Сгорая дотла

      Утро начинается не то чтобы паршиво, но плохо. Просыпаюсь на кровати, несколько минут лежу, не могу никак вспомнить, что было вчера вечером, кажется, я уснул. Голова слегка гудит, во рту пересохло. Пока ползу в сторону бутылки, замечаю альфу, который стоит в дверях, что-то точно не так, он стоит не как обычно, неуверенно, прячет что-то в руках за чёрной футболкой. Пусть сам начинает диалог, если хочет. Дотягиваюсь до бутылки и начинаю понемногу пить воду. Посматриваю на него, он ждёт, давай-давай, взрослый мальчик, сам сможешь сказать. Первым делом слышу:       — Доброе утро, — вежливость, и к чему она? По голосу слышно, что он в напряге.       — Доброе? — уточняю слегка ехидно и продолжаю пить. Если рысь настороже, значит, произойдет ад, который предотвратить уже нельзя.       — Я нашёл тест, который делают на ранних сроках, — хорошо, что он перешёл к делу, но никак не могу сообразить, о каком тесте идёт речь, пока не вижу в его руках полоски похожие на градусник. — Сделай сейчас.       Киваю, оставляю бутылку в покое, желание вставать пропало. Сава проходит в комнату, сжимает в левой руке свои любимые инструкции. Он боится, что я залетел? Можно расслабиться, ничего страшного не произошло.       Забавно видеть, как глыба нервничает, по крайней мере, когда знаю, что залететь невозможно. Интересно, он вчера это вынюхать пытался или кайфовал? Кстати, про запахи, стоит уйти, пока волнение не передалось. Его взгляд опускается вниз, как только я подошёл, смотрю туда же:       — Неприлично пялиться на чужой стояк, — надеюсь, есть такое правило этикета. Сам удивляюсь, что не заметил. Ну, восстанавливаюсь, выздоравливаю.       — У тебя по утрам..? — глаза альфы не поднимаются, перебиваю его, поскольку слушать и участвовать в этом тошно. То есть, в глаза уже смотреть не то, да? Ну, заметил, удивился и хватит.       — А у тебя? — он замолкает на какое-то время, потому что ответ очевиден. Протягиваю руку, чтобы побыстрее со всем этим закончить.       — Я мужчина, — могу кивнуть или обматерить, выбираю первое, отбираю тесты и ухожу. Конечно, а я так, в жопу вжик и больше не мужик.       С чего он вообще взял, что могу залететь с первого раза? Ну, была ложная сцепка, но у него узел то не набух. Закрываюсь в ванной. Блять, тоже нервничаю, заразил, мудила. Надо было раньше сваливать.       Как бы там ни было, шансы на беременность минимальные. Репродуктивная система после блокаторов и нейролептиков не скажет: «умница, вот тебе ребёнок, возьми и распишись». Пытаюсь себя этим успокоить. Нога постукивает по полу, пока оцениваю шансы. Да и третий срыв… Блять, всё, забили, не залетел. Сава стучит, желание пришибить его дверью возрастает, но не рискую её открывать до слов:       — Ты забыл контейнер, — он про еду? Слегка зависаю, подъёб засчитан.       — Какой? — резко открываю дверь с надеждой, что зацеплю альфу. К сожалению, он успел уклониться и протягивает пластиковую баночку для анализов, — А, хорошо.       — Впусти, когда закончишь, — говорит серьёзно, опять решил перейти в режим командования. Забираю вещицу и закрываюсь на ключ. Хер ты сюда зайдёшь, пока сам не разрешу, приказывает он тут.       Рассматриваю пластиковую банку, прежде чем наполнить её мочой. Стояк почти сразу спадает, стандартно. После мою руки, страшно начинать, пытаюсь оттянуть момент. Перебираю тесты, что лежат у раковины, удивлён, что он притащил всего три, а не пять. Как говорится: «перед смертью не надышишься». Опускаю низ приспособления и считаю до десяти. Ну, вроде всё, остаётся только ждать. Кладу возле раковины тесты, выливаю в унитаз мочу, баночку по привычке выкидываю, мою руки. Даже здесь заметаю следы.       