Сияние

      Ей нужен план.       Надёжный.       Все успешные операции всегда начинались с плана.       Наконец-то оставшись в одиночестве, она посчитала возможным всё тщательно обмозговать и переварить. Рон час назад убежал на тренировку, до этого изрядно потрепав нервы вопросами и причитаниями о новом расписании и «гостях» Хогвартса. И так тяжёлая голова стала неподъёмной. А мысли тяжким грузом оседали, совсем не формируясь в конкретный вывод. Поэтому, втягивая воздух через рот в обожжённые лёгкие, она опустилась на подушку.       Тут всегда был такой белоснежный потолок?       В лазарете пахло лавандой, микстурами и чистым бельём, и так было всегда. Всегда до того, как Пожиратели захватили школу и сделали это своим главным достижением. Сделали из места, где ученики получали знания, дружили, любили и строили лучшие воспоминания своей юности, тёмную тюрьму, наполненную бессмысленными смертями. Тут пахло смрадом, а от наэлектризованного воздуха тошнило.        От всплывших воспоминаний она подумала, что всё это потерялось где-то во времени.       Гермиона прикрывает глаза, чтобы убежать в темноту. Но та проносится по её телу ледяным ознобом, будто сковывая. Обездвиживая. Вырывая хрип из поцарапанного горла. И самое страшное, что это было не так уж и больно, если сравнивать с ежедневными сводками о погибших.       Тогда было хуже.       Слушать и слушать о смертях. О боли. И понимать, что ты делаешь недостаточно. Что люди, возомнившие себя богами, изничтожают тех, кого считают «недостойными». Тех, кто «не такой», каким должен быть по их мнению.       Ощущения пролетают вспышками.       Стук сердца практически останавливается, когда Гермиона вспоминает церковь, полыхающую в огне. Жар. Дым. Звон. Веки её, налитые свинцом, открываются, пока так и невыплаканные слёзы остаются под ними тяжким грузом.       Всё тот же белый потолок. Лёгкий тюль шатает от осеннего ветерка, а за окном шумят студенты, празднуя начало года. Этой ночью старшекурсники соберут несанкционированную вечеринку, как бывало обычно, а следующим утром на занятиях у всех будет болеть голова от дешёвого и не очень огневиски. Профессора будут рассказывать о планах на год, а студенты будут в это время перешёптываться о турнире и мечтать кинуть в кубок своё имя.       Интересно, может быть, война была всего лишь сном?       Плохим кошмаром.       Гермиона, чуть расстегнув рубашку, провела дрожащими пальцами по тому месту, где чувствовала неописуемую боль. И как бы ей ни хотелось списать всё на сон, этот миф был развенчан свежим порезом чуть ниже груди. Как от колотой раны. Той самой.       Когда сон начал находить на неё, резко сев, Грейнджер сквозь частое дыхание, будто бы от бега, спрыгнула с больничной кровати. Точно решив, что если где и засыпать, то в своей комнате, там под боком будет живоглот, любимый плед и не будет запаха микстур.       Казалось, большинство студентов в это время наслаждалось на улице хорошей погодой и не замечало её, белую как мел, слоняющуюся по светлым коридорам школы. Грейнджер пыталась вспомнить, стоит ли у неё в этом году графин с водой в комнате. Успела ли она его поставить?       Ускорила шаг, чуть прикусив нижнюю губу. До безобразия сухую. Хотелось воды. Много. И, стремительно сворачивая в коридор рядом с большим залом, Гермиона неожиданно налетает на миниатюрную шатенку, и пара библиотечных книг той падает ей на ноги.       Девушка неловко извинялась, собирая книги, а Грейнджер не понимала почему, если это не она виновата. Гермиона вообще зависла на секунду. Сев на корточки и протянув незнакомке книгу, гриффиндорка увидела, что та чуть ли не рыдает. Чуть-чуть, но у неё всё же появилась возможность разглядеть её лицо.       Знакомое.       Или ей всего лишь кажется.       Девчонка лет пятнадцати в потрёпанной форме с жемчужной серёжкой в одном ухе и волосами, собранными в длинный хвост. Она спешно прижала книги к груди, будто Гермиона планировала их отобрать. Испуганный взгляд, прямо как у мышонка, был наполнен влагой то ли уже сошедшей и наступающей вновь, то ли только наступающей. Гермионе хотелось верить, что не она довела до слёз эту милую девушку.       — Гермиона Грейнджер, — кивок со скупой вежливостью как намёк. — Извини, что сбила.       Обе поднялись на ноги, и откуда-то сбоку, рядом со входом в большой зал, послышались смешки, но Грейнджер не обратила на них внимания, а лишь зациклилась на девушке, которую, возможно, раньше где-то видела. Или не видела.       Та всё же осмелилась представиться:       — Мэри, — её голос был слишком тонким, как у мышки. — Мэри Кротком.       Снова смешок, переходящий в гогот. Очень режущий по ушам. И не ей одной, видимо. Гермиона не успела уточнить, всё ли в порядке, как эта мышка, кивнув в знак благодарности, вильнула хвостом и скрылась за поворотом, откуда Грейнджер вылетела пару минут назад. Сжав губы, ей пришлось идти дальше. Рассерженной. И ещё более злой, заметив и осознав, что это компания Малфоя устроилась возле входа в большой зал.       Только бы не услышать его голос.       Только бы не услышать.       Это станет триггером для мгновенной, безболезненной и невербальной Авады.       Она сжала кулаки.       Просто так он не отделается за всё, что сделал.       Путь до комнаты кажется бесконечным. Как и сон, который наступает, стоит ей, как в детстве, обнять живоглота и лечь на свою подушку.

