Not allowed

                                                Прошлое не изменить.       Тревожное предчувствие тяготило воздух в комнате. Сырость, словно влага, не отступала ни на минуту, а холод пробирал кости, крадучись из распахнутого окна, за которым не видно было ничего, кроме густого, сгустившегося мрака. Тьма за стеклом казалась бездонной и полной забытой пустоты.        В этом молчаливом, безлюдном мире жизнь казалась всего лишь коротким миганием света, где каждый день был либо украшением, либо тратой, в зависимости от того, рядом ли был кто-то особенный. В такие моменты Руслан понимал, что цепляться к людям — порой единственный способ скрасить этот бег времени, насытить мгновение смыслом.       Этих людей, с которыми он мог быть собой, осталось так мало. Некогда большая компания, с которой делили молодость, смех, ночные прогулки, музыку, — все это казалось дальним воспоминанием, ускользающим от него, как утренний сон. Остались только они, только он и Данила.       Они нашли друг друга еще в те светлые времена, когда жизнь казалась нескончаемым праздником, когда песни и бессонные ночи казались неотъемлемыми частями их бытия. Они понимали друг друга без слов, сливаясь в едином порыве, как части одного целого. Руслан всегда чувствовал, что их связь — это нечто большее, чем дружба, большее, чем слова могли передать. Но, несмотря на всю его преданность, глубоко внутри оставался тихий голос сомнения: сможет ли Даня решится разделить с ним эту жизнь всерьез? Нет. Еще тогда было ясно, что он не решится.       Эти сомнения не покидали его, а тем временем он продолжал ждать и надеяться, что однажды все изменится. Но со временем он все более остро чувствовал, что их пути расходятся. Казалось, мир давил на них со всех сторон, заставляя мириться с его правилами. Жестокость и холодность жизни прорезали их единство, и даже искренность, с которой Руслан любил Даню, постепенно терялась под грузом навязанных обществом ожиданий и устоев. Он не мог полностью понять, любил ли он кого-то до Кашина так же, но ему стало ясно, что с ним его чувства были искренними, настоящими.       Однако он упустил один момент. Он не сумел удержать самое ценное, что имел. Не смог уберечь младшего.       Светлые чувства сменились чем-то тяжелым, полным горечи. Непонимание, отчуждение нарастали между ними, и однажды он заметил, что Даня словно угасает, меняется, становится грубым, замкнутым. Он видел, как тот озлоблялся на весь мир, отравленный презрением и завистью других, и сам Тушенцов не смог устоять перед этим потоком негатива. Но он все равно чувствовал себя обязанным оберегать его, несмотря ни на что. Он был старше его, ему предстояло защитить юного и отчаянного парня от разрушительных сил, что бушевали в нем, но даже тут он потерпел неудачу.       Руслан знал, что у него слабое здоровье, что его тело – хрупкий сосуд, готовый разбиться от малейшего удара. С детства врачи твердили ему об особом синдроме, по-своему редком и смертельно опасном. Лекарств не было – только предостережения, которые он уяснил слишком хорошо: даже одна доза наркотика могла убить его почти мгновенно.       Ночь, как и много ночей до этой, опустила темные крылья на город. В комнате стоял едва уловимый странный запах, и он тревожил Руслана. Он услышал шорох и, обернувшись, увидел на полу маленький пакетик, из которого высыпались белые крупинки, чуть заметные в слабом свете. Он не сразу решился подойти, но в конце концов шагнул вперед, и его подозрения подтвердились. Парень обернулся к Дане, сидящему на краю кровати, но взгляд его был пустым и странным, словно он смотрел сквозь него, не различая ни эмоций, ни реальности.       Тревожно. Сыро. Холодно.                                                                          * * *       Руслан вглядывался в едва тлеющий огонек за окном, выхватывая из городской темноты знакомые силуэты — деревья, фонари, дома, — все то, что не менялось за долгие годы их с Даней жизни в этом районе. Но ирония была в том, что на фоне этой стабильности его собственное сердце кипело тревогой, словно каждый следующий день таил угрозу потери, исчезновения той едва ощутимой связи, что все еще связывала их двоих. Тушенцов знал — между ними стояла стена из недосказанностей, разной боли и старых обид, прячущихся в темных углах души.       Сколько раз он ловил себя на мысли, что мог бы изменить что-то, сделать по-другому, если бы только знал как. Если бы кто-то научил его распознать настоящие чувства в массе противоречий и сомнений, коими была полна жизнь. С Данилой было нелегко — ему всегда казалось, что любовь не может удержать его в одном месте, она будто призрачный свет маяка, к которому невозможно подойти слишком близко.        