Пока нечего делать, чищу зубы, хотя даже так выжидать нормально не получается. Всё время просматриваю на результат. Каждый раз легче от того, что одна полоска и ничего не меняется. Альфе неловко вторгаться, для него это сакральный процесс, но он спрашивает:       — Я войду? — слышно насколько растерян, почти пожалеть хочется.       — Ты уже вошёл, теперь жди, — говорю, чтобы Сава немного помучался, пусть знает, как без презика ебаться. Как маленький, будто не знал, что предохраняться нужно.       Сажусь на закрытый унитаз, осталось несколько минут, считаю плитку, постукиваю ногой по ней, благодать. Мысль, что рысь нервничает за дверью, радует. Каждый кот, который нагадил в неположенном месте должен быть наказан, особенно большой, иначе пиздец начнётся. Пришёл его черёд страдать.       Снова стучит, ломает спокойствие, по выходным может дятлом подрабатывать. Встаю, смотрю на результат. Резко хватаю тестер с раковины, не могу поверить глазам. Вторая полоска. Блядские две красные линии, которые заставляют застыть слова в горле, а душу прекратить все процессы. Нет, не может быть, уже пять лет такого не было. Беру второй и третий. Только один говорит правду.       Лучше бы я сдох. Нет, не сейчас, только не сейчас, когда я в беспомощном положении. Не с ним. Альфа не сдаётся, продолжает попытки:       — Мне сказали, что после десятой минуты тест может выдать неверный результат, — спасительные слова становятся небольшой паутинкой из ада. И я верю, хватаюсь за неё.       Открываю дверь нараспашку, впервые настолько рад видеть Саву. Полное ощущение, будто что-то не так, на его лице нет прежнего умиротворения, плевать, неважно.       — Правда? — в моём голосе скользит столько надежды, что ему моментально становится неудобно. Обманул? Машинально отступаю пару шагов назад.       — Прошло семь, — констатирует он, рука непроизвольно прячет от зелёных глаз то, что сейчас кажется наказанием за все грехи. — Дашь посмотреть?       Качаю головой «нет», голос пропал, кажется, я вместе с ним. Не могу показать результат. Крепче сжимаю тестеры, хочется что-то сделать, в голову приходит сломать их. Только ладонь обхватывает вторую часть, как рысь крепко хватает за руки, говорит грубо, слегка угрожающе:       — Разожми, — выполняю просьбу или приказ, сейчас не важно. Руки дрожат, может, я весь дрожу. На его лице пытаюсь рассмотреть эмоции: разочарование, злость, отвращение, но на нём появляется лишь беспокойство. — Скажи что-то.       — Зачем? — внутри всё скрипит, как ржавый механизм. Ощущение, будто только сейчас понял насколько глубоко я в жопе.       Альфа смотрит на результат. Тоже застывает, не надолго, всего на насколько секунд. Тело машинально тянется к нему в объятия, он реагирует, касается в ответ, устраивает руки на спине. Необъяснимое тепло исходит от его него, окутывает. Дело в гормонах, к нему манит, сколько бы я не сопротивлялся, в самые сложные моменты буду притягиваться, потому что рядом спокойнее. Сейчас не стыдно повестись на иллюзию безопасности и доброты.       От происходящего знатно плавит, мы оба молчим. Не помню, куда делись тесты, Сава старается помочь, какое-то время пытается вести, ноги не слушаются, я застыл, не хочу никуда идти. Он нервничает, берёт на руки и несёт. Или я всё же дошёл. Всё смешивается. Понемногу картина перед глазами проясняется, когда мы сидим на краю кровати, голова лежит на груди, слышу стук сердца.       Тяжко изнутри, потому нахожу своеобразную игру. Пытаюсь найти точку, чтобы полностью его обхватить, чтобы ладони сошлись друг к другу. Это не остаётся незамеченным:       — Тебе лучше? — говорит тихо, видимо, ему тоже паршиво.       — Немного, — в голове снова пролетает тот факт, что я под тридцать умудрился залететь, при чем одно дело забеременеть специально, а второе ненамеренно. — Пиздец… Тест точный?       — Девяносто один процент с каждого, — он трётся щекой о голову помечает, пытается успокоить, а слова больно затмевают последние лучики надежды. В душе открывается пустота от происходящего. К лучшему, я наплакался за всё. Альфа зачем-то уточняет: — Примерно, каждый десятый ошибается.       — Тогда зря ты два десятых купил, — стараюсь найти повод улыбнуться. Везде есть плюсы, если ты в жопе, нужно помнить, что солнце в анусе не светит, но там всё равно тепло. По крайней мере, больше ничего хорошего в ситуации не вижу.       — Шутишь, — слышно, как он обеспокоен, несколько минут этот бесстыдник думает, прежде чем спросить. — Почему ты удивился?       — А если бы ты узнал, что залетел? Ты бы не охренел? — Сава застыл после этого вопроса. Точно, ему не суждено понять всех «прелестей» последствий. Может, зря я ничего не подцепил до нашей встречи, надо было. Чтобы оба сидели с последствиями.       — Это невозможно, — ответ ему даётся с трудом, да, вопрос настолько глупый, что сбивает с толку.       — Вот, я думал так же, — бурчу, рысь продолжает тереться головой. Пахнет сильно морем, кажется, он прекратил сдерживать феромоны, чтобы успокоить. Выходит плохо.       — Это твой первый раз? — он говорит тише, чем обычно, старается мягко, уточнить.       — Кажется, третий, — и я правда не знаю. Если бы не запои, может и знал бы, может, и дети были бы. Откидываю эти мысли, похуй, жалеть содеянном, как страдать хернёй, былое далеко и ничего не изменить. Пусть беспокоит нынешнее и будущее, а не прошлое.       — Ты делал аборты? Рожал? — он пытается уточнить, понять, что происходило. В ответ качаю головой, понимает, что «нет». — Не хочешь об этом говорить?       — Вспоминать, — слишком пусто, Рысь прижимает сильнее, решается начать поглаживать плечо ладонью. Дарит фальшивое чувство безопасности.       — Мне жаль, что тебе пришлось столько всего пережить, — я почти ему поверил, в его прикосновения, слова. Только одна деталь всё рушит. Он участвовал. — Ты можешь выбрать, что делать дальше, всё в твоих руках.       Не понимаю о чём он. Рассказывает уверенно, как и всё остальное. Голова слегка не фурычит после всего, альфу будто Гад покусал и он разучился нормального выражать мысли. Он про беременность?       — Что в моих руках? — начинаю понемногу уточнять, слишком невероятно звучит сказанное, если это то, о чём я подумал. — То есть, мне выбирать судьбу этого? И ты согласишься с любым вариантом?       — Не с любым, большей частью, — а вот и пиздёжь подъехал. Выбирай, что хочешь, но один хрен сделаешь то, что разрешу.       — Какой молодец, ты в этом участвовал, а как решение принимать, так должен ещё и только на твоих условиях, — злюсь, будто не понимает всей ответственности, хочу додавить, чтобы у него в голове что-то зашевелилось. — Допустим, рожу, будешь воспитывать?       — Да, — он долго не думает, нихуя. Звучит, словно смирился с мыслью.       Засунул бы себе стрессоустойчивость в задницу, спокойствие бесит, хочется врезать и немного отрезвить. Мы херовый вариант родителей, если он не заметил. Не чудесные и даже не приемлемые.       — Хорошо, какие варианты тебя не устраивают? — умудряюсь говорить спокойно, всё равно не планирую с ним оставаться. Беременность определённо вносит коррективы в план или в его отсутствие.       — Один вариант, ты родил и запрещаешь участвовать в воспитании, — он говорит монотонно, кажется, всю неделю об этом думал.       — Я могу ставить условия? — в ответ рысь кивает, а это радует. Хотя пиздеть — не мешки ворочать. Останавливаюсь, делаю паузу, внезапно возник вопрос, где ему врать особого смысла нет. — А чего хочешь ты?       Уверен, что он польщен, но задача была не в этом. Сава думает, подбирает слова:       — Буду рад, если ты захочешь оставить ребёнка, — худшее, что он серьёзен, нет, неправильный вариант ответа. Хуйня, переделывай. Этот мудак не отцепится, если убегу беременным, он не то, что из-под земли достанет, а из-под плитки выковыряет.       