Карниец

Празднование Дня демонов, или Зимнего солнцеворота, как называли этот праздник гальцы, начиналось с утра. Митрея, незнакомого с традициями и оттого растерянного, закружила дворцовая суета: все шумело, пело, мелькало, сияло разноцветьем нарядов и украшений. В тронном зале были накрыты столы для пиршества, которое не прекращалось с рассвета и до вечера, — сменялись блюда, объевшиеся или перепившие гости отваливались от столов, уступая место другим, и даже слугам, обслуживающим пир, было позволено отложить ненадолго подносы и раз в год разделить пищу с императором. Митрей не заметил, покидал ли Его Величество пир в течение дня, но сам подходил к столу столько раз, что сбился со счету, а в желудке, перемешавшись, тяжелым теплым комом улеглись перепелки, свинина с кровью, запеченные на углях спаржа и картофель, креветки, незнакомое блюдо из завернутого в вареное тесто рыбного фарша — странного вкуса, но попробовать эти забавные кулечки с оборками стоило. А также пирожные десятка сортов и свежие фрукты и овощи из-за моря — искристо-сочные апельсины, сладкие гранаты, чуть мятые, но все же вкусные томаты. Он не увидел карнийских мандаринов и знаменитого на весь мир винограда, и сердце кольнуло. Карнийское вино еще хранилось в императорских погребах, и в тот день оно лилось рекой, но когда-то и она иссякнет, если островитяне не возьмутся за ум. Не сменят оружие на лопаты, что были куда уместнее в крестьянских руках, жажду войны и разрушения — на мир. Отвлекшись на печальные мысли, Митрей не услышал слугу, пока тот не осмелился прикоснуться к плечу. — Ваше Высочество, всех просят пройти на балконы или во двор для наблюдения за праздничными залпами. Люди поднимались с мест и шумным, смеющимся ручьем вытекали через открытую настежь дверь на длинную галерею вдоль дворцовой стены. Императора уже не было в зале. Митрей вскочил и устремился за толпой, протискиваясь между придворными. По статусу ему полагалось всегда быть подле дядюшки, но Митрей никогда за ним не поспевал, будто сама судьба оттесняла его от императора, показывая: Митрей не сын ему, он сын неугодного брата и полукровка к тому же. А вот принцы уже стояли рядом с отцом: Арно прижался и покорно обмяк под его ладонью на плече, Никард вытянулся, уперся кончиками пальцев в парапет галереи и смотрел в синее, подсвеченное гаснущим закатом небо. Митрей, выглядывая из-за спин, залюбовался на его острый кадык на сильной шее, на волевой подбородок и гордый профиль истинного Галиарида — с ровным прямым носом, а не дурацкой горбинкой, что досталась Митрею от карнийского деда. Пусть и едва заметная, она портила настроение, как и золотистый тон кожи, и светлые веснушки на скулах — непрошеные поцелуи южного солнца. Никард почувствовал взгляд и обернулся. Он улыбнулся уголками губ, являя ямочки, и поманил пальцами. Митрей поспешил и встал рядом за мгновение до залпа. Отец однажды устроил на День демонов салют — по старой галнейской традиции. Митрей был совсем мал, но хорошо запомнил запах пороха и истошный крик испуганной Олинии, утопленный в нянькиной юбке. И распустившийся на небе цветок из искр. Это было страшно и прекрасно одновременно. Но фейерверк вызвал столь яростное неприятие у местной знати и простолюдинов, до ужаса страшащихся привлечь внимание пробуждающихся в ночь солнцестояния демонов, что даже своенравный принц Хартур предпочел пойти народу навстречу, и больше в Атраке салютов не было. Грянул залп, Митрей невольно вздрогнул и схватился за мраморный парапет, приподнявшись на носках и вытянув шею. Он так засмотрелся на фейерверк, что не сразу заметил, что на его ладонь легла рука Никарда. — Не боишься? — прошептал тот, склонившись, и рассмеялся. — Конечно, нет! — Митрей затряс головой. Он все же не пятилетняя девочка, хотя, признаться честно, сердце ухало при каждом залпе, но потрясающее зрелище стоило того. Салют продолжался так долго, что одетый в легкий