Последний рубеж

— Так что с Малфоем? — задает вопрос Гарри. — Что? — спохватывается Гермиона, отрываясь от рассуждений в своей голове. — О чем ты? — внезапный приступ паники заставляет ее щеки покраснеть. — О Малфой-мэноре, — поясняет друг, и дышать становится легче. — Он знает, как туда попасть сейчас? — Понятия не имею, — пожимает плечами Гермиона и откидывает носком ботинка сухую ветку со своего пути. — Он обсуждал это с Люпином, насколько мне известно. Детали операции держатся в секрете, ты же знаешь. Все, что волнует Гарри последние полторы недели, — готовящееся нападение на поместье в Уилтшире, где по разведданным сейчас скрывается Том Реддл. Все, что волнует Гермиону, — ее шаткое перемирие с Драко Малфоем, закрепленное единичным поцелуем несколько дней назад. — Он мог бы и сказать тебе, — угрюмо ворчит Гарри, пока они бредут по небольшой дорожке вдоль леса, ведущей к озеру возле их конспиративного дома. — Вы все-таки напарники. Гермиона хмыкает вслух, не обращая внимания на вздернутую бровь друга. Напарники — звучит хорошо. Просто отлично. Во всех маггловских фильмах это двое бравых парней, готовых отдать друг за друга жизни. Они непременно дружат, покупают кофе в дешевенькой закусочной по соседству, обмениваются беззлобными шутками и делят бокал пива по вечерам после особенно сложных заданий. — Ты ведь знаешь, Малфой не из болтливых, — шутливо поддевает она. — Да уж, — хмыкает Гарри. — Но мне показалось, вы смогли найти общий язык. — Тебе показалось, — безо всякой иронии отвечает Гермиона. Остаток пути до озера они проводят в молчании — каждый о своем.

***

Это ненормально. Все, что происходит с ними сейчас, неправильно. Гермиона клацает по клавиатуре старенького ноутбука Тео. Помимо камер, установленных в волшебном мире, Нотт научился просматривать и маггловские новости. Взрывы, нападения, множество жертв. Сотни людей пропадают без вести, и все это связывают с терактами в центральных частях Лондона, но ей известно, что их тела не похоронены под грудами обломков зданий, которые все еще пытаются разгрести муниципальные власти. Все они здесь, в волшебном мире. Заперты в клетках Центров Ассимиляции Тома Реддла, больше известного как Волдеморт. Центры открываются один за другим, а Орден не в силах им помешать. Экраны на площади перед банком Гринготтс, в каждой подворотне Косого переулка. Они вещают о том, что жизнь налаживается, показывают один и тот же ролик с людьми из маггловского мира. Просто обыкновенная семья: мама, папа, дочь лет тринадцати и совсем маленький сынишка, ему не больше пяти. Они улыбаются и затравленно смотрят в камеру, но только сущий идиот не сможет разглядеть в их глазах ужас и страх. «Это волшебство», — повторяют они. — «Мы так рады стать частью этого мира». Гермиона остервенело жмет на кнопки ноутбука, пытаясь найти хоть что-то стоящее, раз за разом натыкаясь на картинки с изображением изуродованных конечностей. Людей, которые лежат на обочинах мостовых, словно изломанные куклы. Некогда прогрессивный европейский город превращается в пепелище, как и вся ее страна. «Это волшебство», — повторяет механический голос в ее голове. — «Мы так рады…» Ее глаза сухие, она ощущает жжение, но губы уже не дрожат. Гермиона чувствует себя плотной оболочкой, сердцевина которой спрятана под надежным панцирем. И чтобы ни происходило снаружи, ее это не трогает. Почти не оставляет следа, задевая лишь поверхностные эмоции. Сострадание. Боль потери. Сожаление. Иногда ей делается так страшно, что она едва может дышать, ведь когда-то она была девочкой — отважной и всепрощающей. Той, которая всегда придет на помощь друзьям. Той, которая всегда может пожалеть и проникнуться чужим горем. Но теперь эти эмоции странным образом перестают ее трогать. Нет, она все еще ощущает их, но теперь не так оглушительно больно. Возможно, это своеобразный иммунитет организма. Профессиональная деформация, что ли. Она успокаивает себя тем, что это нормально. Она — нормальный человек. Хирурги ведь тоже не плачут перед каждой операцией на сердце смертельно