меня. Каждый день я прокручиваю в голове одну и ту же мысль: как бы все сложилось, откажись я помочь». Строчки становятся неровными, а почерк беглым, будто отправитель делал все наспех или, возможно, хотел рассказать как можно больше, пока не покинет решимость. Знаете, так бывает. Ты запечатываешь конверт, и будь что будет. «Я очень зла на тебя на самом деле. Зла всерьез, потому что уверена, ты тоже принимал участие во всей этой херне. И ты определенно самая большая задница, какую я знала в своей жизни, не считая моих братьев, конечно». Он улыбается и проводит пальцем по строчкам, будто чернила и вправду смогут помочь наладить своеобразный контакт. Незримую связь, что ли. Между ним и девушкой, что так сильно нравилась ему последние несколько лет. Нравится до сих пор. «Я скучаю». Вот так. Без предисловий, без изворотливости и надуманного кокетства. Джинни всегда была огнем. Она была бурей и смерчем. Каждый день с ней — это бой, и вся она противоречит сама себе. Вот говорит, что он задница, а после пишет то, на что не отважилась бы любая другая девушка ее возраста, ведь они ничего друг другу не обещали. Не успели пообещать. «Когда я вернусь, сдеру с тебя три шкуры, Гарри Поттер…» Он улыбается, даже смеется, когда в сотый раз читает строчки, выученные наизусть. Письмо, которое прислала Джинни почти два месяца назад. После он ждал каждый день, снова и снова узнавал у Грюма, Макгонагалл и Люпина новости из Румынии, но все было тихо. Ему не стоит быть таким неблагодарным, ведь Гарри повезло, что ему посчастливилось получить хотя бы это письмо, хоть несколько строчек от любимой девушки. Идет война, и маггловский мир погружается в хаос, но он смотрит на последнюю строчку и глупо улыбается. «А после я тебя поцелую». Потому что Гарри вскоре предстоит сражение с самым темным магом столетия, снова. И он не знает, повезет ли на этот раз, но ему всего лишь восемнадцать, и он так отчаянно хочет жить. Старые половицы скрипят под чьими-то ногами, и он спешно сворачивает письмо, засовывая его во внутренний карман кофты, будто этот кто-то сможет украсть частичку его эмоций, если увидит послание. Он гасит свет на конце волшебной палочки и задерживает дыхание. В гостиную входит Панси Паркинсон. Она выглядит странно растерянной. Ее волосы в непривычном беспорядке, и это можно разглядеть даже в темноте. Гарри чувствует, что обязан как-то дать знать о своем присутствии, а не сидеть здесь в полной темноте в три часа ночи, словно полоумный маньяк, который поджидает свою жертву. Он прочищает горло, и Паркинсон вздрагивает всем телом, направляя палочку туда, откуда, как она думает, исходит звук. — Это я, — говорит он. — Гарри, — добавляет зачем-то. Паркинсон хмурится, и призрачный свет Люмоса от кончика ее палочки освещает его лицо в другом углу гостиной. — Ты до чертиков напугал меня, Поттер, — хмурится она. Судя по тому, каким бледным стало ее лицо, Гарри действительно удалось застать Паркинсон врасплох. Отчего-то ему становится весело. — Тебя боялись почти все парни на шестом курсе, — со смехом фыркает он. — Неужели тебя смог напугать чей-то кашель? Даже Крэбб и Гойл шарахались от тебя по подземельям, лишь бы ты не устроила взбучку. Паркинсон застывает на месте, а ее взгляд становится стеклянным. Улыбка медленно сходит с его лица. Гарри понимает, что сморозил какую-то глупость, но не может отыскать точной причины такого поведения Панси. Ведь это был комплимент, верно? — Эй, я… — он поднимается с места, но Панси тут же отшатывается назад, выставляя руку перед собой. — Ты такой придурок, Поттер, — зло шипит она, как загнанная в угол кошка. — Настоящий идиот. — Извини. Извини меня, если… — он бормочет что-то несвязное. Сам понимает, что закапывает себя лишь глубже. Молчание между ними напряженное и неуютное, а Гарри никогда не был экспертом в общении с девушками. Особенно с такими девушками. Поэтому он выдает единственное, что то и дело посещало его голову последние несколько недель. — Что с тобой случилось? — шепот кажется самой верной интонацией, а