Карниец

— Ты плеснул на меня, Митто! — Олиния улыбнулась и тонкой рукой стряхнула капли с лица. Ее смех переливчатым звоном летел над морем и тонул в горячей дымке. Как жарко было в тот день! Можно было полюбить Карн всем сердцем: бирюзовую гладь до горизонта, аромат цветущих лугов, красно-желтую осень, — но летний зной отвратит любого. Только карниец мог выносить жару и ослепительное солнце, выжигающее остров половину года. Митрей был таким — карнийцем по матери. Он родился здесь и прожил шестнадцать лет, о чем свидетельствовал легкий тон загара, никогда не сходящий с его лица. Вот только Митрею не нравилось это: не нравилось солнце, не нравилась собственная кожа, поцелованная его золотистым светом. Не нравился дикий Карн. — Прикрой лицо, Олиния, иначе потемнеешь! Митрей засмотрелся, как свет, проникая через полы соломенной шляпы, ложился на щеки сестры каплями бликов, и вновь неловко разбрызнул воду веслом под ее хохот. Надоело! Он бросил весло и вскочил на ноги, раскачав лодку. — Куирро, греби немедленно! — раздраженный голос пошел вверх. Забавно было наблюдать, как пожилой слуга перегибается через борт, вылавливая уплывшее по бирюзовым волнам весло. Митрей сел рядом с Олинией на подушку и запустил пальцы в ее мешочек с засахаренными фруктами. — Ну хватит, Митто, — она шутливо оттолкнула, поморщив носик. — У тебя есть свое! Олиния была сладкоежка, как и Митрей. Они были всем похожи — близнецы. Темно-каштановые волосы вились и шелком падали на плечи сестры, на высоких скулах лежала косая тень от длинных ресниц. Серые глаза в форме миндаля, пухлый яркий рот — она была красива. Как и Митрей. Он достал из мешочка цукат и недовольно скривился, вытащив ненавистный инжир. Выбросил за борт и брезгливо встряхнул липкими от сиропа пальцами. И замер с растопыренной ладонью, глядя вдаль. — Что это? Куирро, посмотри! Над городом, что прятался за можжевеловой рощей на обрыве, вился черный дым, десятком струй сплетаясь в одну зависшую над Атракой тучу. — Пожар! — вскрикнула Олиния. — В Атраке что-то горит? Она заерзала на подушке, вытаращив глаза. Три гвардейца, отправленные отцом для охраны, обеспокоенно схватились за рукояти мечей. Митрей понимал почему. Насколько хватало глаз он видел над островом дым пожарищ — в предместьях столицы, вдоль дорог. Старик Куирро налег на весла, помогая двум гребцам на корме. Лодка сорвалась и, оставляя пенный след, помчала к берегу. Нянька металась от борта к борту и воздевала руки, молясь своим деревенским божкам. Когда подплыли ближе, по многолюдной суете и крикам на обрывистом берегу стало очевидно: это не молния посреди ясного дня подожгла Атраку. Долго вскипавший, подобно лаве под каменной коркой, наружу вырвался мятеж. — Скорее во дворец! Возвращаемся! — закричала Олиния и схватила Куирро за рукав. — Нельзя во дворец, — процедил сквозь зубы слуга, оттолкнул ее от руля и совершил разворот налево. Олиния упала на подушку. В тот миг над водой просвистела стрела и попала гвардейцу под ключицу. Синий имперский плащ стал мишенью для тех, кто улюлюкал в пестрой толпе на берегу. На их плечах были повязаны красные тряпки, в руках оружие. Клинки бликовали, черные стрелы разрезали небо. В лодке поднялся гвалт: хрипел и кашлял раненый воин, кричала Олиния, причитала нянька. Весла стучали о борт, лязгала извлеченная из ножен сталь. Митрею стало страшно, от запаха крови замутило. Он закрыл уши руками, но противный скулеж проникал в голову — собственный плач. — Снимай, снимай скорее это, дурочка! — забормотала нянька рядом и зачем-то стянула с остолбеневшей Олинии корсет. Стрела впилась в дно рядом. Митрей вскочил и не удержал завтрак внутри — цукаты и орешки пережеванной жижей выплеснулись из желудка за борт. Тотчас другая стрела пронзила Куирро живот, и Митрей больше ничего не видел — от ужаса в глазах потемнело, теряя сознание, он вцепился в борт. Что-то холодное и мокрое схватило за руку. — Прыгай, Митрей! — умолял голос. В воде показалась голова няньки, лицо, облепленное черными волосами. Рядом была Олиния. — Плыви, Ваше Высочество! К ущелью! Нянька толкнула Олинию под воду, и спустя миг их темные макушки мелькнули поодаль. Они опять нырнули, прячась от града стрел, как карнские дельфины. Митрей набрал воздуха и прыгнул. Море обожгло свежую царапину на подбородке от проскользившей на излете стрелы. На этом месте останется неровный, изъеденный солью рубец в напоминание о страшном дне.