больного ребенка. Если они будут давать волю человеческому, то пациента просто не успеют спасти. Ей нравится представлять себя целителем, избавляющим этот мир от раковых опухолей, но в глубине души Гермиона понимает, что ничем не лучше Пожирателей. Она — такая же убийца. Но это знание она оставляет при себе. Ведь если начать копаться в своей собственной душе, решать, что верно, а что нет, то можно так никогда и не дойти до конца, а этого она допустить не может. В конце концов, что ей остается? Либо они, либо она сама. Или ее друзья, и это еще хуже. После смерти Симуса Гермиона отчетливо поняла, что не страшно умирать, страшно переживать любимых. Друзей, родных, своих товарищей. Мир такой большой, и она смогла бы с легкостью укрыться от войны, обойти запреты и пропасть где-то на острове в Тихом океане. Но Гермиона Грейнджер не из тех людей. Не была трусихой, никогда ей не будет. Она сжимает челюсти. Зубы скрипят друг о друга, грозясь раскрошиться на мелкие кусочки — родители бы такого не одобрили. Но она почувствовала его запах еще со второго этажа, и эта реакция — единственная возможная для ее организма в данный момент. — Ты готова? — спрашивает он из-за спины. Без приветствий. Без объятий и вежливых пожеланий доброго утра. Сухо и по делу. — Да, пойдем, — натянуто отвечает Гермиона, не поворачивая головы. Поднимается из-за письменного стола в гостиной и аккуратно задвигает стул. Прошло шесть дней с тех пор, как она вернулась из госпиталя. Конечно же, Гермиона врет сама себе, и отсчет она ведет вовсе не с этого момента, а с того их поцелуя на пыльном чердаке. Первого и единственного. В тот день ей показалось, что у нее кружится голова, будто от алкоголя. «Вот так выглядит абсолютное счастье», — подумала она. Драко Малфой, который целует ее в лоб и заботливо натягивает толстовку на ее худое тело. Но очень скоро выяснилось, что, вероятнее всего, это был какой-то секундный порыв с его стороны. Ведь с того дня он так и не отважился подойти к ней. Не поднялся в ее импровизированную комнату, а, когда она общалась на кухне с Гарри или другими парнями, пытался поскорее пройти мимо, чтобы ни одним движением мускула не выдать заинтересованность в ней или то, что произошло между ними совсем недавно. Сначала Гермиона решила: стало быть, он желает сохранить все это в тайне. Временно. Чтобы не огорошивать ни ее, ни своих друзей такой внезапной новостью, и ей это показалось вполне рациональным. Но он не пришел в первую ночь. Во вторую и третью все было по-прежнему. На четвертую Гермиона поняла, какой идиоткой была. — Что нужно взять? — спрашивает он. — Я думал, что сегодня мы практикуемся с револьвером… — Именно так, — резко обрывает его сбивчивые рассуждения Гермиона. Почему-то именно сейчас он не кажется ей привлекательным. Драко Малфой до ужаса раздражает ее своими нелепыми фразами. Она хватает со стола горсть патронов, заготовленную для их первой после ее ранения тренировки, и разворачивается на каблуках. Следует во двор, все время слыша позади его тяжелые шаги, и пытается убедить себя, что ее это никоим образом не трогает. Гермиона достигает опушки леса на краю охранных чар в рекордное для себя время, но даже не чувствует одышки, настолько она зла. Она взмахивает палочкой, и перед ними материализуются несколько манекенов в черных балахонах и блестящих масках, отдаленно напоминающих форму Пожирателей смерти. Гермиона невербально накладывает заклинание на каждый из них, чтобы в случае промаха Малфоя манекен выстреливал очередным мерзким проклятием прямо в цель. Белобрысую, ненавистную ей цель. Она знает, что это его первая тренировка с движущимися мишенями, но ничего не может с собой поделать. — Можешь приступать, — командует она и взмахивает палочкой, предусмотрительно отойдя на приличное расстояние. Манекены приходят в движение, и Малфой реагирует достаточно быстро. Гермиона не может не признать, что в ней это вызывает иррациональный коктейль эмоций — досаду вперемешку с гордостью. Досада — потому что она все-таки зла на него и желает Драко