вопрос, заданный в темноте, теряет всякую серьезность. Как будто все это не по-настоящему. Плечи Панси расслабляются, она хмурит брови и открывает рот, но тут же захлопывает его, будто передумала отвечать. — Какое тебе дело до меня, Поттер? — ее тон приправлен сарказмом, как и всегда, но уже немного меньше. И все в ней говорит о том, что она вот-вот готова сдаться. — Мне показалось, мы неплохо начали общаться, — недавний разговор с Гермионой заставил его иначе взглянуть на их с Паркинсон отношения. У Гарри множество проблем и собственных тараканов, но он не был бы гриффиндорцем, если бы не решил помочь очередной заблудшей душе, а Панси Паркинсон выглядит такой потерянной и… маленькой. И, кажется, ее друзьям со Слизерина совершенно наплевать на то, что происходит у нее внутри, но Гарри не такой. — Тебе показалось, — надменно заявляет она. Поттер просто пожимает плечами, смирившись с поражением, пока Панси идет в сторону кухни. Ее рука замирает на дверной ручке в нерешительности. — Ты… — начинает она. — Я иду пить чай. Можешь-присоединиться-если-хочешь, — последнюю фразу она проговаривает так быстро, что он едва может разобрать слова. Паркинсон не ждет его ответа и скрывается в дверном проеме. Гарри ухмыляется. Конечно же, Панси Паркинсон не может вот так просто позвать кого-то пить чай. Это всегда должно выглядеть как одолжение. Но спать ему действительно не хочется, а жить бок о бок с бывшими слизеринцами придется еще бог знает сколько времени. Поэтому Гарри следует за ней, тихо прикрывая за собой дверь. Письмо от Джинни жжет ребра во внутреннем кармане его толстовки, но он не должен чувствовать себя предателем, верно? Никто не говорил, что ему запрещено общаться с девчонками. А с Панси это вообще вынужденная мера. Налаживание контактов со змеями больше предосторожность. На случай, если кто-то из них обидится неизвестно на что, прямо как несколько минут назад, и решит прибить его ночью, пока все спят. — Я буду с сахаром, — довольно заявляет Гарри и садится за стол. Панси одаривает его таким взглядом, что ему вновь становится неуютно. Что на этот раз он сболтнул? — Еще чего, — фыркает она. — Сам нальешь. Гарри закатывает глаза. На этой кухне сложно развернуться двоим людям, и Паркинсон могла бы кинуть пару ложек сахара в еще одну кружку, но, конечно же, это выше ее слизеринского достоинства. — Обычно так не делают, когда приглашают пить чай, — бурчит Гарри и поднимается с места, чтобы сделать все самому. — Я вовсе тебя не приглашала, — протестует она. — Я просто сказала… — Нет, приглашала, — обрывает ее рассуждения Гарри. Паркинсон пыхтит, словно маленький чайник, и это кажется ему до ужаса забавным, но потом он замечает, что ее щеки покраснели и она постоянно пытается отвернуться от него и спрятать лицо. В доме тихо и безлюдно, а на часах три ночи. Все мирно спят в своих койках. Обычно он не замечает таких мелочей и считает себя абсолютным болваном во всем, что касается общения с девушками, но смущение Панси он видит совершенно точно. Отчего-то ему тоже становится неловко. Гарри перебирает кружки одну за одной, как будто бы ему не плевать, из какой конкретно пить, но, если просто стоять истуканом, ситуация станет еще более смущающей, а ему бы этого очень не хотелось. Паркинсон занята такой же самой бурной, но бесполезной деятельностью, и идея по-дружески выпить с ней чай уже не кажется ему такой блестящей. Никакие они не друзья вовсе. — Закипел, — радостно восклицает Гарри, как будто это самое счастливое событие за гребаный год. Он чувствует себя настоящим придурком, но перебирать чашки четвертую минуту подряд становится подозрительно, а ему просто необходимо занять руки еще чем-то. Он наливает полную кружку для себя и для Панси, потому что чайник тяжелый и горячий, а он все-таки считает себя немного джентльменом. Паркинсон никак это не комментирует. Просто садится за стол с надменнейшим из всех своих видов. Уйти сейчас — значит, проиграть. Не то чтобы они заключали какой-то спор, но в Гарри вдруг вскипает упрямство