Пусть она почувствует мою боль

Некоторые люди не понимают, к чему приводят их действия. Они причиняют другим боль и страдания, презревают моральные принципы ради сиюминутной выгоды. Но колесо судьбы не поворачивается в обратную сторону – всегда будет ответ. И в зависимости от боли он может быть разным. Разве та, что причинила мне боль, что присвоила тяжелейший труд, подозревала во мне мстителя? Сомневаюсь. Она уже забыла обо мне, ведь всё ценное – кроме моей семьи – она уже отобрала. Но я помню. А она всё ещё ходит одна по вечерам. Думает, что успеет добежать до подъезда через тёмные дворы. Я не готовилась заранее, но всегда знала – хоть в одном из них будут сломаны фонари. Их не чинят годами, и люди привыкают к чувству ложной безопасности. Ей не нужно знать, что произойдёт. Один удар по голове да тряпка с хлороформом – я взяла самую грязную из тех, что нашла на ближайшей мусорке – и она корчится на земле, медленно затихая. В нашем городе сохранились бомбоубежища ещё с военных лет. За ними никто не следит, многие забиты бытовым мусором, но, если постараться, можно проложить путь к старым комнатам. Когда-то люди здесь спасались от смерти, но сегодня Смерть будет мстить за саму себя. Я собрала много инструментов – медицинских, столярных, даже несколько бутылочек серной кислоты – надеюсь, тем, у кого я их стащила, это не принесёт проблем, ведь на их месте я оставила осколки и пятно серной кислоты. Да, я боюсь, что меня найдут. Боюсь, что она решит потешить своё самолюбие, выставив себя жертвой. Но она лишь воровка, которая присвоила весь мой труд. Она никогда не выйдет из моего бомбоубежища, чтобы нанести мне ещё больше вреда. Я хотела бы растянуть её на залитом светом подиуме, чтобы видеть её мучения во всех деталях, но сейчас у меня есть лишь старая санитарная койка. Не знаю, кто её принёс сюда, но искренне желаю ему добра. Мне удалось найти большое зеркало, покрытое птичьими следами и пылью. Пока она не пришла в себя, я креплю его над койкой. Пусть видит всё, что с ней происходит, что происходит с её телом. Её саму я привязала к койке верёвками в несколько слоёв. Это больнее, чем ремнями, но достаточно безопасно, чтобы я успела сделать всё, что хочу. Уже скоро она придёт в себя и поймёт – не надо причинять боль тем, кто сильнее тебя. Даже если поначалу так не кажется. Мало ли, в каком неуверенном очкарике спрятан маньяк? Я не маньяк в общепринятом плане. Сегодня произойдёт моё единственное убийство (одно из двух, если я найду её сбежавшую подружку, которая организовала мою травлю). Раньше я считала, что человеческая жизнь ценнее любых действий. Её не вправе отнять даже не, кто её дал – кровные родители. Но такие твари не должны существовать. Они не имеют права очернять мир своим существованием. Она просыпается. Ещё до того, как она поймёт, где находится, я вытаскиваю её язык плоскогубцами и сильно сжимаю. Ведь первой была ложь. Ложь – она делала вид, что хорошо ко мне относится, выглядела доброй, когда я делилась своими достижениями. Не рассказывала о них, а вписывала её в свои дипломы и грамоты. У меня была такая возможность, и, если честно, я не могла представить варианта, чтобы кто-то присвоил себе чужой труд. Я приложила много усилий, жертвовала своим здоровьем, а она, не задумавшись ни на секунду, присвоила это себе. Мне было очень больно в этот момент. Я тяну её язык на себя и, когда она окончательно приходит в себя, делаю несколько надрезов лезвием. Кровь мелкими каплями выливается наружу, стекает по её подбородку на шею и грязную койку. Она пытается мычать, наверное, хочет позвать на помощь. Но кто ей поможет? Над нами несколько этажей бомбоубежища, а выше пустой двор, где бегают лишь брехливые бродячие собаки. Никто не услышит её. Здесь только я. Если сделать надрезы глубже, то поток крови усиливается. Логично. Мне