Малфою увечий, хоть и незначительных. Ее небольшая месть. Гордость — потому что она хороший учитель и, несмотря ни на что, смогла научить даже такого несносного подопечного основам боя с огнестрельным оружием. Драко действует на удивление ловко. Он, почти не целясь, попадает то в голову, то в грудь одному за другим манекену. Но, конечно же, все те годы, что он пользовался одной лишь палочкой, не проходят бесследно. Он мешкает, по всей видимости перебирая в голове заклинания, совершенно забыв, что для маггловских револьверов они явно непригодны. Драко чертыхается и решает начать сначала, но в этот момент так и не поверженный им манекен попадает Жалящим точно в цель — в руку, которой он держит пистолет. Один за другим мишени начинают агрессивно наступать: заклинание щекотки, водяные бомбы, даже слабый Остолбеней. — Какого хера, Грейнджер? — кричит Драко. Гермиона улыбается уголком рта и с упоением наблюдает за разворачивающейся картиной еще несколько мгновений. Пожалуй, с него достаточно. Она отменяет заклинание, и манекены растворяются в воздухе, будто их и не было вовсе. — Что-то не так? — притворно ласковым тоном уточняет она. — Я спрашиваю, что ты тут устроила? — гневно выкрикивает он откуда-то снизу. На этот момент Драко уже лежит на земле, пытаясь стряхнуть с джинсов сухую листву, постоянно прижимая к себе руку, в которую угодило Жалящее. — А ты что, думал, на поле боя кто-то будет тебя жалеть и ждать, пока ты вспомнишь, как стрелять? — насмешливо спрашивает она, хотя в глубине души уже корит себя за этот глупый поступок. Лиса подает лишь слабые признаки присутствия — настолько сильным оказался транквилизатор. И теперь она понимает, что это полностью ее эмоции. Гермиона Грейнджер тоскует по Драко Малфою. Не оборотень, не какой-то мифический голос внутри нее. Она сама. И если выстроить все ее мысли в хронологическом порядке, то выяснится, что она думает о нем примерно каждые семь минут. Плюс-минус. С того дня особенно часто. Вот она сидит на своем чердаке и вроде бы погружена в изучение древнего трактата по зельеварению, который любезно одолжил ей Тео. Она очень увлечена, ведь чтение действительно стоящее, но внезапно в ее голову приходит мысль: а что бы Драко сказал по этому поводу? Ему наверняка было бы интересно. Тогда она одергивает себя за неуместную меланхолию и продолжает читать еще вдумчивее, но уже спустя несколько минут бросает это дело, потому что сосредоточиться нет никакой возможности. Гермиона идет на кухню и заваривает себе крепкий кофе, каждый раз натыкаясь на початую пачку с какао, которую открывала собственноручно, по случаю его дня рождения, и в этот самый момент становится особенно хреново. Так что, да — если выстроить все ее мысли в хронологическом порядке, выяснится, что она думает о нем каждые семь минут. — На поле боя я пользуюсь палочкой, — рычит Драко, отвлекая ее от мыслей о нем же. — Из тебя хреновый учитель, Грейнджер. Он зол и раздражен. Гермиона никогда не любила видеть его таким, но сейчас не может не признать, что ей это очень нравится, ведь причиной тому она сама. — Может быть, просто ты хреновый ученик, Малфой? — парирует она, задирая нос как можно выше, чтобы одержать победу в этом негласном поединке их непомерных эго. — Вот тебе первый урок — всегда будь начеку, — Гермиона слово в слово повторяет ему речь Хоши, сказанную ей самой, кажется, годы назад. В этот момент ее разбирают гордость и чувство превосходства над ним, но длится это недолго. Ровно до тех пор, пока его глаза не останавливаются на ее лице — сосредоточенные, серые. — Если ты злишься из-за случившегося… — Злюсь?! — перебивает Гермиона. — Я вовсе не злюсь, — она прикладывает все усилия, чтобы голос не сорвался на визгливые выкрики. — Мне плевать, Малфой. Это произошло случайно, вот и все. Она жестикулирует руками, щурится и краснеет. Со стороны Гермиона совсем не выглядит как человек, которому «плевать». Потому что изо рта так и рвется детский и такой наивный вопрос: и что же это было тогда? Это ничего не значило для тебя? Наш