и азарт к борьбе, какой подобает любому уважающему себя спортсмену, тем более ловцу. Когда он отпивает из своей кружки крутой кипяток, не рассчитав силы, звук настолько громкий, что почти оглушает. Его уши мгновенно краснеют. Слава Мерлину, Паркинсон занята своим напитком и никак на это не реагирует. Он слегка выкручивает колесико волшебного радио, потому что между ними такая звенящая тишина, что слышно, как муха бьется крыльями об оконное стекло. Это раздражает. Гарри натыкается на какую-то иностранную радиоволну. Скорее всего, передача американская, ведь диктор говорит по английски, хоть и с довольно странным акцентом. Он придвигается ближе к динамику, чтобы лучше слышать, что сейчас обсуждают в свободном мире. Поймать такую волну удается очень нечасто, раз в пару месяцев, а то и реже, и это настоящая удача. В его глазах загорается алчный блеск, когда Гарри слышит все новые и новые квиддичные термины. Никаких соревнований в Великобритании не было вот уже год. Спорт объединяет, а при нынешнем режиме это никому не нужно. Диктор вещает о чемпионате Америки. О том, какие спортсмены от разных стран явились, чтобы принять участие. В списках проскальзывает имя болгарского ловца Виктора Крама. Панси громко фыркает, лишь тогда Гарри вновь обращает на нее внимание. Выясняется, что все это время она так же внимательно вслушивалась. Он изгибает бровь и ждет дальнейших пояснений, но Панси не утруждает себя ответом. Он лишь слышит ее приглушенное кряхтение, что-то вроде: «напыщенный индюк, переоцененная бездарность». — Прости, что? — Гарри даже отрывается от радио, хотя, видит Годрик, это стоит ему больших усилий, ведь передачи по квиддичу всегда были его страстью. — Что на этот раз не так? — его называли по-всякому, но «переоцененная бездарность» ни с того, ни с сего больно бьет по его мужскому самолюбию. — Я не о тебе, — закатывает глаза Паркинсон. — О Краме, — она тычет пальцем в сторону старенького приемника. — Мне казалось, за ним увивались все девчонки на турнире, — смеется Поттер, но тут же замолкает от внезапно накатившего приступа меланхолии. Он давно не вспоминал школьные времена. — Его крепкая задница не отменяет того факта, что как ловец он ни-ка-кой, — декламирует Паркинсон со свойственной ей категоричностью. — Ты действительно думаешь, что его уже несколько лет держат в сборной Болгарии из-за… — Гарри откашливается и мнется. Он не ханжа, но произнести «крепкая задница» в отношении какого-то парня язык не поворачивается. — Из-за этого, — он делает в воздухе неопределенный жест рукой, как бы описывая все прелести задницы Крама. — У них нет лучших кандидатов, — со знанием дела заявляет Панси и откидывается на спинку стула. — Но он чуть ли не единственный в мире делает финт Вронского, — сокрушается Гарри. — Жалкий циркач, — парирует она. — У Линча есть мастерство, есть опыт и изящность, а у Крама грация куска полена. Паркинсон усиленно жестикулирует, всем своим видом напоминая ветряную мельницу, и они жарко спорят о Чемпионате мира по квиддичу, о правильности решений судьи, которого всеми правдами и неправдами отвлекали вейлы, о сборных Ирландии, Болгарии и преданной фанатской любви. Выясняется, что Панси не особо любит квиддич, но отец часто брал ее на игры, и ей пришлось разбираться, чтобы не было совсем скучно. Это замечание, брошенное вскользь, всерьез впечатляет его, ведь Паркинсон рассуждает об игре не на уровне обывателя, но профессионального болельщика. Они спорят и перекрикивают друг друга до самого утра, не меньше. Но потом, когда на кухне появляются первые проснувшиеся, им обоим становится неловко от того, что потеряли счет времени. Паркинсон кивает ему, стоя у подножия лестницы, а после быстро взбегает вверх, и ему кажется, он замечает на ее лице улыбку. И все же это очень странно. Панси никогда ему не нравилась, он даже и не думал о ней в таком ключе. Джинни всегда была огнем. Она была бурей и смерчем. Каждый день с ней — это бой, и вся она противоречит самой себе. Но Панси Паркинсон — совершенно другая война.