дворцовый наряд Митрей стал замерзать — плечи то и дело встряхивало, нос предательски захлюпал. Случайно ли, но стоило об этом подумать, к боку прижался Никко, и тепло его тела проникло через парчу камзола, а спустя миг он опустил Митрею на спину горячую руку, в точности повторив позу императора, обнявшего Арно. Что ж, Никард был старшим родственником, и потому отеческая ласка от него была естественна. Митрей подался ближе, чтобы согреться, и Никко обхватил его плечи и легко провел пальцем по щеке, снимая упавшую снежинку. Когда салют завершился, придворные освободили проход Его Величеству, и принцы, включая Митрея, следом за ним покинули галерею. Они спустились в сад и направились к жилому крылу дворца по улице. Все были взбудоражены, возбуждение бурлило в крови. Даже император, обычно хмурый, улыбался, оглядываясь на детей, а когда Арно крикнул: «Митто, вот тебе подарочек!» — и внезапно бросил в Митрея снежком, император засмеялся и тоже швырнул снег, попав сыну в волосы. — Ну хватит! — перестав смеяться, он остановил расшалившегося Арно жестом и добродушно сказал: — Возвращайтесь в свои покои, — император перевел взгляд с младшего принца на Митрея. — Уже поздно. Спать. И быстрым шагом направился во дворец, не оглядываясь, — знал, что его приказ никто не осмелится нарушить. Арнард повесил голову и побрел следом, Митрей тоже пошел за ним, невольно обернувшись на замешкавшего Никко. Тот едва заметно пожал плечами, дескать, что поделать, а когда Арнард скрылся в ярко освещенном вестибюле, догнал Митрея и шепнул, обдавая горячим дыханием с легким винным ароматом: — Не засыпай пока. И поспешно ушел в другую сторону, пересекая синий от истоптанного снега сад. Митрей в замешательстве помялся у ступеней, бросил взгляд на гвардейца, все еще державшего открытыми двери, встряхнул головой и поторопился войти. Оставшись в покоях, он никак не мог справиться с волнением, и даже если бы Никард не сказал ту интригующую фразу, Митрей все равно не смог бы заснуть. Он бродил из угла в угол, подходил к окну и смотрел на небо, светлое от праздничных лампад, вспыхнувших не только во дворце, но и по всему Галиарду. Как долго они будут гореть? Всю ночь? Разве такому свету, собранному в единое зарево из тысяч светильников и заставившему биться в унисон в общей радости тысячи сердец: дворян, купцов, слуг, ремесленников, принцев, — разве ему не под силу прогнать любых демонов? Вот что нужно было делать на Карне, а не запирать ставни, делая долгую ночь еще страшнее. Митрей обернулся на стук в дверь, когда воодушевленная улыбка еще не остыла на его лице, и встретил ею беззвучно скользнувшего в темные покои Эмирица. — Ваше Высочество, — слуга поклонился и, следуя молчаливому кивку, зажег свечу. — Вас приглашают посетить праздничную встречу. Я помогу одеться. То, с какой готовностью он прошел в гардеробную и зашуршал одеждой, не дожидаясь согласия Митрея, явно свидетельствовало, что выбора у того не было. Что еще за праздничная встреча? Император четко дал понять, что празднование окончено и всем при дворе пора разбрестись по кроватям. Исключая стражу и дежурных слуг, конечно. Шатнер, как видно было по его заспанному лицу, дежурить не собирался, однако кто-то поднял его, приказав работать. Митрей вошел в гардеробную и невольно вскинул брови, увидев на руках слуги один из лучших нарядов, пошитых для него в Галиарде. Он покорно переоделся в тонкую сорочку с кружевными манжетами — гладкий шелк неприятно облепил несвежее после обильного пира и вина тело. Следом на плечи опустился парчовый дублет с буфами густого красного цвета, досадно напоминавшего о знамени Карна. Но Никард сказал, что этот оттенок подходит смуглому тону кожи и глубокому серому цвету глаз Митрея, и тот полюбил дублет. Слуга, сосредоточенно морщась, взмахнул несколько раз щеткой, поправляя его волосы надо лбом, и улыбнулся удовлетворенно. «Я как кукла», — кольнуло где-то в