поцелуй? Ей хочется сказать, что после такого люди обычно становятся парой. Что никто никого не целует просто так. Это вовсе не случайность. Он видел ее грудь и перебинтовывал ее рану. Он ласково улыбнулся ей и заправил прядь волос за ухо. Разве такое происходит каждый день с чужими людьми? Разве они не должны стать чуточку ближе друг к другу? — Мы не должны были этого делать, — глухо отзывается он. — Это было ошибкой. И в этот момент Гермионе кажется, что на ее голову выливают ушат ледяной воды. Ее плечи начинают мелко вздрагивать, а после из груди вырывается хриплый смешок. Затем еще один, и еще, и еще. Она смеется, потому что нужно куда-то деть эмоции, а плакать перед ним она не хочет — не имеет права. В общем и целом ситуация действительно забавная, а чувство юмора у нее было всегда. То, как она позволила ему унизить себя. Позволяла изо дня в день, чтобы завершить все это фразой: «мы не должны были этого делать». Интересно, если бы они занялись сексом, он сказал бы то же самое? Возможно, у Драко Малфоя есть даже заготовленная речь для всех его многочисленных подружек, которые начинают думать о себе слишком много после незначительных, по его мнению, знаков внимания. Таких, как поцелуй или разглядывание голой груди, например. В ночь после «происшествия» Гермиона воображала, какой будет их следующая встреча. Она перебирала в голове кучу вариантов. Хотела начать с шутки или какого-то ласкового приветствия. Возможно, даже обнять. Так было бы здорово просто подойти к нему на общей кухне и заговорить как ни в чем не бывало. Как будто они лучшие друзья. Она смотрела в потолок и глупо улыбалась, гадая, думает ли он о ней в данный момент. Но на следующее утро он просто прошел мимо, не удостоив даже сухим кивком. Ей хочется сказать: «Я думала, мы теперь вместе. Я скучала по тебе. Мне тебя не хватает». Но произносит она совершенно иное: — Да, Малфой, — отвечает Гермиона. — Это было ошибкой. Я и ты вместе, — она указывает пальцем на пространство между ними, механически раздвигая губы, но улыбка выходит натянутой и фальшивой. — Только полный идиот мог бы поверить в такое. Она зачем-то приподнимает верхнюю губу. Такой своеобразный жест презрения. Наверное, потому, что Гермионе очень обидно, но она не собирается показывать это. В очередной раз. Драко молчит, задумчиво сверля ее хмурым взглядом. Возможно, он ожидал девчачьей истерики или еще что в этом же роде, но Гермиона не доставит ему такого удовольствия. Она направляется в сторону дома в гордом одиночестве. Ее спина все такая же прямая, хотя, кажется, внутри не осталось ни единой опоры.

***

Грюм отклоняет ее запросы на смену напарника с завидной регулярностью. Она отправила уже шесть, кажется. Гермиона прекрасно понимает, что может нарваться на неприятности. Ее детское поведение не приведет ни к чему хорошему. Но как ведут себя «взрослые» в подобных ситуациях? Возможно, делают вид, что все в порядке. Ведут себя как ни в чем не бывало, изо дня в день проглатывая сухой ком в горле от вынужденного общения с человеком, который когда-то был для них всем. Но у Гермионы совершенно иной случай. Они с Малфоем не были кем-то друг для друга никогда. Выходит, что она не его девушка, не его бывшая подружка. Она никто. А стало быть, поводов для смены напарника высшее руководство не видит. Почему-то Грюм очень агрессивно отнесся к ее первому предложению объединить ее в группу с Роном. Гермиона так и не смогла понять, почему конкретно. Сейчас же ей абсолютно все равно, будь то Блейз, Тео, любой малознакомый аврор, да даже Пери Кроуфорд, ведь теперь Гермиона осведомлена о его непрозрачных намерениях на ее счет. Она больше не станет принимать выпивку из его рук, а в случае чего, всегда сможет дать отпор самостоятельно, даже без помощи лисы. В конце концов, кастрация — одна из самых простых операций в медицине. Но Аластор Грюм думает иначе, чем усложняет ее и без того несладкую жизнь. В гостиной шумно, и это заставляет ее отвлечься от не особенно радужных мыслей. Новый отряд авроров прибыл на ночевку несколько