***

Утро только началось, а Гермиона уже взвинчена и зла. Способности лисы понемногу возвращаются вместе с обостренным запахом и слухом, а это значит, что она чувствует каждый подгоревший от рук Гарри тост и слышит каждое глупое изречение Блейза в гостиной на первом этаже. Она стоит обнаженная, закусив губу, и критически изучает свое отражение в зеркале. Тусклый цвет лица, выступающие ребра, синяки под глазами. Шрам, который оставил ей на память Охотник, уже не свести. Уродливой толстой линией он пересекает ее ребра от груди почти до самого живота. Она уже отключилась, когда он вытаскивал из нее нож, но по линии зарубцевавшейся кожи Гермиона может судить, что он вовсе не был аккуратным. Совсем наоборот — он хотел нанести ей как можно больше увечий за максимально короткий срок. Магические лезвия имеют свойство ранить своих противников всерьез и надолго, навсегда. Она уже сталкивалась с таким однажды, только в тот раз он был в руках Беллатрисы. Гермиона закатывает глаза от собственных рассуждений. Так глупо думать об увечьях или несовершенствах внешности в разгар войны. Дин остался без ног, Симус погиб, как и множество ее друзей. Она закрывает глаза и глубоко вдыхает. Гермиона не позволяет себе анализировать происшествие с Малфоем. Она просто пытается вспомнить, каким было это время — до него. Когда она не искала его взгляда в Большом зале, не следила за передвижениями одинокой чернильной точки в коридорах Хогвартса, не выглядывала из-за библиотечных стеллажей, будто маньяк. Внутри понемногу разливается чувство полнейшего опустошения. Она отвыкла от этого после ранения. Транквилизаторы действовали так долго, что в какой-то момент она стала забывать, насколько сентиментальна может быть лиса. — Мы справимся, — тихо говорит Гермиона своему отражению. На ее голове впервые за долгое время появилась пара ушей, и она уже успела соскучиться по ним, правда. Вот только сейчас они прижаты к макушке, а в ее голове начинает раздаваться тихий вой. Как она могла так поступить с собой? Они ведь даже никогда не общались толком. Гермиона сама придумала себе образ Малфоя. Загадочный, холодный, умный, скрытный, одинокий, верный. Теперь она знает, что его поцелуи так же пусты, как и его слова. В нем нет ни грамма хорошего, ничего из тех качеств, которыми она успела наградить его за годы бесплотных мечтаний. Малфой поцеловал ее дважды. Первый раз из жалости, второй — будучи пьяным, а потом попросил забыть об этом. И, если честно, она бы посмеялась над этим, если бы не чувствовала себя настолько паршиво. Просто удивительно, с каким упорством она позволяла ему унижать ее снова, и снова, и снова. Гермиона Грейнджер ненавидит Драко Малфоя, а лиса за него убьет. И этот парадокс грозит ей раздвоением личности. Она натягивает футболку на худое тело и собирает волосы в пучок одним выверенным движением. Гермиона еще успеет пережить все стадии горя о том, чего так и не произошло. Сейчас ей нужно спуститься вниз и сделать вид, что жизнь идет своим чередом. Огрызнуться на глупое замечание Панси, перекинуться парой фраз с Гарри, улыбнуться Блейзу, провести эту чертову тренировку с Малфоем. Потому что, если она будет слишком тихой, они поймут. А ей вовсе не нужно, чтобы кто-то догадывался о том, что внутри нее сейчас рушатся миры, которые, кажется, она никогда больше не сможет собрать воедино. Операций не было почти неделю, поэтому дом на берегу озера выглядит вполне нормальным, как будто за его стенами не идет война. Блейз и Тео заняты игрой в кости, Панси