Он пытался уловить эту неуловимую любовь, искал стабильности, уверенности, которых Даня не мог и, возможно, не хотел давать. Его душа требовала свободы — свободы от обязательств, страхов, укоренившихся не с ней же с юных лет предубеждений.       Бывали моменты, когда Руслан думал: а может, все это зря? Может, его тревога — это не знак настоящего чувства, а просто страх одиночества? Но каждый раз, когда Даня возвращался домой с того же порога, где они часто расставались в холодном молчании или в разгоряченных спорах, его сердце начинало биться иначе. Он понимал, что нужен этому человеку — как воздух, как вода, но их миры словно вращались в разных орбитах, встречаясь лишь на мгновение, чтобы снова разлететься в разные стороны.       Они вдвоем прошли многое. Преодолевали несоответствия, борьбу за себя, за каждый шаг вперед. С трудом, порой на пределе сил, вместе выбирались из тех ситуаций, которые разрушили бы других. Оба раненые, они сжимались и отталкивались друг от друга, в попытках построить хоть что-то прочное на этой хрупкой почве. Но всякий раз эта почва расползалась у них под ногами, унося с собой мечты о простом и надежном будущем.       — Ты опять задумался, Русь? – услышал он за спиной голос Дани.       Руслану казалось, что он вновь видит перед собой Данилу, опустошённого, с впалыми щеками и застывшим в пустоту взглядом. То было самое страшное зрелище, от которого он не мог избавиться, как бы ни старался. Ожоги прошлого всплывали в памяти вновь и вновь, заставляя его вспоминать, как много они потеряли в этой борьбе, как долго тянулись ночи, когда, казалось, ни у кого из них уже не было шансов.       Он стоял на кухне, разбивая яйца в миску для яичницы. Все его движения были спокойны, словно он был абсолютно уверен в себе, в этом моменте, в жизни. Руслан тихо подошел к нему, оперся на столешницу и посмотрел на завтрак, который готовился под его неспешными руками.       Парень хотел забыть, оставить прошлое там, где ему было место, но его сознание, как предательская капля, вечно возвращало к образу Даниной исхудавшей фигуры, полуприкрытых глаз, этой вялой улыбки, которую тот лишь иногда выдавливал под кайфом. Эта картина мучила его – яркая, до рези в глазах, как осколок стекла в сердце.       — Да… Просто думал о прошлом. О том, что мы вместе прошли. Рад, что все закончилось.       Кашин обернулся, с легкой усмешкой поднял одну бровь.       — Ой, ну опять ты про это. Все будет нормально. Мы же с тобой поднялись с самого дна, — говорил он, перемешивая смесь в миске. — Поверь, мы никогда не потеряем самое главное — друг друга.       Руслан невольно улыбнулся, почувствовав, как сердце оттаивает. На мгновение он смог забыть обо всех страхах, о прошлом и будущем, просто наслаждаясь этим утром, этой их простой, домашней беседой.       — Верю, – тихо ответил он.                                                                   * * *       Данила проснулся с мягким ощущением тепла рядом, слегка помятый после сна, но бесконечно спокойный. Рядом лежал Руслан, укрывшись в утреннем полумраке. Его ровное дыхание казалось частью окружающей тишины, и Данила не спешил нарушать этот момент, на который можно было смотреть бесконечно.       Он слегка приподнялся, касаясь губами оголенного плеча Руслана, ощущая, как прохладная кожа становится теплее под его прикосновением. Пальцы невольно потянулись к ткани серой футболки, которая еще хранила запах их общего сна, и он сжал ее, словно оберегая что-то хрупкое и неуловимое. Медный беспорядок волос скользнул вниз на лицо, когда Данила уткнулся подбородком в плечо Руслана, позволив себе короткий поцелуй на шее — легкий, едва ощутимый, но такой значимый для них обоих.       Выйдя на балкон, он опирается грудью на перила, поддаваясь чуть вперёд. Приятность во рту, он выдыхает. С носа даже выходит дым, который после сливается с воздухом и пропадает. Парень глаза трёт, совсем опух. Не выспался, но больше не ляжет — дел много.       Руслан зажигал сигарету, прикрывая пламя рукой, чтобы оно не погасло от едва заметного утреннего сквозняка, и, прикурив, с легкостью передал ее Даниле, который принял это как знак особого доверия. Он улыбнулся в ответ на этот жест — простой, но какой-то по-особенному значимый для него. Они знали цену таким маленьким моментам: они жили ими, держались за них, как за последние нити связи.       — Куришь снова? — тихо проговорил Данила, удерживая сигарету между пальцами, любуясь тем, как дым расплывается на их балконе, как будто заполняя воздух невидимой сетью.       