часов назад, но спать они даже и не думают — карточная игра превращается в шумную пьянку, когда кто-то достает из-за пазухи початую бутылку маггловского джина. Выясняется, что симпатичный аврор с ямочкой на левой щеке, тот самый, что не вернулся с задания в Центре Ассимиляции, оставил в доме небольшой тайник для своих сослуживцев. «Запас на черный день», — так сказал один из бойцов. Вначале все пили молча, вспоминая друга, но после третьей или четвертой стопки начались более оживленные разговоры. Таковы реалии войны. Смерть — это то, с чем ты сталкиваешься практически каждый день. И, если заострять на этом внимание слишком уж сильно, есть шанс двинуться умом. Люди постоянно перемещаются по комнате. Снуют туда-сюда. Кто-то переговаривается возле камина с банкой пива в руках, кто-то бросает кости за импровизированным игральным столом, кто-то пытается завести новые знакомства, преимущественно с людьми противоположного пола. Так же поступает Грег. Самый молодой боец новоприбывшего отряда. На вид ему лет семнадцать. У Грега очень красивая, выразительная линия скул и блестящие, почти черные глаза. Гермиона немного рассержена на себя, ведь она все еще помнит выходку Пери, поэтому ответила Грегу не слишком вежливо, когда тот решил заговорить. Он тут же стушевался, а кончики его ушей забавно покраснели. Гермиона закусила губу, ругая себя на все лады. Нельзя же вот так грести всех под одну гребенку. На деле Грег оказался стеснительным, приятным в общении парнем. Очень начитанным, кстати. — Это была моя любимая книга в Хогвартсе, — с блеском в глазах заявляет он. Гермионе это кажется очень милым. Даже странно, почему она не обращала на него внимания раньше. Хотя этому есть логичное объяснение, ведь Грег учился на Пуффендуе, к тому же на год младше. У них никогда не было совместных лекций, да и на матчах по квиддичу они сидели на разных трибунах — каждый в своей книге. — А помнишь эту цитату? — Гермиона машет рукой перед лицом, пытаясь вспомнить выдержки из учебника по истории магии. Она предусмотрительно пьет сок — слишком свежи воспоминания о недавнем инциденте во время вечеринки, но все больше и больше проникается своим собеседником. В этот момент в комнату входит Малфой, и ее концентрация вмиг теряется. Она осекается на полуслове, совершенно упустив нить беседы. Грег что-то уточняет, пытаясь заглянуть ей в лицо, но все внимание Гермионы приковано лишь к одному человеку. Длится это не дольше секунды, но ей кажется, что все вокруг замечают, поэтому она быстро моргает и разворачивается всем корпусом к Грегу, улыбаясь шире прежнего. Малфой садится за игральный стол, пожимает руки аврорам по очереди. Его движения выглядят неестественными, немного заторможенными, и Гермиона думает, что, возможно, он успел где-то выпить. Но это только ее предположения, ведь она никогда не видела его пьяным. Он не оборачивается и не кивает ей. После тренировки в лесу прошло четыре дня, но они так и не разговаривали. Не то чтобы Гермиона сильно к этому стремилась. Разговаривать, собственно, больше-то и не о чем. Она никогда не была человеком легкомысленным. Тем, кто с легкостью забывает про занятия, ища удобный предлог. Но ее большой мозг услужливо подкинул вполне приемлемое оправдание пару дней назад — она пишет запрос на смену напарника, а значит, больше нет никаких оснований учить Малфоя стрельбе. Возможно, этим займется кто-то из авроров — в Ордене есть несколько человек, которые умеют управляться с маггловским оружием и даже собирать бомбы. А может быть, Грюм посчитает все это блажью и оставит дело незаконченным? Собственно, ей плевать. Драко наливают еще и еще, и он выпивает каждую стопку до дна. Уже пятую, кажется. — Я обсуждал это с профессором Слизнортом еще на пятом курсе, — воодушевленно продолжает Грег, но Гермиона все хуже улавливает смысл его слов. Она искоса поглядывает на Малфоя, когда думает, что никто не видит, и невольно сравнивает этих двоих — Драко и парня, который приглянулся ей каких-то несколько десятков минут назад. Потому что Грег уже не