устроилась на диване с книгой, а Гарри оживленно общается с несколькими аврорами в дальнем углу комнаты. Гермиона чувствует внезапное облегчение, когда не находит в этой толпе Драко. Она знает, что это глупо, ведь им все равно придется остаться один на один, но ничего не может с собой поделать. Она встречается взглядом с Гарри и растягивает рот, и это такая улыбка, что, если разомкнешь губы, точно разревешься. Но друг покупается на ее бездарную игру, и Гермиона может вздохнуть спокойно. Решение присоединиться к Гарри оказывается не лучшим. В толпе парней она замечает ухмыляющееся лицо Пери Кроуфорда. При виде нее он картинно облизывает губу и играет бровями. Никто не замечает этого жеста, а Гермионе кажется, что ее вот-вот стошнит на собственные ботинки. Она переминается с ноги на ногу, пытаясь вслушиваться в чужой спор о квиддиче, который никогда не был ей интересен, лишь бы не встречаться взглядом с мужчиной напротив. Но Кроуфорд, кажется, даже не моргает. Будто ждет, что она вот-вот обратит на него свое внимание или кинется в объятия. Гермиона ощущает его появление в комнате раньше, чем может услышать. И она просто пытается заставить свое глупое сердце стучать немного медленнее. — Поттер, — раздается голос справа от нее. Краем глаза Гермиона замечает, как он обходит толпу, останавливаясь на максимально возможном от нее расстоянии, и предпочитает думать, что ее это не задевает. Малфой приветствует всех, пока очередь не доходит до Пери. — Кроуфорд, — говорит Драко. Его тон внезапно приобретает такие стальные ноты, что Гермиона невольно округляет глаза. Она не припомнит, чтобы между ними были какие-то стычки. Кроме... — Малфой, — протягивает Пери. — А мы тут болтали с Гермионой, давно ее не видел, — он вновь смотрит на нее в упор, от этого взгляда хочется скрыться, а еще лучше отмыться. Гермиона изгибает бровь, они и словом не обмолвились с тех пор, как она вошла в гостиную. Парни во главе с Гарри продолжают оживленную беседу о квиддиче и даже не замечают, что ситуация становится слегка накаленной. — Меня назначили командиром отряда, слышал? — хвалится Пери. — Грюм очень доволен мной, чего нельзя сказать о… — Да, — цокает Драко. Гермиона наблюдает, как напрягаются его плечи, будто он занимает боевую стойку. — Слышал об одной провальной операции в Бристоле. И я не могу сказать, что Грюм в тот день был сильно доволен. С лица Пери тут же сходит вся напыщенность, улыбка меркнет на глазах. — Что ж, приятно было поболтать, — на лице Драко расцветает фирменная ухмылка, и Гермиона невольно вспоминает школьные годы. — У нас по плану сейчас тренировка, — кивает он ей. — Если я правильно помню. Гермиона молча покидает убежище. Драко идет вслед за ней, но очень скоро обгоняет. Волны его ярости буквально накрывают ее с головой, хотя такого не случалось прежде. Он всегда держал себя в руках. Тренировку они проводят в оглушительном молчании, в котором слышен лишь свист пуль и скрип сжатой челюсти Малфоя. Он методичен, быстр и точен, как никогда. За всю тренировку Гермиона не делает ему ни единого замечания и внутренне даже благодарна ему, потому что к разговору с ним она вовсе не готова. Она больше не хочет говорить что-то глупое, выставляя себя идиоткой. Поэтому в конце она просто кивает, не утруждая себя даже комментарием, и наблюдает, как его спина исчезает из виду за густым кустарником. Гермиона убеждается, что вокруг никого нет, и только после этого позволяет себе тяжело осесть на землю возле ближайшего дерева и закрыть лицо ладонями.