***

      31 августа 1994. (Три дня до)       — Ирландцы хорошо сыграли, — накалывая стейк на вилку, задумчиво говорит Люциус Малфой, — правда, Драко?       Голос уставший настолько, будто сегодня не последний день лета, а последний день его жизни. Да ещё и в кругу семьи и за вполне себе вкусным обедом. Нарцисса увлечённо перемешивала вилкой салат, делая вид, что занята и не слушает их. Малфой же, сделав маленький глоток сока, про себя отметил, как сверкает столовое серебро в руках отца. Собственно, как и всё в семье Малфоев.       — Бэгмен, как обычно, слишком много болтал, а так — да, вполне сносно.       Искренне ровно отвечает, не понимая смысла в этом пустословии. Да, Драко любил квиддич, и отец это прекрасно знал, однако сам он не видел смысла обсуждать сейчас матч с человеком, что ни разу не спросил, как у сына дела. Эта не обида. Нет. Это понимание, что Люциус всегда говорит то, что считает нужным и то, что важно для него. И в этом матче, и в этом разговоре для него совсем не было важно мнение сына. Это была подводка к…       — Сынок, он же комментатор, болтать — это его работа, не будь так строг, — не будет. Потому что ему похуй. И на комментатора, и на ложу, и на матч. Думаю, он был бы интереснее, если бы не имел подводных камней. Но это невозможно. Потому что в их семье без этого никуда. Испортили такой хороший чемпионат. — Кстати, ты заметил, Крам был вполне неплох. Тебе бы с ним познакомиться в этом году, хорошие связи…       Вот и первый камень пошёл.       — ...всегда выгодны, — нацепив на вилку оливку, усмехнулся Драко. — Я помню, отец.       А вот подоспел второй камень за три минуты. Люциус Малфой почти побил свой рекорд.       — Надеюсь, после нашего маленького представления министерство внемлет предупреждению.       Малфой, сделав вид, что скривился не от упоминания министерства, что планировало упразднить аристократию, а от оливки. Та, кстати, была вполне вкусной. Проглотив её, он вполне искренне ответил, вспоминая тот бедлам, что устроили Пожиратели после матча:       — Подпортить нервы удалось им знат…       Уголки сами потянулись в улыбку при воспоминании, и он бы закончил мысль, если бы не оживилась матушка, которая, оторвавшись от своего салата, строго воскликнула:       — Милые, вы оскверняете этот прекрасный обед разговорами о работе, Драко, если ты сыт, — она кивает на его полную тарелку и поправляет выпавшую из причёски прядку, — пойдём в сад, я покажу тебе мой новый сорт пионовидных роз, тебе точно понравится.       Спорить с Нарциссой, когда та вспоминала о своих цветах, не решался даже сам Люциус Малфой. Поэтому, поблагодарив за вкусный обед, Драко, поднявшись из-за стола, услышал обречённое от отца:       — Передавайте привет… розам.