кажется таким привлекательным. Его скулы не такие очерченные, а волосы лежат неряшливо. Его глаза вовсе не блестят, как показалось ей вначале, и губы не настолько пухлые. То, как постоянно краснеют кончики его ушей, когда он смотрит на нее, начинает раздражать. Да, она сама никогда не была красавицей, но она смотрит на Грега и понимает, что ей совершенно незачем слушать о том, что он хочет ей рассказать, что бы это ни было. Интерес к беседе медленно, но верно затухает. Гермиона извиняется и выходит на задний двор, чтобы подышать свежим воздухом. Порыв ветра бьет прямо в лицо. Для лета вечер прохладный, но она чувствует себя отлично вдали от шума этого дома, который уже успел ей опостылеть. Но длится это недолго. Скромную идиллию Гермионы прерывает такой ненавистный ей звук, подозрительно напоминающий скрежет металла по стеклу. Голос Миши. — Привет, — говорит она. — Скучаешь? Гермиона нехотя оборачивается и изгибает бровь. Она не понимает, с чего вдруг такие церемонии и вежливость. — Не особо, — сухо отзывается она и вновь отворачивается в сторону леса, всем своим видом показывая, что этот диалог ей неинтересен. — Слышала про вашу недавнюю операцию, — не сдается та и встает прямо в поле зрения Гермионы. Теперь отвернуться было бы откровенным хамством с ее стороны. Гермиона не так воспитана, но она признается сама себе, что уже близка к смачному плевку на годы родительских наставлений. — Тебе сильно досталось, да? — заискивающе улыбается Миша. — Покажешь свой боевой шрам? Ее рука уже тянется к толстовке Гермионы, но та резко отступает назад и хмурит брови. Миша — одна из самых парадоксальных девушек, которых ей только приходилось встречать. Кажется, она совершенно не способна к внутреннему конфликту — говорит чушь, а после широко улыбается, как будто так и надо. Миша не осуждает себя за глупость, ей просто в голову это не приходит. Она может заявить во всеуслышание о том, что спала с парнем, перед целой толпой незнакомых людей с торжественной миной на лице. Может вот так запросто протянуть свои руки к чужому человеку и попросить его показать свои шрамы. Гермиона представляет на мгновение, что случилось бы, обратись Миша с такой же просьбой к Панси Паркинсон. Она едва сдерживает смешок. — Что тебе нужно? — безо всяких церемоний спрашивает Гермиона. Лицо Миши вмиг становится воинственным и злобным. Маска притворной доброты слетает с нее в мгновение ока. — Что у вас с Драко? — цедит сквозь зубы Миша. — Ничего, — просто пожимает плечами Гермиона и отводит взгляд, желая как можно быстрее отделаться от этой неприятной личности. — Вот только не надо мне врать, — требует Миша так, будто имеет на это хоть какое-то право. — Он изменился после того, как все вы вернулись. Он даже не подходит ко мне… — А он когда-то подходил? — не сдерживается Гермиона и попадает точно в цель. Если до этого лицо Миши было просто злым, то сейчас на нем выражение чистейшей ярости. — Посмотри на себя, — выплевывает Миша и дергает ее за подол кофты. Гермиона скидывает с себя ее руку, хмурится еще больше. Пусть лиса не давала о себе знать все это время, но при ней палочка, а еще кулак, который как-то посчастливилось испробовать возлюбленному этой чертовой девки. — Предупреждаю, — по слогам выговаривает Гермиона и указывает пальцем в лицо собеседницы, — не трогай меня. — Да что он в тебе нашел? — всплескивает руками та. — Вы трахаетесь, да? — Нет, — резко отвечает она. На лице Миши вдруг появляется такое торжествующее выражение, что Гермионе становится тошно, поэтому она зачем-то добавляет: — Пока нет. — И улыбка вмиг сходит с лица Миши. Как-то раз летом, еще на четвертом курсе, кузина подсунула Гермионе женский журнал. Одно из тех глупых изданий, советам из которых следуют все хорошенькие девчонки, типа Миши. Гермиона пролистала его безо всякого энтузиазма, но одна статья внезапно привлекла ее внимание. «Секс только на пятом свидании», — так, кажется, она называлась. В ней говорилось о том, что ни в коем случае нельзя позволять обнимать себя до второго свидания, целовать