глубине. Даже слуга смотрел на Митрея как на красивую болванку под дублеты. И только Никард видел его душу. Наряд завершала отделанная мехом куницы бархатная накидка. Митрей задумчиво теребил ее шелковистый ворс, следуя за деловитым Шатнером по переходам дворца, размышляя, зачем тот надел господину теплую одежду, — неужто они должны уйти со двора? К счастью, его тревожные ожидания не оправдались: слуга провел через западное крыло, затем, подав неясный знак стражникам, вышел в отпертую ими боковую дверь. Путь через заснеженный склон пологого дворцового холма вывел почти к самой отдаленной юго-западной стене, отделявшей дворец от моря, о чем сразу напомнил колкий ветер, сквозящий через бойницы. Митрей плохо знал эту часть дворцового комплекса. Тот был поистине огромен: кроме основного здания дворца в виде незамкнутого квадрата, перед фасадом которого располагался строгий парк с центральной улицей, ведущей от ворот к дворцу, а с заднего входа — внутренний сад, выходящий к оружейным, турнирной и тренировочной площадям. Там же, позади дворца, находились министерские здания, дома для знати и членов императорской фамилии, склады, казармы внутреннего гарнизона и другие постройки, назначения которых Митрей не успел разузнать. Они остановились у вытянутого здания, построенного в старинном стиле из серого неотесанного с фасада камня, с башенками по четырем углам. Одна из них, самая выдающаяся, поднималась над юго-восточной стеной так высоко, что, казалось, цепляла рваное облако, подсвеченное рыжим отблеском праздничной иллюминации. Митрей задрал голову, захваченный мыслью, какой, должно быть, головокружительный вид открывается с башенки на море и на скорый рассвет. А может, с нее были видны даже очертания обрывистых берегов Карна на юге, темных в страшную Демонскую ночь. — Прошу, Ваше Высочество! Шатнер сам толкнул распашную дверь здания, не постучав увесистым кольцом на ручке и не дождавшись появления стражи. Охрана оказалась внутри — один гвардеец, вооруженный алебардой, кратко кивнул слуге, и тот провел Митрея по темной лестнице, ведущей наверх. Там слышались музыка, смутно знакомая песня, исполняемая тонким девичьим голосом, гомон и смех. Сердце взволнованно заколотилось, когда стражник, ожидавший наверху, распахнул дверь в большую залу, занимавшую, казалось, весь полуэтаж загадочного здания. Свет брызнул в глаза — сколько свечей потребовалось зажечь, чтобы осветить залу столь ярко? И как же расточительно это должно быть! Отец любил ночные пиршества, и иногда Митрей и Олиния, пренебрегая строжайшим запретом совать носы в его жизнь, сбегали из своих покоев и подсматривали с балкона над залом для приемов. И были разочарованы — внизу царила такая тьма, что невозможно было разглядеть людей, шумно переговаривающихся, смеющихся и бьющих кубками в свете всего нескольких подсвечников в центре стола. Зала, что сейчас открылась перед Митреем, была освещена огромной бронзовой люстрой, сверкавшей золочением на тысяче подвесок, свисающих с каждой чашечки под свечу, и он мог разглядеть каждого гостя в подробностях: здесь была едва ли не половина придворных с праздничного пира императора — разодетых, веселых, взбудораженных. Вот только самого Его Величества здесь не было — у бала был другой хозяин. Никард в небрежно распахнутом золотистом дублете сидел на самом дальнем из расставленных вдоль трех стен столов, закинув ногу в сапоге на колено. Одной рукой он опирался на столешницу, раздвинув блюда, другой держал золотой кубок, задумчиво касаясь им виска. Увидев Митрея, он оживился, отставил кубок и соскочил со стола, раскидав сложенные горкой на блюде яблоки, и те покатились по полу, привлекая внимание не только лакеев вокруг столов, но и всех в зале. Голоса смолкли, и музыканты прекратили играть. Никард взмахнул им, и те продолжили, сменив мелодию на более протяжную. — Митрей! — воскликнул он громче музыки и развел руки. Все