Сияние

      Совершенно не осознавая, что происходит, Гермиона почувствовала тепло и ощутила восхитительный аромат жареной курицы с пряностями и отваренным картофелем.       Она не знала, что в Аду или в одной из тысячи версий послесмертия, оказывается, так… приятно. Сладко и тепло, как в самом мягком пледе, связанном из лучших моментов её жизни.       Всего на минутку Грейнджер прикрыла глаза, вслушиваясь в гул большого зала и скрипучий голос Грюма. Она позволила себе насладиться запахом почти позабытого ею пиршества, что по праздникам устраивали в школе, и как в первый раз насладиться сиянием усеянного огоньками потолка. Девушка покрутила тонкую вилку в пальцах, что лежала на столе перед ней, пристально рассматривая, словно впервые видела столовые приборы.       — …иона… — сбоку кто-то звал. — Гермиона… чего задумалась? Я уже третий раз тебя зову.       Шокированная, она переводит взгляд на Гарри и замирает, всматриваясь в черты резко помолодевшего друга. Теряет дар речи, прежде чем глаза полностью затуманиваются.       Грейнджер полагает, что Ад, скорее всего, не принял её в свои объятия окончательно, и поэтому, пока кто-то кричит, чьи-то руки подхватывают её за талию, и она отключается… теперь, наверное, точно насовсем.       Жаль. А так хотелось остаться подольше в этой жуткой сказке.

***

      Перезвон колокола.       Церковного.       Грейнджер отчётливо различает только его в этой темноте.       Это благовест, если она правильно помнит. У них с мамой в детстве была традиция посещать церковь на Рождество. Как-то раз в одну из таких ночей Гермиона сбежала со службы и, гуляя вокруг храма, встретила дядюшку-звонаря. Она узнала, кто он, когда, возвращая родительнице, дядюшка упомянул, что ему досталась честь управлять столь прекрасными звуками в башне. Тогда по возвращении домой любопытная девочка расспрашивала всё-всё о колоколах и их звучании.       Так что отличить трезвон от благовеста ей не составило труда даже в послесмертии.       На самом деле, тревожный звон во тьме не поддавался объяснению, пока не появился дым. Густой. Почти непроглядный. И, только звон стих, перед ней открылась картинка.       О которой так много раз рассказывал Гарри. Теперь же ей выпала честь наблюдать это своими глазами.       Кладбище. Тяжёлый туман.       Гарри и Седрик стоят возле котла, наблюдая за приближающимся к ним человеком.       — Кто вы? — кричит Диггори, направляя палочку на него. — Что вам нужно?       Он не успевает договорить, как стремительно полетевшая Авада настигает его. Как и рассказывал Гарри. Точь-в-точь. Дементр удерживает его, пока враги кидают в котёл ингредиенты.       — Скорее, Хвост, скорей!       Все звуки приглушены, но эти голоса и эта сцена — не то, что она хотела бы наблюдать и запоминать. Если бы могла, давно бы закрыла глаза.       — Тёмный Лорд, воскресни, — стук по котлу, — вновь!       Гермиона ещё не знала почему, но чутье подсказывало, что нужно это всё запомнить до самых мелочей.       Запомнить мрачный лес с запахом смерти. Он уже проник в неё на молекулярном уровне. Не забыть про мёртвого Седрика. Поза, в которой он лежал, теперь будет сниться ей. Крик Гарри и мороз, исходящий от дементра.       Почему она всё это чувствует?       Это же смерть?       Так думала, пока…       Глаза снова не открылись.       Если бы у неё спросили, как выглядит смерть, Гермиона бы не задумываясь ответила, что это сияние. Оно переливается, освещает всё вокруг, слепит глаза и проникает под кожу. А ещё отдаётся звоном колоколов и тремором в руках. Оно бесконечно и непостижимо. Вызывает страх и в то же время восхищение. Грейнджер успела смириться со смертью ещё когда глотала рисовую кашу в плену.       Сияние прекратилось.       — Гермиона, ты в порядке?       Просто замечательно!       В полном порядке! Просто она чуть-чуть мертва.       Мысленно язвит девушка, пока до неё доходит, что вопрос был задан знакомым голосом, словно из прошлой жизни. Той самой, где не было войны. С трудом удаётся повернуть голову и заметить, что они в школьном лазарете и это Уизли сидит возле кровати.       Где-то мелькает чувство дежавю, но девушка проглатывает его вместе с пронзающим шоком.       — Р-Рон… — во рту сухо, и ей еле удаётся сглотнуть. — Ты жив?       А она сама?       Гермиона не контролирует слова, как и выражение лица, она даже не может осознать, реальность ли это или же сон, в котором пребывает. Пристально рассматривает парня, пока тот, усмехнувшись, зарывается пятернёй в рыжие волосы и смотрит на неё, как на умалишённую:       — Рано пока умирать, сейчас же только начало учебного года.       Какого года? Какое начало?       Грейнджер предполагает, что, если выскажет эти вопросы вслух, её точно отправят в место для психов и нарекут больной. Взамен она скупо качает головой и размышляет, какой сейчас может быть год. Сжимая в трясущихся от холода пальцах белую ткань пододеяльника, чувствует себя не лучше, чем после взгляда Василиска.       — Я потеряла сознание? — сконфуженно уточняет. — Что я пропустила?       Это, кажется, вполне невинные формулировки.       Тело ломит от боли.       — Вчера Дамблдор объявил о турнире трёх волшебников, — Рон, задумавшись, провёл взглядом по её растрепавшимся волосам и скептически поднял бровь. — Ты совсем ничего не помнишь?       Нет. Помнит даже больше, чем должна. И, пока в её груди ноет рана, напоминающая об этом маленьком нюансе, а дыхание сбивается, в Гермионе рождаются ненависть и понимание.       Ненависть к тому, что убивал.       И понимание, что она оказалась в прошлом.       И что ей делать, а?