Руслан бросил на него короткий взгляд, не выдержав притяжения. В его глазах теплилось что-то, что он пытался сдержать, но каждый раз это предательски выдавалось в подобных взглядах.       — Когда рядом ты — да, – Руслан улыбнулся и, поднеся руку к волосам Данилы, мягко провел по его затылку. — Иначе просто невозможно.       Взгляд Данилы скользнул вниз, он знал, как легко может утонуть в этом тихом огне, который возникал всякий раз, когда Тушенцов так смотрел на него, с этой особенной нежностью. Как будто он был единственным смыслом его существования в этом мире, что стоило того, чтобы остаться, бороться, жить. Даня знал, что это чувство растягивалось между ними, невидимой нитью, иногда крепкой, иногда — казавшейся вот-вот оборвется.       — Просто рядом? — снова прошептал Кашин, улыбаясь, но не отрывая взгляда от своего мужчины, от его лица, челюсти, легкой щетины, что так цепляла его в утренние часы. Ему казалось, что он готов остаться здесь навсегда, просто смотря, просто держа рядом его руку.       — Просто рядом с тобой, — тихо ответил Руслан, улыбнувшись в ответ.       Руслан долго смотрел в экран телефона, словно ожидая, что вот-вот слова в старом чате оживут, что буквы на миг станут чем-то осязаемым, значимым. Чат был еще не удален, без аватарки, с надписью под ником “был(-а) давно” — фраза, которая тяжелым камнем ложилась на грудь, странной острой болью отзывалась под ребрами. Все исчезло.       — А теперь скажи мне, что ты хочешь на завтрак? – спросил он, наконец размыкая их объятие, но оставаясь рядом, так близко, что чувствовал тепло от его дыхания.       Данила усмехнулся, притянув его за подбородок, чтобы еще раз заглянуть в его глаза.       — Хочу… тебя на завтрак, – он рассмеялся, коснувшись губами его губ.       На часах уже половина двенадцатого. Его рыжие волосы взъерошены, губы сжаты в тонкую линию, и взглядом своих стальных голубых глаз он прожигал Тушенцова. Колени подгибались. Легкие требовали кислорода. По телу пробегала дрожь. Сердце тоже не отставало. Начинало отбивать сумасшедший ритм, раз за разом закручивая винты. Когда Кашин был с ним, то мир вокруг переставал существовать.       Он заглядывал в такие родные голубые глаза Данилы и видел в них любовь.       — И я тебя люблю, — шептал он в ответ, как раз за секунду до того, как парень растворил его в сладчайшем поцелуе.       Он пробовал его губы на вкус, будто бы в первый раз. Обхватывал его за шею и притягивал ближе. Целовал нежно, не спеша углубляя поцелуй. Даня проводил дорожку из поцелуев по его шее, спускаясь все ниже и ниже.       Данила.       Это его личный рай.       И он так думал не потому, что тогда тот опустился перед ним на колени и снимал с Тушенцова спортивные штаны.       Ну, ладно, в том числе и поэтому. Но ведь это только одна из причин!       Господи, как же ахуенно он смотрелся сверху вниз.       — Я боюсь, что кончу лишь от одного этого сексуального вида.       Он качнул головой.       — Еблан? Я ведь еще полностью одет.       Он усмехнулся и едва сдерживался, чтобы прямо тогда не умереть от счастья, пока Кашин проводил рукой по всей длине его напряженного члена.       Его глаза пристально смотрели на него, а затем он поддался вперед и провел языком по его кончику, слизывая капельку смазки.       Блядь.       Руслан сжимал руки в кулаки, и, когда Данила обхватывал головку губами и впускал его член глубже, издал громкий стон, ощущая каждой клеточкой кожи его горячий рот. Он запрокинул голову к потолку и зажмурился от невероятных ощущений. Он умирал, но как приятна была эта смерть. Или он уже умер и попал в рай. Без разницы. Это определенно лучшее, что парень когда-либо чувствовал.       Даня начал двигаться по всей длине вперед-назад, и дыхание Тушенцова становилось чертовски частым. Его движения опьяняли Руслана. Он не мог не наглядеться на такое зрелище, даже в самых грязных и извращенных мыслях парень такого исхода никогда не допускал. Ощущения нереальные. Он сосал его, облизывал, немного покусывал и кружил языком вокруг головки. Руслан издал стон, все еще пытаясь не смотреть на то, как сексуально он выглядит с его членом во рту. Но не смотреть было невозможно.       Он разжал кулаки и запустил одну ладонь в его мягкие волосы. Его язык скользил по нижней части его члена, и он начинал дрожать от того, насколько это потрясающе. Он был уверен, что вот-вот кончит.       Когда он поднимал на него свои глаза и брал в рот глубже, то Руслан терял рассудок. Его разум улетал куда-то за Млечный путь, а, может быть, и гораздо дальше. Он матернулся и начал активнее двигать бедрами, мертвой хваткой вцепившись в его волосы. Контролировать самого себя ему становилось все труднее. Стук громыхающего в груди сердца оглушает.       