нравится мысль, что больше она не сможет сказать ни слова лжи. Последняя её ложь – лишь мычание. Постепенно надрезы подходят всё ближе к горлу. Я не хочу, чтобы она захлебнулась раньше времени. Пусть прочувствует всю мою боль. Когда поток крови уже не останавливается, я одним ударом срезаю язык почти под корень. Второй удар оставляет на плоскогубцах окровавленный обрубок. Я поворачиваю её голову набок, чтобы кровь выливалась наружу. Пусть мычит. Лгать она больше не сможет. Вторым было пренебрежение. Она прекрасно знала, сколько труда я вложила в то общество. Но нет. Когда спросили, кто хочет быть главным, она вылезла первой. Она ничего не сказала мне, не вспомнила о честности. Она схватила обеими руками то, что должно было принадлежать мне, да так и не выпустила. Интересно, её руки настолько же гнилые, как её душа? Она привязана за запястья. Я срезаю с неё рукава куртки и тёплого свитера. Жаль, конечно, портить вещи – кто-то ведь трудился ради их создания – но приходится чем-то жертвовать, чтобы добраться до её кожи. Бюстгальтер ей не нужен. Пусть чувствует, какого находиться в опасности без шанса себя чем-то защитить, прикрыть свою боль и стыд. Чтобы она не умерла от болевого шока слишком рано, нужно обезболивающее. У меня его много. Наркотиков, правда, нет. Они слишком хорошо затуманивают разум. Зато есть много веществ, которые мне дали в аптеке, когда я попросила что-то, чтобы сняло боль на месте укуса собаки – они сначала советовали идти за прививкой от бешенства, но я всегда говорила, что её уже сделали. И продавцы давали мне разное обезболивающее – то, что можно колоть или мазать. Один укол, и она не заметит мой нож. Я надрезаю кожу так, чтобы отделить её от костей и мышц. Не думала, что разделка недорогой курицы так мне пригодится. Но курица не мешает её резать, истекая кровью. Я протираю её той же тряпкой, на которую наливала хлороформ. Внутри видны трубочки сосудов. Говорят, если их завязать, кровь из человека вытекать не будет, можно оставить культю, а человек ещё будет жить. Нелюдь тоже. Медленно я отрезаю её мышцы и бросаю на пол. Сосуды пока не трогаю. Пусть вместо здоровых рук она видит в зеркале кости, обтянутые кожей, которыми не может даже пошевелить. Я запасливая, у меня есть даже леска. Когда я дохожу до плеча, то все сосуды перевязываю леской с бантиком. Так крепче. Она мычит и постоянно оглядывается. Бессмысленно. Я отрежу все сосуды и перейду к коже. Думаю, надо бы добавить обезболивания туда, где ещё течёт кровь. Пусть тело подольше не понимает, что с ним происходит. Кости – это основа, я хотела спилить их, чтобы она осознавала – её лживые ручонки превращаются в пыль лишь по моему желанию. Но строительной пилкой очень тяжело работать. Лучше потратить часть серной кислоты. Я бросаю её руки на койку и немного отхожу – не хочу, чтобы на меня попала хоть капля. Кости, остатки кожи и мышц превращаются в некрасивую бурую жижу, которая стекает по койке на пол. Даже если она прожжёт пол, ниже ничего нет, просто уйдёт в землю. Я не хочу прикасаться остаткам её рук, поэтому сбрасываю ошмётки на пол куском железного лома, найденного здесь же. А если использовать его? Третьим была трусость. Когда она поняла, что я не откажусь от своих трудов, она стала прятаться. Перестала появляться на моих глазах – только рядом с более сильными, которые могли её защитить. Она собрала вокруг себя стайку таких же гиен, которые поддерживали и защищали её. Мне сказали «Мы защитим тебя». Сказал человек, которому я тогда верила. Но меня не защитили. Меня бросили одну сражаться за правду. Но историю пишут победители. Теперь она – защищалась от злобной и обидчивой девицы, а я – та, что решила отобрать чужую должность. Посмотрим, как ты спрячешься за ними, если не сможешь даже доползти. Я несколько раз ударяю по её ногам ломом. Не