в губы — только на третьем, ну а уж секс точно должен быть не раньше пятого. Тогда Гермиона посчитала это сущим идиотизмом. Ведь если люди нравятся друг другу, то какая разница, когда это произойдет — через день знакомства или несколько месяцев? Зачем следовать советам из журналов, которые пишут люди, у которых наверняка нет даже самой завалящей ученой степени? Кто вообще мерит неделями и количеством съеденных ужинов человеческие отношения? Теперь, кажется, она начала понимать, что к чему. Человеческие отношения — не четкая инструкция к применению. Скорее, это запутанная шахматная партия, в которой ход следующего игрока никогда неизвестен наперед. Его нельзя просчитать или предугадать. Ведь то, что ты считаешь неоспоримой истиной, почти аксиомой, для другого может оказаться надуманной чушью. Нельзя говорить кому-то о своих чувствах слишком рано. Нельзя впускать в свое сердце малознакомого человека из-за одной лишь улыбки. Нельзя целовать парня, который всю жизнь ведет себя как кусок драконьего дерьма. Теперь Гермиона это знает. А Миша все еще нет. — Что ты имеешь в виду? — прищуривается Миша, отвечая на ее последнюю реплику. Гермиона размышляет еще несколько мгновений, а после решает, что ей уже нечего терять. В глазах Миши нет никакой загадки, и Гермиона не тешит себя надеждой, что та не станет распускать грязные сплетни о ней по всему Ордену. Она знает таких девиц. — Мы не торопимся, — говорит Гермиона. — Знаешь, не хочу, чтобы все было как у вас, чтобы он потерял интерес. — Чтобы Драко спал с такой, как ты? — презрительно заявляет Миша, картинно оглядывая Гермиону с ног до головы. — Какой интерес ты вообще можешь вызвать? Серая, как мышь. Он никогда бы не стал трахаться… Миша повторяет эту пошлую, вульгарную фразу снова и снова, как будто ничему другому ее не учили. Гермиона морщится и перебивает ее на полуслове. — Ты права, — говорит она, и Миша резко замолкает. — Трахаться мы не будем. Мы будем заниматься любовью. Медленно. Всю ночь напролет, — Гермиона сама не ведает, что творит. О сексе ей известно лишь из книг, но выражение лица Миши того стоит. — А потом, возможно, мы и трахнемся, как ты выразилась. Быстро и жестко, знаешь, — она делает неопределенный жест рукой в воздухе, мысленно благодаря всемирную паутину за то, что когда-то наткнулась там на несколько роликов с порно. Она досмотрела их чисто из академического интереса, разумеется. — Лисы всякое умеют, ты ведь наверняка слышала. Гермиона складывает руки на груди и с облегчением выдыхает, ведь противник перед ней кажется поверженным и полностью втоптанным в грязь. Миша рычит от бессилия и сжимает кулаки. Какой бы тупой она ни была — инстинкт самосохранения присущ любому живому существу на земле, даже простейшему. Поэтому она быстро кидает взгляд на скрытое сейчас запястье Гермионы, на котором красуется обратный отсчет отнятых ей жизней, а после резко разворачивается и удаляется в сторону леса, пыхтя ругательства и проклятия себе под нос. Гермиона совершенно измотана, но довольна собой. Скорее всего, уже через несколько минут ей будет стыдно за всю ту вопиющую ложь, что она нагородила в пылу спора, но сказанных слов обратно не возьмешь. Что сделано, то сделано. Миша в любом случае стала бы распускать слухи, Гермиона уверена. Так уж лучше она будет чувствовать себя победивший в их странной дискуссии, а не побежденной. Она думает так ровно до того момента, пока позади не раздается такой знакомый, немного усталый голос. — А ты всегда такая упрямая, да, Грейнджер? Гермионе кажется, что ее прошибает холодный пот. Кровь мигом отливает от лица, руки холодеют. Она уже отметила эту закономерность — после действия сильнейшего транквилизатора способности лисы дают сбой. Она может отчетливо понимать эмоции других людей, чуять их за милю, а через минуту уже не ощущать ничего. Так вышло и в этот раз. Гермиона медленно оборачивается, будто готовясь к казни, и прямо перед ней, привалившись к косяку, стоит ее персональный палач. — Всегда добиваешься чего хочешь. Любыми путями, — скулы