обернулись, повинуясь радостной улыбке принца. Митрей сжался под прицелом десятков любопытных взглядов, но заставил себя растянуть губы, когда Никард, приблизившись, подал ему руку и повел к дальнему столу. Придворные отвешивали поклоны, дамы приседали в реверансе, приветствуя Митрея, а оставшись за его спиной, переходили на возбужденный шепот. Гремучая смесь смущения, тревоги, радости и предвкушения застучала в висках, и Митрей невольно сжал пальцы Никарда, тотчас испугавшись, но тот ответил таким теплым взглядом, что окончательно развеял страх. Впервые после празднования своего шестнадцатилетия, что на Карне считалось совершеннолетием, Митрей оказался в центре праздника. В тот день рождения он разделил внимание с Олинией, а теперь — с Никардом? Однако увидев, с каким восторгом принц окидывает его взглядом, Митрей почувствовал себя здесь самым важным. — Присядь! — Никард указал на тяжелый стул с золочением, достойный стоять на пиру в тронном зале, и тотчас его отодвинул вышколенный лакей. Митрей сел, невольно ища глазами собственного слугу, которого потерял из вида. Он заметил Эмирица много позже, когда, неохотно перекусив фруктами, — обильное пиршество у императора давало о себе знать, и, казалось, Митрей не проголодается еще неделю, — покорился Никарду, который вытянул его в середину зала. Кружась и подхватывая с подноса пробегавших лакеев хрустальные бокалы, — свой драгоценный кубок он опорожнил залпом и где-то бросил, — Никард обошел весь зал, обмениваясь шутками и любезностями с придворными, принимая от них поцелуи в пальцы, в тот вечер показавшиеся Митрею слишком чувственными для церемонных приветствий. Не без гордости Никард представлял кузена, и так всем, должно быть, известного, но не настолько близко. Теперь же Митрей ощутил, что обретает, наконец, настоящих знакомых, а может, даже друзей — общество, которого ему так остро не хватало в Галиарде. Сладкое карнийское вино жаром растекалось по внутренностям, кружило голову и приукрашало и без того чудесные мгновения, возводя удовольствие в какую-то неземную степень. Сердце трепетало, Митрей смеялся, едва удерживаясь от желания обнять весь мир, каждого, к кому подвел Никко в этот вечер. Добрались они и до Шатнера, скромно оставшегося у дверей. В Галиарде личные слуги, по имперской традиции, набирались из дворянства. Знати не считалось зазорным прислуживать членам высших родов — напротив, почетно. Статус слуги не лишал их права присутствовать на приемах и пирах и веселиться с остальными — с позволения господина, разумеется. Должно быть, барон Эмириц ждал разрешения от Митрея, но тот не успел и рта открыть, как Никард подался к слуге и, неожиданно схватив за подбородок, притянул его лицо ближе и приказал: — Пей, Шатнер, пей, веселись! — он отпустил слугу и сунул ему в руки свой недопитый бокал. Неизвестно, что происходило на ночных пирах наместника на Карне, — в детстве все так и осталось для Митрея под покровом мрака, — но на празднике Никарда вино изрядно развязало гостей. К тому моменту, как принц легко, но настойчиво повел едва держащегося на ногах Митрея к выходу, кавалеры уже беззастенчиво целовали дам под их заливистый пьяный хохот и запускали пальцы под корсеты. Митрей в последний раз посмотрел на них за спину Никарда, стараясь собрать плывущий взгляд, и покорно упал головой на его плечо, проваливаясь в хмельную дрему. Он встрепенулся уже на улице, когда мороз ущипнул разгоряченное лицо. Небо было темным, сады и скверы дворца тоже погрузились во тьму — лампадки, разгонявшие демонов, все же погасли, не дотянув до конца долгой ночи. Опьяневшего с непривычки Митрея поддерживали двое: Никард и Шатнер — однако на этаже, где располагались его покои, Никард отослал слугу, и в комнату они вошли вдвоем. Пытаясь справиться с головокружением, Митрей вцепился в край кровати, куда был бережно усажен. — Я много выпил, не стоило, наверное, — доверительно посетовал он. — Не