Сияние

      Гермиона ценила дружбу.       Она беспрекословно доверяла и порой даже поддерживала не самые лучшие планы своих друзей. Грейнджер могла умереть за людей, что приняли её такой, какая она есть. И даже это знание каждый раз заставляло доказывать всем вокруг, что она достойна… только чего?       Гарри и Рон ценили её. Это точно.       Они помнили, помогали и, возможно, даже заботились. Было ли это настоящей дружбой? Наверное, один факт того, что сквозь сон она услышала знакомое «Гермиона, просыпайся, мы опоздаем на завтрак», значит довольно многое. Но в этот день даже слово «опоздаем» не сняло с неё тяжёлого морока сна. Она лежит в обнимку с подушкой со вчерашнего полудня. Наверное, все её потеряли, пока, укрывшись в своей цитадели, Грейнджер видела десятый сон. Сон, который, казалось, впервые за пять лет был глубоким и полноценным. Не на траве, не в палатке и не в очередном убежище, а на кровати с запахом знакомого мыла, которым в Хогвартсе стирают постельное бельё.       — Гермиона.       Голос настырнее прорывался в её голову.       На фоне где-то зашипел Живоглот, и громкий стук, который явно его пугал, только усиливался.       — Гермиона!       Голос Рона на вкус как воспоминание о человеке, что, поражённый проклятием, умирая, шептал ей о любви. Этот голос, как самый жёсткий преследователь, нагнал свою жертву.       Стоп.       Она вскакивает с кровати за положенные в армии три секунды и открывает дверь. Занесённый кулак Гарри падает вниз, и сам парень удивлённо рассматривает помятую одежду, в которой она и уснула, вернувшись из больничного крыла.       Боль хрустит под рёбрами, когда до неё доходит.       Они живы.       И стоят перед ней.       Протяни руку и почувствуй пульс. Но Грейнджер не довольствуется малым, поэтому, крепко обнимая их за шею, притягивает к себе ближе.       Точно живые. Это её прошлое. И это они.       От искорки счастья в груди она обняла мальчиков так крепко, будто смерть и не разлучала их.       — Я так скучала, — прошептала тихо в макушки одними губами и, отстранившись, начала командовать так же, как своя шестнадцатилетняя версия. — Дайте мне пять минут собраться и идём.       Хлопнула дверью перед их носом, чтобы потом уже идеально собранной картинкой Гермионы Джин Грейнджер пойти на завтрак. Настроение озаряла лёгкая безмятежность впервые за очень долгое время. Ей хотелось насладиться и свыкнуться с положением, в котором она по воле случая оказалась. Не было желания думать о том… почему, зачем и как. Если ей дали шанс пожить и почувствовать беззаботное детство снова, почему им не воспользоваться?       Коридоры, полные голосов       студентов. Кто-то жалуется на больную голову после вечеринки или причитает об ужасном расписании и о первой паре по зельеварению, другие же обсуждают турнир и его участников. Гарри рассказывает ей о Викторе Краме, с которым они пока мельком пересеклись, и что-то о квиддиче.       Гермиона слушает вполуха, рассматривая украдкой друзей. Цвет кожи Гарри кажется намного светлее и здоровее, чем был, а рыжие волосы Рона не такие длинные, какими она их помнит. У них нет ни ссадин, ни шрамов, ни того измождённого выражения лица.       Огромная резная дверь в большой зал, как обычно, открыта, и вместе с вкусными ароматами она ощущает щемящую ностальгию. При первой встрече ей казалось, эта дверь ведёт в сказку. Она уже предвкушала тарелку любимой овсяной каши с черникой, как слышится мычание Гарри, который в кого-то врезался, а потом голос:       — Поттер, самое время протереть очки, а то ты, похоже, дальше носа не видишь.       Хлоп. Очки Гарри от столкновения упали с треском на пол. Мечты схлопнулись.       Этот голос, как поток ледяной воды на голову. Язвительный тон, как жёсткая пощёчина, напоминающая, что ей дали шанс не только чтобы почувствовать себя снова беззаботной, а… это ещё и шанс всё изменить. Абсолютно всё. Судьбу. Смерть. Тот жуткий сон, где возрождается Волан-де-Морт.       Понимание этой ответственности превратило Грейнджер в статую, и только руки её чуть-чуть нервно дрожали под взглядом Малфоя.       — И тебе привет, Малфой, — выплюнул Рон, поправляя рыжую чёлку.       — Рон, твоя новая стрижка ещё уродливее старой, — подмигнув Уизли, он вернулся к ней взглядом. Крэб и Гойл за его спиной лишь посмеивались, пока Поттер рассматривал трещину на линзе очков. — А ваша ручная грязнокровка выглядит так, будто на метле всю ночь летала и пару раз в деревья врезалась.       Чтобы достать палочку и кинуть в него непростительное, у неё уйдёт три секунды, но вместо этого она лишь отмирает и возвращает:       — Если обмен любезностями закончен, мы пойдём, Малфой.       Он смотрит так, как будто это и правда был дежурный обмен любезностями. Словно это нормально.       А она, уняв дрожь, спокойно направилась к своему столику, оставив всех позади.       — Он уже достал, — причитает Гарри, присаживаясь рядом на лавку. — Может, пора повзрослеть уже?       Гипотетический вопрос его перерос в мысленный крик Гермионы о том, что лучше им совсем не знать, каким он станет, когда повзрослеет. Ей вот от этого знания не легче, а даже наоборот. Хочется убить его на месте.       Одним ударом.       Но избавит ли их это от войны?       Одна смерть, Грейнджер, взамен многих других.       