***

Рон появляется на пороге ее комнаты около часа ночи. Его лицо серьезное, а в глазах тревога. Гермиона вскакивает с постели — она и не думала спать сегодня. — Когда ты вернулся? — напряженно спрашивает она. — Нет времени, — отвечает Рон. Между бровями залегла глубокая морщина, а рука сжимается в кулак. — Здесь Макгонагалл, Грюм и папа. Они ждут внизу. Она спешно складывает свои книги аккуратной стопкой, натягивает толстовку поверх майки, хватает палочку и молча следует за Роном. Артур очень редко появляется в убежищах. От Люпина ей известно, что он занимается в основном связями с информаторами, а большая часть семьи Уизли обитает сейчас в маггловском мире. На Нору совершили нападение еще восемь месяцев назад. Тогда Гермиона подумала, что потеряла последнее ощущение чего-то родного во всей Англии. Значит, случилось что-то из ряда вон. В доме царит небывалое оживление, но нет ни криков, ни веселых шуток. Бойцы снуют из комнаты в комнату, кто-то исчезает в камине, кто-то собирается в группы и выслушивает указания командира. — Что происходит? — не выдерживает Гермиона. — Где… — она не находит в толпе ни Малфоя, ни Гарри, и ее пронзает укол совести за то, что первым делом подумала о Драко, а не о своем лучшем друге, которого поклялась защищать в ночь после превращения. — Все на кухне, — говорит Рон, даже не оборачиваясь. Она следует за ним, оглядываясь по сторонам. Ее одолевают тревожность и нехорошие предчувствия. Все замолкают, когда они открывают дверь. За столом сидят Минерва, Тео и Драко. Артур стоит в стороне и, встретившись с ней взглядом, кивает. В его глазах появляется теплота, но лицо все такое же напряженное. Грюм мерит шагами комнату. — Наконец-то, — говорит Аластор. — Грейнджер соизволила явиться. — Присаживайся, Гермиона, — покровительственным тоном говорит профессор Макгонагалл. Она занимает единственное свободное место между ней и Драко и ловит на себе взволнованный взгляд Тео. — Мы получили очень важную информацию, — начинает Грюм. — Это касается одного из Центров в Глазго. — Глазго? — переспрашивает Теодор. — По нашим данным, там ничего нет. — Вот именно, — восклицает Аластор, тыча пальцем в стол. — Там ничего, по официальным источникам, но в этом районе чаще всего пропадают магглы. В основном женщины и молодые мужчины. Также пропало несколько десятков детей. Точное число нам неизвестно, в маггловском мире сейчас сам Мерлин голову сломит. В здоровом глазе Грюма загорается странный блеск. Предвкушение. Возбуждение. Гермиону невольно передергивает. Она понимает, что, если дела действительно обстоят именно так, в этом самом засекреченном Центре происходят страшные вещи, но Аластору нужны доказательства, и, возможно, эта операция переломит ход войны. Вложит в руки Ордена козыри, неопровержимые доказательства виновности Реддла в чудовищных преступлениях, издевательствах над людьми, которые после они смогут предъявить Международной Конфедерации. — По нашим данным, это самый большой из Центров, — говорит Артур. В его голосе нет привычного веселья, а в глазах лишь усталость и опустошение. — Самый засекреченный. На территорию наложено множество отводящих чар, а охрана исчисляется десятками Пожирателей. — Все вы будете разделены на группы, — нетерпеливо прерывает его Грюм. — Вашим командирам уже отданы приказы, но я скажу это лично вам, — его стеклянный глаз вертится с поразительной скоростью, все чаще задерживаясь то на Гермионе, то на Малфое. Она чувствует себя неуютно, будто ее в чем-то подозревают. — Никакой самодеятельности, никаких выходок, — выплевывает он, повышая голос. — Эта операция — самая важная за последний год, и мы обязаны вывести этих сукиных детей на чистую воду, — кулак Аластора звучно ударяется о столешницу, и Гермиона мелко вздрагивает. — Ваша группа отправляется через несколько часов, но вы должны знать еще кое-что, — он прочищает горло и переглядывается с Минервой. Ее губы, кажется, вовсе исчезают с лица, настолько сильно она сжимает их. — Протокол изменился. Люпин достает из внутреннего кармана небольшой мешок с позвякивающими предметами и кладет на середину стола. — Приказ — обезоружить как можно больше сотрудников Центра и доставить их портключами в назначенное место. — Мы должны брать пленных? — осторожно уточняет Тео. — Именно так, — рявкает Грюм. — Что тебя смущает, Нотт? Аластор не зол конкретно на Теодора. Он взвинчен и возбужден, ведь эта операция, как успела понять