стоило, — подтвердил Никард. — Ты юный и маленький. — Он вынырнул из тени за балдахином и коснулся вытянутыми пальцами согнутого плеча Митрея. «Маленький», — голос Никко прозвучал вкрадчиво и совсем без насмешки. Маленький, да, — Митрей был ниже его на голову. Но он ведь еще вытянется! Так утверждала нянька, ведь все Галиариды рослые, да и брат матери Эгмар был высоким. «У тебя еще лет пять в запасе, не расстраивайся, Митто, — говорила она, глядя, как он сравнивает себя с прошлогодними зарубками о росте. — А вот Олинии пора бы и остановиться, а то вымахает, как отец!» Нянька смеялась, Олиния, едва отстающая от брата, злилась и сжимала кулаки. Не вымахала сестрица, так и осталась навсегда ребенком… Ком пьяных слез встал в горле, Митрей невольно всхлипнул и утер нос рукой. — Эй, ты что, Митто? — Никард говорил так ласково, что сердцу впору было остановиться от щемящей нежности. Он присел рядом, склонился и провел большим пальцем по скуле Митрея, словно вытирая невыплаканную слезу. Тот встряхнул головой, прогоняя печаль, и засмотрелся в темные при свете единственной свечи глаза кузена. — Давай ложиться спать, — тихо сказал Никко, — сегодня был долгий день. — Но прекрасный, — прошептал Митрей искренне. Никко поднял его под руку и помог снять дублет. — Да, — ответил таким же шепотом и вдруг поцеловал в щеку. — Как и ты. — Мне так хорошо с тобой, — продолжал ласкать Никард словами, уже улегшись рядом с Митреем поверх шелкового покрывала. — Ты мой самый близкий друг. Никко перевернулся на живот и приподнялся на локтях. Его лицо оказалось прямо напротив глаз Митрея так близко, что тот с трудом мог видеть его целиком и потому задержал взгляд на одних только широких зрачках с пляшущими бликами от огонька свечи. — Ты для меня тоже, — выдохнул он. — Ты мой самый лучший брат! — Никард опустился еще, почти коснувшись нос к носу. — Хотя ты мой кузен, Митто, мне хочется звать тебя братом — такая близость между нами! Он положил ладонь на грудь Митрея — там, где сердце. И оно заколотилось, ответило — ведь чувствовало то же! — Я так люблю тебя, брат, — Никко дотронулся губами уха, его разгоряченное дыхание скользнуло по шее, запуская дрожь. — Хочу радовать тебя, делать тебе приятное. Митрей совсем растаял, растекся под его руками и будто через теплый туман ощущал влажные поцелуи. Часто дыша, Никард покрыл ими лицо, и шею, и ключицу под распахнутой сорочкой. — Любимый брат мой, прекрасный брат, — шептал он рвано, задыхаясь от волнения. Должна ли братская любовь быть так крепка? — мелькнула мысль, но, не успев обжечь, погасла, утонула в пьяной неге. Дыхание Митрея сбилось, он невольно подавался грудью, будто стремясь теснее прижаться к ласкающим губам и торопливым пальцам. Вдруг они скользнули под сорочку и невзначай коснулись соска. Митрея словно пробило молнией, он выгнулся, покрывшись мурашками, а спустя миг Никард запустил руку под распущенный шнурок портков. — Никко! — судорожно вздохнул Митрей, очнувшись, когда рука кузена обхватила его член. — Я сделаю тебе приятно, милый брат, — шепнул тот в ухо. — Не бойся, я лишь потрогаю тебя осторожно. Он сдвинул кожицу, влажно покрутив пальцем по месту столь чувствительному, что Митрей перестал дышать. Приятно? Так приятно, что невозможно было удержаться и не застонать. Но разве должен брат касаться места, которое даже самому Митрею запретила трогать нянька, напугав речным духом, что выпрыгнет из ванны и откусит член под корень, узнав о рукоблудии? Он бы хотел попросить Никко остановиться, но было так приятно, что в горле пересохло, а рука, коснувшись плеча кузена, бессильно соскользнула. — Мой славный! — откликнулся Никард, приподняв голову. — Любимый брат! Митрей взглянул в его расширенные глаза и подавил неуместные сомнения. Он откинулся на кровать, не в силах сопротивляться похоти, и позволил Никко довести себя до пика, выпуская демона, до того прятавшегося в его сверкающих зрачках.