Гермиона двигает к себе тарелку овсяной каши. Когда-то очень ею любимой. Сыплет туда горстку черники, как сотню раз до этого. Берёт ложку, и… В висках бьётся мысль, что он заслужил смерти так же сильно, как её друзья заслужили жить.       Она до боли в пальцах сжимает ложку, буравя взглядом тарелку с кашей, и её пронзает неожиданный страх, что она будет такой же горькой и пустой, как та. Что ложка окажется такой же вонючей и холодной, как та. Что стены осыпятся, и она снова окажется в серости клетки.       Декорации спадут. В горле застрянет вместе с комом проклятая густая каша. И она вернётся туда. Останется одна.        — Гермиона, ты будешь молоко? — интересуется Гарри. Ей хочется навсегда сохранить эту беззаботность в его голосе.       — Гааарии, — укоризненно тянет, всё так же быстро кладя ложку каши в рот, — я же его терпеть не могу.              Её друг вопросительно поднимает бровь, будто для него это новость, и остаётся ловко перевести тему, сделав вид, что она наслаждается кашей. Последние два года она ненавидит пить молоко. Только от его упоминания её мутит, а каша уже не кажется такой противной.       Ковыряясь ложкой в овсянке, Гермиона задумывается о плане, который поможет не допустить войны. Драко Малфой — не основополагающий её фактор, а лишь шестерёнка. Важная шестерёнка, которую нужно убрать. Второй веткой событий, которая оказалась намного важнее школьного хулигана, превратившегося в генерала армии, оказался Волан-де-Морт.       Точно!       Нужно начать сначала. Или хотя бы не с самого-самого начала, а с того, что бенефициаром насилия, жестокости этой, несомненно, ужасной войны был Волан-де-Морт, а её триггером… Возрождение Тёмного Лорда!       Возрождение, которое ей показало то сияние.       План начал складываться в голове. Лес — третье испытание. Седрик, Гарри. Котёл.       Нужно в этом уравнении всего лишь заменить переменные. Чтобы умер тот, кто нужен ей, и чтобы само возрождение символа войны не произошло. Было ли это так легко, как ей казалось?       — Смотрите, — заговорщически шепчет Рон, пихая её локтем. — Теодор нашёл себе новую жертву.       Гермиона посмотрела в ту сторону, куда он кивнул, и заметила знакомую шатенку с красивой жемчужной серёжкой в ухе. Они втроём, поедая кашу, тихонько наблюдали, как Нотт чего-то пытается добиться от девушки, к которой бесцеремонно подсел за столик. Мэри пыталась, похоже, от него отвязаться, с небывалой скоростью поедая всё, что у неё лежало на тарелке, но безуспешно.       — А она красивая, — делая глоток чая, уточняет Гарри.       Та, кого он наградил столь лестным титулом, чуть не подскочила, когда слизеринец положил свою крупную ладонь ей на плечо. Тут Гермиона уже не выдержала липкого страха на её лице и крикнула:       — Мэри! — размашисто махая ей рукой, — позавтракай с нами. Иди сюда скорей!       Девчонка сначала затравленно оглянулась и, только после приободряющего кивка от ребят, словно по секундомеру, вскочила и пересела к ним. Грейнджер уже отвлеклась и не могла точно сказать, какое выражение лица было у Теодора от такого манёвра.       — Благодарю за приглашение, — скромный тонкий голосок казался чужеродным в этих стенках. Такой мягкий, как будто он растворился в пространстве. Слился со всеми звуками в помещении.       — Мэри, это Гарри и Рон, — отдала дань вежливости Гермиона, уже совсем позабыв о почти полной тарелке каши. Бедная овсянка, когда остывает, становится несъедобной для неё. Поэтому, намазывая масло на хлеб, она понимает, что от долгого сна очень голодна.       — Откуда ты родом? — спрашивает Рон, пытаясь завязать беседу, и Грейнджер мысленно корит его, что он пропустил фразу «Приятно познакомиться».       Собеседница прикусывает нижнюю губу, неуверенно отвечая:       — Из Лондона, — и чуть тише добавляет: — Вы вряд ли знаете район, в котором я родилась, да это и неважно.       — Мы с тобой в том году пересекались на дополнительных занятиях у Макгонагалл, да? — Гарри никогда не жаловался на память, и это, скорее, было утверждение, чем вопрос.       — Ты увлекаешься трансфигурацией? — из Гермионы вырывается любопытство, но она немного осекает себя, вспоминая, что книжки при их прошлой встрече были точно из секции этой магической науки. Тогда ей было не до этого, вот и не отложилась реакция.       — У меня эта магия выходит лучше всего, и ещё… — ребята по-доброму рассмеялись от появляющегося румянца на щеках девушки и продолжили с интересом слушать. А Гермиона почувствовала облегчение. Они точно смогут пройти стены неприступности этой зажатой испуганной мышки. И помочь ей, если…       Она повернула голову в сторону стола слизеринцев и пристально наблюдала. У неё начали появляться подозрения, что им что-то было нужно от неё. Малфой, держа в руке стакан сока, что-то серьёзно объяснял Нотту, неосознанно жестикулируя левой рукой, он внимательно выводил какие-то символы, рождая в ней интерес зарыться поглубже. Узнать. Проникнуть в мысли. Просчитать ходы. И выиграть.       Драко кивает в сторону, будто упоминает об их компании, и, когда поворачивает голову, их взгляды пересекаются.       Он медлит, зацепившись зрачками за неё.       В серых радужках теперь тот Малфой, который был перед ней до войны. Высокомерный, но не жёсткий убийца. Но мысли Гермионы всё те же. Если он хочет что-то увидеть в её глазах, пусть это будут ненависть и презрение, говорящие о том, что план действий почти готов.       А сам он в её плане будет занимать почётную главную роль.