Всё стало слишком сложно. Выскальзываю ненадолго из объятий, чтобы скомкать голубое одеяло и прижать его. Возвращаюсь назад, рысь приятно удивлена, хотя пытается не подавать виду.       Не знаю, что за наполнитель в покрывале, но перебирать его в руках приятно. Становится спокойнее, когда сдавливаю часть вещи в комок. Закрадывается мысль, что у альфы есть совесть, он даёт помолчать, подумать. Интересно, смогу ли я откупиться ребёнком? Нет, пойдёт он нахуй, я сам справлюсь. Говорю честно:       — Я подумаю, — подобные вещи за один вечер не решаются. Нужно взвесить все «за» и «против». Желаемого ответа не добьюсь, увы. Придётся несколько раз думать самому. И это злит, начинаю задавать вопросы, которые вертятся на уме: — Тебе некого трахать? Симпатичную секретаршу, она у вас есть?       — Есть, — признаётся, говорит размеренно. Кто бы сомневался, что на частном предприятии горячая штучка у компа сидит.       — В чём тогда проблема? — удивлённо уточняю, до конца сминая под себя одеяло. У них женщина постоянно на виду, а ему мужчин подавай. Пидор что ли?       — Она замужем, ей пятьдесят семь, — как всегда спокойный и уверенный тон несёт информацию, что едва не вызывает смех. Хорошо, мысль о «горячей штучке» отходит на второй план.       — Ну, осчастливил бы старушку, если тебе нет разницы, меня зачем было трогать? — сквозь улыбку проговариваю глупую мысль. Только этот уникум мог на столь вакантную должность взять бабушку. Сомневаюсь, что найдётся ещё один извращенец, который захочет принять пожилого человека.       — Разница есть, — ответ достоин рыси, четко, лаконично, без лишних слов и объяснений.       Опираюсь на чужую грудь до конца, пиздец он плотный. Сминаю ткань, тереблю, держусь, хотя хочется нахамить. Разница ему есть. Спрашиваю отчаянно:       — Тебе не дают? — поворачиваю голову, зелёные глаза успокаивают одним своим видом. Тишина трётся о воздух, нагревается между нами, кажется, что ей более неловко. — Что? Попробуй объяснить.       — М… Помнишь ты рассказывал о жёлтом огне? — киваю, удивительно, что Сава помнит. — Представь, что ты видишь его в людях.       — Людях? — сбивает с толку, заставляет задуматься и уточнить мысль, пока она не убежала петь хиты восьмидесятых. — Подожди, то есть, мужчины или женщины не принципиально?       — Да, — информативно, голова заболит от переизбытка знаний.       — Беты, омеги, альфы? — не ожидал такого, не каждый день встречаю гомосексуала не от безысходности, но это ещё предстоит выяснить.       — Все кроме омег, — бархатистый голос оглашает то, что не могу переварить цельным куском, он прибавляет небольшую фразу, которую пропускаю мимо ушей: — Если не считать недавний инцидент.       — Тебе… Тебя омеги не возбуждают? — пусть я и сбит с толку, только подобная деталь не то, что многое объясняет, а почти всё.       — Этого я не говорил, — поправляет альфа, логично, если подсознательно среагировал, то исключено. Задел вопрос, оправдывается. — Времени не было на знакомство, ухаживание, с остальными проще.       — Не хотел? — стараюсь сдержать улыбку, больной мозоль найден, надо надавить.       — Работа, — поправляет Сава.       — Не хотел, понятно, — сдерживаю злорадство. Он пронюхал издевательство и решил не реагировать. Жаль.       Опускаю голову, одеяло, как и его владелец, — голубое. Спокойный мужчина, с виду, да, красивый, большой. Но кто на него посмотрел? Где эти нечувствительные к сигналам мозга люди, которые не заметили, что его лечить нужно? Необычных подбирает? Конечно, знакомый подход: «трахну, что поинтереснее, вдруг, найду, что понравится». Аппетит своеобразно разыгрался, хочу найти больные точки:       — Трансформеров трогал? — вижу лёгкое недопонимание, собираюсь развеять его максимальной гадкой фразой. — Это когда…       — Я понял, — неплохая реакция, по тону голоса понял, что дослушивать не стоит, поскольку пытаюсь его драконить. — Нет, трансгендеров не было. Важно, какие они, а не кто.       — Ебанутые, — хлебни яду, ублюдок. Обрюхатил, получи и распишись, я тебе не пальцы сломаю, так душу выковыряю, которую ты своими книжечками лечишь.       — Уникальные, раненые, оригинальные, — не сомневался, что он подберёт наиболее мягкие выражения, мало кто скажет: «да, потрахиваю отбитых наглухо, хобби у меня такое, на работе ловлю, по выходным ебу. А что? Я с детства кукарача».       — Со свистящим колпаком, — смывай с лица отраву, сейчас будет неприятная правда, которой пройдусь по ране. — Мозгоправ, ты должен лечить пациентов, а не ебать.       Сколько за ним не наблюдаю, за всё время эмоциональной реакции не было, небольшие искры, но ни одной полноценной. Этот стервец клал на всю мою агрессию хуй. Со спокойным голосом, он объясняет, словно ребёнку:       — Я не врач, — хорошее замечание.       — Конечно, будь ты врачом, пол дурки переёб, — хочется думать, что рысь готова задушить за мои выходки, ответ же говорит о противоположном.       — Половину? Спасибо на добром слове, — его это веселит. Он оглох или не слышит то, что ему говорят? Слабовато, ты меня не выведешь, максимум побурчу, но и здесь приятно не будет.       — Остальные персонал, — фыркает, знает, что доля правды в этом есть, самокритично.       — Меня не больные привлекают, — уточняет Сава.       — Черти? — предположение такие себе, только мыслей более не возникает. Пришло моё время подбирать синонимы. Вжимаюсь чуть сильнее в него, прохладно.       — У тебя классификация? — его интерес вызывает улыбку, повёлся.       — Конечно, перечислить? — мой энтузиазм альфу не впечатляет. Но и пробить толщу спокойствия не могу. Патовая ситуация.       — Не стоит, хочешь успокоительного? — непробиваемый тон, словно мы говорим о чём-то серьёзном. Предложение крайне заманчивое, отказаться не могу.       — Хочу, — сдаюсь, сегодня его не вывести, попробую завтра. Отодвигаюсь, он уходит не на несколько минут, а на десять или двадцать, слышно, что с кем-то говорит по телефону.       Ложусь поперёк кровати, сворачиваюсь, не выпускаю из объятий одеяло, оно пахнет ним, хотя здесь всё пропахлось, кроме подушки, на которой сплю. Отвлекаюсь, рассматриваю листья деревьев, которые колышутся за окном. Нихера не успокаивает, на улице дождь, но не слышно ни единого звука. Когда закончится ветер, стоит приоткрыть окно.       Тихие шаги, крадётся рысью, глыба, а ходит практически бесшумно. Он не останавливается в дверях, садится рядом, какое-то время молчит. Что у этого черта на уме?       — Пришлось уточнить какое успокоительное в твоём состоянии можно, — от напоминания я кривлюсь, не самая приятная новость.       — У тебя его много? Потому ты спокойный? — неужели загадка непробиваемости раскрыта, всего пару таблеток и даже самый отпетый мудак не достанет из скорлупы? Обидно, я старался.       — Нет, мама пьёт, когда начинаю пропадать на работе, — польщенно отвечает Сава, охрана, отмена, он просто говнюк.       Ползу гусеницей, ложусь к нему головой на колени. Складывая два плюс два начинаю рассуждать, звонок плюс рассказ о том, что пропадает на работе, возможно, он сваливает. Уточняю между делом:       — Уходишь? — ступор, видимо, мы обучались математике в разных местах.       — Нет, я работать без выходных больше не буду, — он вручает сразу одну таблетку, вырезал так, что видно название «Глицин». Вторую кладёт на тумбочку и объясняет. — Положи под язык и рассасывай.       — Угу, — киваю, меня давно одна таблетка не берёт. В лучшем случае надо две, может станет легче от факта приёма колёс. Остальное нельзя.       — Ты меня боишься? — этот вопрос его интересует? Подождёт. Кладу таблетку в рот, кусочек пластинки прячу в карман. Сладкая штука, нужно будет вторую сточить, он возвращается к вопросу. — Да или нет?       — Нет, — это точно не страх, а ёбанный ужас от всего, что ты делаешь и не делаешь. Худшее, что всё вроде нормально и могу принять ситуацию. Он меня в какой-то мере начинает понимать, дело в слитой информации. Хотелось бы поинтересоваться аккуратно, но спрашиваю. как могу: — Гад много растрепал?       — Поделился, — сука, ты Т9 подрабатываешь? Хули ты до формулировок доебаться решил? Внезапно, альфа решает вспомнить. — Почему ты не ходил в школу?       — Родители переживали, что я устрою теракт, а у тебя что? Ты точно ходил в школу, — в этих умозаключениях сомневаться не могу.       Сава думает, недолго и как-то слишком легко проговаривает:       — У меня ничего интересного, — от лёгкости ответа возникают подозрения, что всё не так, как может показаться.       — Дай угадаю, выше среднего достатка семья, частная школа, где в жопу учеников целуют? Нет? — его ухмылочка заставляет задуматься, она мимолётно проскользнула и пропала, рысь темнит, а это уже интересно. — Нет, что-то другое.       — В целом, ты прав, — старается говорить размеренно, сердцем чую, пиздит, что-то важное упускаю, киваю, чтобы он сказал чуть больше: — Школа при воспитательной колонии.       Нихуя себе, а мальчик срок отмотать умудрился и говорит, что ничего интересного. Или мне послышалось? Смотрю на эту спокойную рожу, да, плачет по нему тюрьма. Уточняю на всякий случай:       — Ты сидел по малолетке? — теперь понятно, почему у него чердак течёт. — А статья?       — Превышение самообороны, — Сава объясняет спокойно, его мимика могла бы показаться мрачной, если бы не знал с кем говорю. Пусть и не очевидно, но догадаться можно было.       — Хуя, как дело было? — то, что зеленоглазый просто не расскажет, молчит, думает. Подобными вещами мои знакомые гордятся, он нет, потому что чуть ближе к своему уму.       — Шёл с тренировки, меня по пьяни с кем-то перепутали, завязалась драка, — интересно, текст из суда рассказывает? Минимум эмоций, максимум фактов. — Первый умер в реанимации, второй выжил с телесными повреждениями средний тяжести.       И это многое объясняет, срывы на других, попытки вечной давки, привычка держать лицо, подчинять, сомневаюсь, что он был мужиком. Может, он там пробыл всего пол года? Если так, не должно было сильно повлиять. Додумывать не собираюсь, потому уточняю:       — Долго в тюрьме сиделось? — за самозащиту много не дают, тем не менее узнать хочется. Слышал многие истории про тюрьму, но всё же спрашиваю: — И как оно?       — Два года, окреп, — всё тот же спокойный голос, последнее слово даёт понять, где альфа научился так рычать.       — Паханом был? — в ответ он кивает, много рассказывать не планирует, время проведённое в заключении печально вспоминать даже, если там неплохо, да? С другой стороны, некоторые вещи в его поведении стали более понятны. — Вот откуда тюремная романтика, решеточки, шконочка из-под которой достаёшь альфу.       — Ты утрируешь, — что за предъявы? Конечно, я преувеличиваю, но наёбщик ты никудышный. Мог постараться, чтобы скрыть, а хотел? Ты оставляешь на поверхности доказательства.       Выдыхаю, агрессивно на него нападать не имеет смысла, даже словесно. У него непробиваемая стена стоит между услышанным и головой, нужно идти на диалог:       — Давай честно? Как долго ты планировал меня ебать?       — Давай, я не планировал, — отвечает быстро, практически не задумывается, диалог не получится. Один вопрос и твои доводы сыпятся, как песочный замок.       — Тебе показать, какие вещи делают, когда ты для них одноразовый? — я говорю серьёзно, Сава поджимает губы, потому что видел и тоже знает простую истину — альфы не щадят, когда думают, что это единственный шанс. Слово «пощада» придумана точно не ими.       — Почему ты приравниваешь моё поведение к остальным? Все люди разные, — на секунду выпадаю из реальности из-за подобных слов. Самообладание держится на месте.       Решаюсь демонстрировать то, о чём спрашивал. Приподнимаю футболку, не высоко, но уже достаточно, чтобы пальцами проходиться по разнообразным следам. На животе видны зеленоватые синяки от его людей, но мы говорим не об этом. Мне не нужно опускать взгляд, чтобы помнить, где шрамы. Местами там целые рубцы, которые ощущаются на ощупь. Белые полосы от царапин, следы укусов, ножа, и я касаюсь каждого, описываю кратко, без деталей:       — Эти шрамы мне оставили во время изнасилования, эти тоже, могу показать спину и колени. После того, как я в детстве работал за деньги, не осталось ни одного, — в каждой отметине есть история, мне искренне плевать, а остальным больно на это смотреть. Особенно тому, кто владеет вещицей, неприятно видеть подписи прошлых «собственников».       — Пока ты не успокоишься, — он сдаётся, отвечает, не потому что жалко, нет, потому что враньё теряет смысл. Рысь увлекается, показывает коготки, доказывает предположение тем, что мечтательно произносит: — Я их понимаю, увидеть тебя на коленях.       Стараюсь скрыть холодок по спине, который пошёл от его последних слов. Он бы сам хотел исполосовать тело. Понимает он их. Будь я альфой… Сука, он бы мою жизнь превратил в кошмар. Стоит впервые в жизни порадоваться, что я омега.       Как же ему плевать на методы, чтобы получить желаемое. Становится понятно, он хочет подчинения. И получает кайф, от которого отказываться не будет.       Ситуация сложилась так, что Сава прямо говорит: «Да, хотел тебя ебать до посинения, и что? Ты мне что-то можешь сделать?». Нужно отступать, в мозг приходит только, что я бы использовал, но точно не с ним. Хотя сейчас попробовать можно всё. Рука тянется к его подбородку, опускаю не сильно, а настойчиво, чтобы зелёные глаза заглянули в мои, игриво говорю:       — М, получил, — он растерян, его нагло вырвали из влажных извращённых мечтаний. — Я лежу у тебя на коленях.       Альфа молчит, протягивает свою руку и больно сжимает запястье, синяки на нём ещё не зажили. Кажется, я сделал что-то не то, становится больно от прикосновения, он прекращает контролировать силу, давит на ладонь большим пальцем, чтобы отпустил. И я слушаюсь, не могу понять, что делать. Ты же этого хотел, отъебись.       Саву клинит, его кончик языка скользит по указательному и среднему пальцу, медленно, щекотно и горячо. Теряю дар речи, пока он переходит к следующему, сжимает губами кожу, только зелёные глаза смотрят на меня, как хватка моментально спадает. Выдёргиваю руку, отскакиваю подальше, почти кричу:       — Блять, фу, — прижимаю одной рукой одеяло, словно голый. Успокаиваюсь, когда замечаю, что рысь растеряна, значит, что она в своём уме. — Нельзя.       Вытираю влажные пальцы о его шею, мутит от закидона. Какой пиздец в белобрысой голове помещается. Надеюсь, на сегодня представление закончено и больше подобной хуйни не повторится. Он спокойно спрашивает:       — Тебе противно? — какой внимательный, возьми конфетку с верхней полочки.       — Что противно? Извращения? Да, — очередная уёба с кинками. Тошно. Как вы все заебали со своими пристрастиями. А с виду нормальный человек, конечно, хер ты моржовый.       — Ты консервативен? — разговор про секс, пошёл бы ты со своими вопросами. Нет, ебите все, кто сможет прижать, желательно, пиздить не забывайте. Этого хочешь, животное, да?       — Пойду руки помою, — разговор откровенно бесит. Хватает терпения, чтобы уйти молча благодаря тому, что он так и не протянул свои лапы опять.       