Сияние

Март. 2000 год.

      Гермиона промолчала, когда домовой эльф поставил перед ней очередную порцию горькой рисовой каши. Вообще за последнюю неделю она сказала от силы лишь пару слов.        Тонны пыли на коже чувствовались так отчётливо-ясно, и Грейнджер казалось: нет ничего противнее этой пустой комнаты, проклятого поместья и мира. Мира, где для неё больше никого не было.        Она его ненавидит.       Всё началось с того, что Малфой убил Дамблдора. Вообще намного раньше, если честно, с пробуждения Тёмного Лорда, но самый мрак начался со смертью директора. Не до конца, но именно это сломило Орден и стало напоминанием силы Волан-де-Морта. Многие маги и аристократы преклонились, как собачки со слюнями во рту, внимая сладким речам своего Лорда. Лживым словам, порождающим насилие. Маглорождённых клеймили и беспощадно убивали, а тех, кто был хоть как-то с ними связан или покрывал тех, прилюдно казнили.        Под окрики толпы Гермиона наблюдала смерти своих товарищей, однокурсников или просто детей, что даже не успели получить письмо в Хогвартс. Под оборотным она лично стояла на площади, где всё омыто кровью. «Грязной кровью, недостойной магии», — если цитировать толпу. Именно она в первых рядах отправилась спасать людей, когда узнала, что подожгли церковь, где укрывалось несколько маглорождённых.       И тогда… в тот день. Там, где горела белая церковь, припорошенная до этого лишь молодым ноябрьским снегом, она увидела нового генерала армии Тёмного Лорда впервые. Столб дыма и огня тянулся к пасмурному небу, пока белая облупившаяся краска на старой английской церквушке темнела. Она помнит, что, когда заметила высокую фигуру в плаще среди надгробий и статуй, был слышен звон колоколов. Щелчком пальцев Драко Малфой наложил заклинание на все двери маленькой церквушки, которая и так была окружена его людьми, и снял маску пожирателя. Беспомощно стоя посреди трупов своих товарищей, она сглотнула, чувствуя, как в лёгкие проникает дым. Жгучий и едкий, разъедающий всё на пути. В тот день она сбежала. В следующую их встречу он этого уже не позволил.       Ей было всего лишь восемнадцать, когда она сама себя лишила родителей, а в девятнадцать от рук мальчика, когда-то задирающего её, погиб Рон. Месяц назад на её глазах Драко продемонстрировал на Поттере своё умение пользоваться непростительными. Застав их на Гриммо, он приказал не двигаться. В этом убежище скрывались только они с Гарри, поэтому пустые комнаты с картинами семьи Блэк сгорели очень быстро. И Гарри. Так и не послушавшись приказа, он использовал момент и вытащил палочку. Вернее, не успел. Авада сделала его глаза безжизненными за долю секунды.        — Попросил же не двигаться, — хмыкнул убийца, крепко схватив её за руку. — Будь послушна, Грейнджер.       Вокруг снова полыхал огонь, что-то бормотали картины, и в лёгких стало больно-больно.       Потом она очнулась в серой комнате поместья. Ни магии. Никого. Один и тот же эльф с одной и той же тарелкой каши. Редко в гости заходила сама Беллатриса Лестрейндж, и той доставляло удовольствие забавляться с новой игрушкой. Маглорождённой игрушкой.       Она стала молчаливой куколкой, смотрящей на всё со стороны.       На то, как её пытаются разговорить, пока жуткий аромат роз, которая приносила с собой Лестрейндж, окутывал всё. В один день вместе с этим ароматом ей под кожей вырезали клеймо. На предплечье. Грязнокровка.       Эта вонь выветривалась спустя сутки, и уже привычный запах сырого бетона успокаивал. Когда за домовым эльфом захлопнулась дверь, дрожащей от холода ладонью Гермиона взяла деревянную ложку и вставила в кашу. Давай. Давай, девочка. Всего ложечку. Пару ложечек. Ей приходилось себя уговаривать, чтобы хоть как-то выжить, чтобы и так тонкие запястья и впалые скулы не становились невидимыми совсем. Она скривилась, когда каша оказалась во рту, и, несмотря на горечь, проглотила ложку.       Сбившись со счёта на восьмом дне пребывания здесь, она много думала. О жизни. О первых курсах в Хогвартсе. О знакомстве с Гарри и Роном. Все кадры этой, казалось, сложной истории проносились мимо, и не удавалось захватить хоть что-то. Где-то в воспоминаниях Грейнджер видела лицо Малфоя... совсем юного Драко Малфоя, подростка, который шёл по заветам своей семьи, может, немного высокомерного и заносчивого, но точно не жестокого. Она вспоминала, как он играл в квиддич и его лицо светилось азартом, а потом Гермиона осеклась и вспомнила, как он снимал маску, стоя перед церковью среди надгробий и ноябрьского снега, что таял от пожара.        Дверь резко открылась, и ложка выпала из рук. В серую комнату снова ворвался аромат роз, и…       Он встал перед ней. Пройдя от двери пару шагов, Малфой остановился, так что она видела снежинки на его мокром чёрном плаще и чувствовала запах жжёной кожи от его перчаток.         — Ты тут заскучала, наверное.       Голос Беллатрисы, подобно молнии, разрезал пространство, заполняя комнату азотом. Она рассмеялась, невербально подарив своей игрушке пару Круцио. К этому Гермиона привыкла. К разрывающей органы боли — привыкла. Однако в этой уже привычной картине, которую, казалось, ведьма видит со стороны, был непривычным лишь Малфой. Они не встречались с того момента на Гриммо. И вот. Он молча наблюдает, как чёрные вены расползаются по её щеке и шее.        — Давай! Ты ж сам вызвался… —сквозь скрип и смех обращается сумасшедшая тётя к племяннику, подгоняя.       — Я помню, — режет её ледяным тоном, и Гермиона неосознанно уже понимает, что значит «ты сам вызвался», когда её за талию приподнимают со стула.       На нём нет маски. И где-то в серых радужках можно с трудом отыскать того Малфоя из воспоминаний, что не был генералом. Того, кто не лишил жизни Гарри на её же глазах. Но… Гермиона не будет искать. Она устала. В её жизни столько сожалений, что хочется скорее от них избавиться. Избавиться от проклятого «а что, если?» в голове. Ненависть топит её с головой, вытесняя жалость. Если что Малфой и увидит в её глазах, пусть это будут ненависть и презрение.       Ненависть.       Презрение.       Почти беспомощность.       — Чего ты жд…       На полуфразе Беллы Гермиона почувствовала острую боль. И невозможность дышать.       Кинжалом в грудь. Он, видимо, решил не повторяться и захотел показать что-то оригинальнее Авады?       Гермиона смотрела не на него, не на грудь или кинжал, а прямо и чувствовала своё тело каждым нервом. Ведьма больше не была наблюдательницей, ведь привкус крови во рту отрезвлял. Она умрёт. Точно умрёт.       Кровь медленно стекает на кинжал, покидая тело.        По щеке стекает мокрая капля. Непонятно чья, потому что у Гермионы нет силы даже на вдох, не то что на слёзы.        Последнее, что она чувствует, это запах снега, мяты и кожи.       Медленно прощаясь с этим опостылевшим миром, она закрывает глаза.    . . .       Чтобы открыв их, увидеть перед собой большой зал Хогвартса и услышать голос директора:       — ...Хогвартс выбран местом проведения легендарного события… турнира трёх волшебников!