Драко порозовели, речь немного медлительная. И кажется, он ведет спор с самим собой. — Как много ты слышал? — осторожно уточняет Гермиона. — Скажем так, — тянет он в привычной манере и усмехается, — я узнал много интересного о наших с тобой планах на будущее. Гермиона давится истерическим смешком. Призывает все свои внутренние силы, чтобы мыслить логически. Возможно, Малфой напился так впервые, и завтра, если он вдруг будет спрашивать, Гермиона просто покрутит пальцем у виска и скажет, что быть такого не могло и ему это все привиделось. Конечно, это не слишком красиво с ее стороны, но другого выхода она решительно не видит. Хотя, учитывая предыдущий «инцидент» с поцелуем, Драко вряд ли станет поднимать эту тему первым. Гермиона достаточно быстро для такой катастрофы вселенского масштаба берет себя в руки и прочищает горло. — Ты пьян, Малфой, — ледяным тоном говорит она, когда подходит ближе, чтобы зайти обратно в дом. — Иди проспись. — Ничего подобного, — отрицает он, хотя слова с трудом складываются в предложение. — Посмотри на свои зрачки, — упорствует Гермиона. — Они же размером с чайные блюдца. Малфой отталкивается от стены с невиданной для пьяного человека ловкостью и преграждает ей путь рукой. — Дай мне пройти, — огрызается Гермиона. Бьет его по плечу, но не слишком сильно — она не уверена, что, если Драко упадет, ей удастся его поднять. — Это из-за тебя, Грейнджер, — пьяно улыбается Малфой. Они стоят близко настолько, что Гермиона чувствует пары алкоголя в его дыхании. — Каждый раз, когда тебя вижу. Она замирает. Смотрит на него во все глаза. Его радужка действительно темнее, чем обычно, а зрачки такие большие, что вот-вот поглотят ее полностью. Почему он так пристально смотрит на ее губы? На какой-то короткий миг в ее душе вспыхивает огонек надежды, но после она одергивает сама себя за надуманные глупости и за то, что дала себе очередной повод поверить. — Ты бы не сказал этого, будь ты трезв, Малфой, — в ее тоне горечь и немного разочарования. Совсем чуть-чуть. — Не сказал бы, — просто отвечает он, заставляя Гермиону злиться еще больше. В широком дверном проеме становится невыносимо тесно двум людям. Драко придвигается ближе, и теперь его руки по обе стороны ее лица. Своеобразный капкан, из которого она не очень-то спешит убегать. — Ты сказал, это было ошибкой, — тихо говорит Гермиона. Она не навязывается, просто хочет внести ясность. Ведь, если бы он хотел близости, мог просто свистнуть вслед Мише, и та оказалась бы в его кровати в считанные секунды. Мог проигнорировать ее глупые пререкания и рассказы об их вымышленном будущем сексе. Мог вообще к ней не подходить, раз Гермиона настолько ему неприятна. Мог не смотреть на нее так. — Я помню, что сказал, Грейнджер, — его слова противоречат его же действиям, потому что Драко нагибается чуть ниже, но Гермиона резко отворачивает голову вбок до хруста в позвонках и сжимает губы в тонкую линию. На мочке уха и шее остается влажный след от горячего дыхания, когда Малфой ухмыляется одной ему известной шутке, но Гермиона ее не понимает, ей вовсе не смешно. Кажется, он качает головой. — Вся моя жизнь — это одна сплошная гребаная ошибка, — горько говорит он, но в голосе улыбка, даже ирония. — Все — от начала и до конца. Я не принял ни одного правильного решения, Грейнджер. Ни одного, блять, сраного правильного решения. Гермиона не понимает, к чему он клонит. Она по-прежнему стоит, зажатая между стеной и его телом, взглядом сверлит рукав его черной толстовки. — Я не хочу быть чьей-то ошибкой, Малфой, — Гермионе кажется, что ее голос вовсе не дрожит, ведь сама она поверила в свои слова еще несколько дней назад. — Не чьей-то, — говорит он. — Моей. Гермиона широко распахивает глаза и поворачивает голову, не в силах поверить в услышанное. Малфой вовсе не выглядит так, будто его застали врасплох. Он выглядит как человек, полностью уверенный в собственных словах. — Ты стала бы самой лучшей из моих ошибок, — шепотом говорит Драко и кладет ладонь ей на шею. — Клянусь, я бы никогда о тебе не пожалел.