Отправляюсь на кухню, пытаюсь отмыть прикосновения моющим для посуды руки. Сука, он чуть не возбудился, когда речь шла о тюрьме, какой пиздец. И скольких он облизывал? Зря об этом подумал, перемываю руки снова.       Осматриваю кухню, в глаза бросается чай, который стоит на столе. Нихера себе, сахар тоже есть, не помню просил ли его. Разглядываю всё, он определённо ездил в магазин, даже мандарины притащил с яблоками. Но они меня не интересуют.       Подбираю с сушки чашку, кладу четыре ложки сахара и осматриваю пакетик, металлической скрепки не вижу и бросаю туда же, наливаю воды из-под крана и можно отправлять в микроволновку. Жду результат, постукиваю ногой о пол. У сигнала определённо есть свойство притягивать людей. Он приходит, как раз, когда добавляю холодную воду в чай. Сажусь за стол, перемешиваю остатки сахара, чтобы точно растворились. Вести диалог я точно не настроен, в отличие от рыси:       — Ты флиртовал, показалось, что могу… — к концу фразы он заминается, потому что звучит так себе. Аргументы недостаточные, чтобы лизать человека.       — Из хлебного мякиша бусы умеешь лепить? — припоминаю, поскольку диалог стух в прошлый раз, может и в этот раз прокатит. Беру горячую чашку, чтобы сделать первый глоток. Хлюпаю громко, вербально и невербально даю понять, что разговаривать не настроен. Скулы сводит от сладости.       — Понял, — нихуя ты не понял, для этого нужно мозгом пользоваться не костным, а головным. Сава опирается о стену напротив, смотрит ещё так уверенно, руки скрещены. — Мы можем не говорить об этом?       — А что такое? Совесть мучает? — давай, замолкай, дальше будет хуже.       — Да, мучает. А тебя нет? — когда отвечает, голос становится глубже, паузы, убедительно, актёрище, у нас кружок пиздаболов образовался? Я бы тебе похлопал, но руки о чашку грею.       — Ровно так же, как и тебя, ни капли, — ответ достоин вопроса. Пытаюсь выдохнуть, я не на шутку разнервничался. Ёбанный глицин, ты успокоить был должен.       — Смелое утверждение, — да тебе похуй. Уйму раз ты исправлял слова на более мягкие, а здесь что? Всё с тобой ясно. Альфа чувствует напряжение, но решается уточнить: — Скольких ты убил?       — Одного человека, — и я честен, поскольку, та бабушка была единственным человеком, она воспитала доброго сына. Жалко, что предателя.       — Утверждаешь, что Павел первый и последний? — он добивается ответа, информации даже с Гадиной мало? Эта мысль веселит. Предателя нашли, а свои ему до этого правду рассказать забыли.       Делаю ещё несколько глотков, чай почти приторный, горьковатый, но всё же приятный. Всё пытаюсь понять одну вещь:       — Какой Павел? — спрашиваю, не могу догадаться о ком рысь. В ответ смотрит он, словно я кошу под дурака, приходится напрячься, о каком убийстве мы оба можем знать. На обдумывание уходит время, вполне приличная пауза. — У Паяльника имя есть? С каких пор он человек?       — Хорошо, давай с фактической точки зрения, количество, — не отстанет, ясно.       — Пять, не больше семи, — пусть и не чёткий ответ, но мало ли, когда напился кого-то убил. Нельзя зарекаться. И смотрит осуждающе, в зеркало так смотри, мудень. Делаю очередной громкий глоток чая, чтобы он сдался.       — По разным данным, более двадцати человек, — устало говорит, видимо, наслушался уже о том, какой я псих и монстр.       — Тёска один есть, на пяток лет старше, — он не понимает, приподнимает бровь. А что непонятного? Не один Лука работает в организации. Приходится объяснять. — Сплетничали, перепутали.       — Хотелось бы тебе верить, — не могу уловить нотки в голосе, которые пытается продемонстрировать рысь. В целом, нихуя не понятно. Сколько не живи, а людей всех не поймёшь.       — Хочешь верить — верь, — заканчиваю диалог. Вырулить, после всего будет крайне трудно, потому можно расслабиться и не ждать разговоров.