Гермиона, очень значима для Ордена и всей магической, а теперь еще и маггловской, Великобритании. Ставки слишком высоки, но такой протокол приводят в действие впервые. Орден никогда не брал пленных, насколько ей известно. У них нет оборудованных тюрем или камер временного содержания. Все это наверняка подготавливалось наспех, учитывая суету, царящую вокруг, а это означает — может произойти все что угодно. — С другим отрядом отправится специальный человек, военный корреспондент, — продолжает Грюм. — Он будет снимать все, что там произойдет. Вашей группе необходимо найти документы и выяснить, чем конкретно Пожиратели занимаются в Глазго. Любая информация об опытах, неправомерных задержаниях, издевательствах, убийствах, — перечисляет он. — Сколько человек участвуют в операции? — спрашивает Драко. — Сорок восемь, — отвечает Грюм. — И еще пять оборотней, — он ненадолго задерживается взглядом на Гермионе, — на случай, если что-то пойдет не так. И этот намек совершенно прозрачен. Если операция выйдет из-под контроля, им нужно будет зачистить территорию. В горле сухо, и она неосознанно трет запястье, на котором поблескивает в тусклом свете одной лампы магическая татуировка: «пятьсот пять». — Что насчет заложников? — Гермиона пытается придать голосу уверенности, звучать храбро, но выходит из рук вон плохо. Операции в маггловской школе и Центре Ассимиляции оставили в ней такой след, который не сотрет уже ничего. Она может сравнить это с зияющей дырой в животе. С каждой вылазкой она разрастается, с каждым убийством Гермиона теряет часть себя. Эти дни реабилитации после нападения позволили ей забыть, кем она является на самом деле. Позволили почувствовать себя восемнадцатилетней девчонкой, которая краснеет в присутствии парня и боится лишний раз поднять глаза или сболтнуть какую-то глупость. Она всматривается в ожесточенные, пустые лица командования Ордена. Минерва Макгонагалл, Аластор Грюм, Артур Уизли. Эти люди никогда уже не будут прежними, и она боится, что такая же участь ждет ее саму, что она станет человеком, для которого существует только война, а она не хочет быть той, кто всегда выбирает бой. — Мы не сможем эвакуировать их, — сдавленно отзывается профессор Макгонагалл. Боль. Отчаяние. Несогласие. Гермионе не нужно лишних слов, чтобы понять — они уже все решили, а решения командования рядовые бойцы обсуждать не имеют права. — В госпитале не хватает мест, — говорит Люпин, и эта фраза звучит как оправдание. — После этой операции наверняка понадобятся дополнительные ресурсы и медикаменты. Мы ничего не знаем о точном количестве пленных. Если люди будут способны двигаться, на них необходимо наложить Обливиэйт и отправить в маггловскую часть Глазго. Если же… — он осекается на полуслове, качает головой. — Если все окажется так, как мы думаем, Теодор отправит письмо в Америку с полным отчетом, колдографиями и просьбой о гуманитарной помощи. Они не смогут отказать. Гермиона кивает, хотя прекрасно понимает, что та часть плана, которая направлена на спасение заложников, не просто не продумана, ее вообще нет. Здравый смысл в ней борется с желанием помогать всем вокруг. Если они не нападут на этот Центр, одному богу известно, скольких еще магглов похитят Пожиратели. Так они хотя бы избавят их от страданий. В каком-то смысле. — Группы отправляются в разное время, чтобы не привлекать слишком много внимания. Первые два отряда будут заниматься снятием охранных чар. Вы выдвигаетесь через полтора часа, — говорит Артур. — Вам нужно постараться отдохнуть. Все они встают из-за стола, но мозг Гермионы настолько возбужден, что нет ни единого шанса уснуть и набраться сил перед вылазкой. Напротив, сознание услужливо подкидывает картины, которые могут ожидать их в Глазго, одна хуже другой. К моменту окончания собрания дом пустеет. — Все будет в порядке, Гермиона, — она слышит за своей спиной тихий успокаивающий голос Рона и прикрывает глаза. Его рука сжимает ее ладонь, и ей это движение кажется таким привычным, будто они все еще прежние. Они молча выходят на крыльцо и усаживаются на ступеньки. Множество звезд мерцает над поверхностью озера, и ни один листок на дереве не шевелится, настолько эта ночь безветренная. Но Гермиона знает — это затишье перед бурей. Рон держит ее руку и не говорит ни слова. Они сидят так все полтора часа, в молчании и мыслях — каждый о своем. Она пока не догадывается, что эта ночь станет одной из самых страшных в ее жизни.