слишком опрятно, зато она пытается кричать, разбрызгивая по сторонам капли крови. Впервые слышу от неё хоть что-то искреннее. Но переломы могут замутнить её сознание. Она должна понимать, где находится и кто рядом с ней. Я делаю несколько уколов обезболивающего, и она замолкает. Наверное, ей кажется, что это передышка от боли. Но нет. Я бью её по ногам так сильно, как только могу. Я хочу раздробить ей каждую косточку на множество частей. Чтобы никто и никогда не собрал этот кровавый пазл в одно целое. Её брюки уже промокли от крови. Кажется, в некоторых местах я разорвала ей кожу. Но это неважно. Зачем мёртвым носить штаны? Интересно, а что у неё внутри? Кровавая тряпка уже улетела в угол к остаткам её рук. Раздробленные ноги сложно раздвинуть, поэтому я отвязываю их и с усилием развожу. Есть ли в ней хоть что-то человеческое? Хотя бы половые органы. Не уверена, что они так и должны выглядеть. Некрасивые, какие-то смятые. Она пытается уползти от меня, когда я хочу рассмотреть это место повнимательнее. Гадость. Самое разумное – уничтожить это уродство. Я отодвигаю край одной из складок ломом и понемногу вливаю внутрь серную кислоту. Она пытается отодвинуться от меня, уползти по старой драной койке, тянет шею, чтобы понять, что я делаю. Пусть знает. Я потихоньку поливаю кислотой её ноги и показываю ей ту слизь, в которую они превращаются. Теперь она больше соответствует своей гнилой душонке. В один момент ноги заканчиваются. Мне понравилось смотреть, как она гниёт заживо. Но самое главное ещё впереди. Последним было предательство. Она предала доброго человека, каким я была раньше. Предала человечность и честность. Пусть её сердце станет таким же чёрным, как все её деяния. Я выливаю на грудную клетку побольше обезболивающего геля и размазываю его всё той же тряпкой. Потом делаю несколько уколов в разные места. Она ещё моргает, но кричать уже не пытается. Думаю, сколько обезболивание на плечах и бёдрах перестанет действовать. У меня есть совсем немного времени. Я отрезаю её грудь и бросаю в угол. Не хочу ещё и на неё тратить кислоту. Рёбра я перепиливаю ножовкой. В этот раз я не пытаюсь раскрошить их, только выломать, чтобы получить доступ к сердцу. Если тянуть не очень сильно, его можно медленно приподнять над рёбрами. Я хватаю её за волосы и тяну на себя, чтобы она видела, что происходит. Чтобы понимала, к чему привело её предательство. Сердце я кладу на лом, положенный поперёк её тела, и медленно, по капле лью на него кислоту. Мозг будет жить ещё минуту или чуть больше. По её глазам я вижу, что до неё наконец доходит. Она понимает, что её сердце мертво. Теперь оно действительно стало таким, каким было всегда. Мёртвым куском бурой слизи. Она хрипит – видимо, кислота начала разъедать лёгкие. Через несколько секунд её глаза мутнеют. Всё кончено. Я бью её несколько раз ломом в живот. Не хочу копаться в её кишках – там нет ничего интересного, а пытать её больше не имеет смысла. Лучше залить кислотой и свалить кучей в углу. Сюда не спускались уже пару десятилетий даже скучающие подростки. Вряд ли кто-то решится зайти из простого любопытства. За это время её остатки уже будут неотличимы от остальной ветоши. Костей там не осталось, да и одежду не опознать. Осталось лишь разбить сверху грязное зеркало и ссыпать осколки от обезболивающих и серной кислоты. Я вылезаю из бомбоубежища. На улице начинает рассветать. Редкие птицы поют о своих птичьих делах, а деревья шелестят голыми ветвями с остатками листьев. Давно я не чувствовала, как легко дует прохладный ветер. Очень давно я не замечала что-то кроме своей боли. Но теперь боль начала утихать, и я могу жить дальше. Я как следует вымоюсь, постираю свою одежду, лягу спать без таблеток. И мне больше никогда не будут сниться кошмары. О мёртвых либо хорошо, либо ничего. Позвольте мне промолчать.