Кашин медленно выпустил его член, а затем довольно улыбнулся. Сука, дразнит. Он смотрел на него своими красивыми сапфировыми глазами, пока грудь Руслана тяжело вздымалась вверх.       — Хочу еще, — хрипло произнес Кашин, подхватывая его на руки. — Я отыграюсь.       Данила моментально кинул его на кровать, а Тушенцов смеялся с его недавней фразы. Стоило его лицу оказаться между его широко-раздвинутых бедер, Руслан замолк. Странно осознавать, что Руслан готовился к этому заранее, на всякий случай. Он знал Кашина, и , как ожидалось, так и произошло.       Его пальцы медленно, но привычно входили в него, а он в свою очередь уже не на шутку возбудился и хотел поскорее кульминации события. Однако с Даней такой номер никогда не прокатывал — он всегда любил долгие и, порой, мучительные прелюдия, которые сводили еще больше с ума.       Тушенцов прогнулся в спине и молил его о большем, отчаянно насаживаясь на его пальцы. Фаланги парня быстро двигались в нем, и он стонал, цепляясь пальцами за простыню. Не дав ему отдышаться, он поднялся, упираясь одной рукой справа от лица Руслана, пока другой направлял в него свой член. Еще пребывая в экстазе, он громко вскрикнул, сильно вцепившись в широкие плечи Кашина.       Он вошел в него. На мгновение застыл. Не дышал. Наверное, просто не мог поверить, что все происходящее реально, либо давая Руслану привыкнуть к нему внутри. Все пульсирует от боли, отчего парню приходилось зажмуриваться.       Он услышал, как Даня с нежностью произносит:       — Кисунь, посмотри на меня.       Парень распахнул свои глаза и встретился с его. Кашин смотрел на него своим затуманенным взглядом из-под полуопущенных век, его лицо было сосредоточено, а на лбу выступали капельки пота.       — Я буду аккуратен, — шепчет он. — Расслабься.       Руслан осознал, как тяжело ему сдерживаться, и понял, что не хочет, чтобы он останавливался. Он коротко вздохнул и слегка двинул бедрами вперед, позволяя ему продолжать. В него будто засунули гребанную терку — все чертовски сильно горело. Данила нежно коснулся его губ, и Тушенцов, все еще морщась от чувства жжения внутри, ответил взаимностью на его импульс. Их языки столкнулись в чувственном поцелуе, переполнявший обоих диким, но коротким разрежением накаленной обстановки. Он медленно двигал бедрами, входя все глубже и глубже.       Не прекращая целовать Тушенцова, Даня вышел из него и так же резко вошел обратно, только на всю длину, отчего что-то внутри него взорвалось, и он издал громкий и протяжной стон, вновь прогнувшись в спине. Его бедра, наконец, расслабились, а адская боль ушла, сменяясь на нескончаемое желание. Тело юноши пронзали яркие импульсы. В голове проносился вихрь эмоций, как торнадо, сметающее все, что было до него, в миг. Все, кто был до него, тоже терялись, исчезая где-то далеко за горизонтом.       Видеть, как он терял голову, было невероятно. Он приподнял его ногу и входил в него под новым углом. Руслан вскрикивал, запутываясь рукой в его волосах.       — Русь... Твою мать… Я долго не продержусь..       Он резко вошел в него на всю длину, отчего тот, закатив глаза, громко кричал от удовольствия. Перед глазами все превращалось в одно большое пятно, а в ушах звенело. Парень вонзался ногтями в его спину, пока все его тело сотрясалось в дрожь. Кашин утыкался ему в шею, делая еще несколько толчков, и кончил вслед за ним.                                                                   * * *       Поздний вечер мягко окутывал комнату густой темнотой, из которой едва пробивался свет торшера, освещая два угла уютной гостиной. Руслан, откинувшись на старый кожаный диван, держал в руках чашку горячего чая, из которой поднимался легкий парок. Легкая ухмылка тронула его губы, когда он вспоминал все прекрасные и одновременно грязные моменты из их личной жизни, смотря прямо в глаза виновнику торжества. Эта усмешка была слишком многозначительной, чтобы оставаться незамеченной.       Даня сидел напротив, напрягшись, хотя внешне старался сохранять беззаботное выражение лица, которое на самом деле его давно выдавало. Руки были сцеплены на коленях, взгляд чуть отрешенный, но внимательный.       Тушенцов знает обо всем, оттого приятней становится на душе. Какая жалость, что Данила не проигрывает в этом факторе, зная все ровно также. Одно неизвестно — чем закончится для них этот вечер. Скорее, Руслану легче поверить во временную петлю, чем в завершении этого злополучного дня. Но и это не радует, наоборот, как-то раздражает, ведь у него слишком много мыслей, словно они в клубке из эпитафий или в каких-то банальных, красноречивых облаках.       У кого из них на самом деле ружье?