***

На Карне не знали лиц Митрея и Олинии. Они не участвовали в церемониальных выездах и приемах для простолюдинов, как юные наследники в других землях. «Это не наш народ, — всегда говорил отец, — не стоит с ним знакомиться». Он ненавидел карнийцев и не рассчитывал на их любовь. Но несмотря на то, что никто в деревне не узнавал детей наместника, нянька не решилась привести их в дом. Возможно, она тревожилась не столько о них, сколько о своей семье: сестре с супругом и многочисленных племянниках. Детей устроили в заброшенном сарае в лесу — сквозь пол его проросли молодые клены, а крыша провалилась с краю и зияла дырами. Первое время они просто сидели в полумраке черного от старости сарая и молча смотрели в пустоту, лишь в полной тьме вспомнив об оставленной свече. Поджечь свечу впервые в жизни оказалось той еще задачей. После долгих мучений Митрей, очнувшись от оцепенения, набросился на черствый хлеб и заветренный с полудня сыр. Так началась первая ночь на Карне вне дворцовых стен. Проходили дни, и они свыклись со своей участью. Нянька приносила еду и подолгу сидела, рассказывая про деревню и слухи, что приносил недобрый ветер из Атраки. Мятежники захватили — «отбили», как оговорилась нянька, бездумно повторяя за кем-то, кто поведал ей эту новость, — почти весь север острова, всегда лежавший во власти Империи. Родители Митрея — принц Хартур и его супруга — были убиты вместе с придворными и слугами. Дворец наместника сожжен. Олиния плакала, утапливая слезы в подоле серого крестьянского платья, а Митрей был будто выжжен изнутри и ничего не чувствовал. Отец всегда был бесконечно далек от них, и Митрей видел в нем наместника и брата императора, а не родного человека. Мать тоже сторонилась детей. Нелюбимая жена, насильно оторванная от своей семьи и двора, пленница на собственной земле, она видела кровь захватчика в серых глазах детей. И это отравляло чувства каждый день, оставляя место лишь ее упрекам. Мать учила, как выглядеть и как себя вести. Рассматривала только внешне, не проникая глубоко в детскую душу. Создать красивый образ и не оставить повода для пересудов — вот к чему она стремилась всю жизнь с супругом, про которого, к несчастью, сплетен ходило немало. Младший сын императора, принц Хартур никогда не собирался становиться монархом и с юности вел разгульный образ жизни. И когда он внезапно был отправлен наместником в неспокойный край, взял в жены местную принцессу и должен был обосноваться на Карне, ничего не изменилось. Принц пил, устраивал балы, развеивал скуку в чужих постелях и не морочил себе голову политикой, лишь обирая остров сверх имперских налогов для своих разрастающихся нужд. И Карн ответил. — Ходить туда не стоит, — ворвался в сознание голос няньки, не прекращавшей рассказ в то время, что Митрей погряз в воспоминаниях. Она ласково держала Олинию за руку и гладила заскорузлым пальцем. Прожившая шестнадцать лет при дворе с чужими детьми, теперь нянька работала в хозяйстве зятя, и с непривычки ее руки покрылись трещинами и мозолями. Митрей посмотрел в ее знакомое с детства лицо. Как вышло, что среди тысяч враждебных чужаков самым родным человеком ему стала коренная карнийка? — Мы никогда не вернемся домой? — всхлипнула Олиния. — Может, позже, милая. Когда мертвецов, лежащих прямо под солнцем, уберут с улиц и пепелищ.

***

Пришла осень. Десятками оттенков красного кленовые рощи и виноградники раскрасили Карн в национальный цвет — цвет вина и крови. Хотел бы Митрей увидеть это зрелище издали, заплывая в море на лодке, но детям запретили покидать лес до тех пор, пока мятеж не стихнет. Конечно, невозможно было усидеть в сарае месяцами, когда тебе шестнадцать. И Митрей с сестрой тайком гуляли по окрестностям. За рощей они обнаружили заброшенный виноградник. Сладкие сорта винограда — один из трех неиссякаемых источников богатства Карна, влекущих завоевателей в этот край. Жаркое лето, когда солнце светит, не прячась в облаках, сто дней подряд, мощные ливни, обрушивающиеся на остров внезапно с таким напором, что влаги, выпавшей за сутки, хватает напитать ягоды соком до осени, сухие скалистые холмы — природа Карна была создана для виноградарства. Вот только после череды войн и стычек с имперской армией фермерство пришло в упадок. Где-то огонь спалил посадки, а где-то просто не осталось рабочей силы для ухода за плантациями. Так вышло и здесь — лозы опали с прогнивших опор, кустарник выродился и затерялся в сорной траве, но детям удалось найти редкие грозди. И это было лучшее, что происходило с ними за последние недели. Олиния смеялась, вытирая сладкий сок с лица, взмахивала мокрыми пальцами. Митрею было жаль ее до кома в горле. Красота и юность принцессы чахли в нищете сарая средь омерзительных бедняцких деревень. Будь Митрей мужчиной, он бы сделал что-то, чтобы спасти ее: угнал бы лодку и отправился в Галиард к императору напомнить о близком родстве. Или собрал бы армию из верных людей, что так же скрываются, раскиданные по Карну жестокой рукой войны. И отбил бы Атраку. Такие мечты приходили Митрею на ум, когда он засыпал на сырой соломе каждую ночь. Но он был ничтожеством, трусливый мальчиком, который боялся даже отыскать среди обугленных гниющих трупов останки своих родителей, чтобы захоронить. Боялся шороха опадающей листвы и скрежета голых ноябрьских ветвей по стенам сарая. Митрей скулил сквозь стиснутые зубы и в бессилии обкусывал пальцы до крови. Он вкладывал в это всю жажду мести и чужих страданий и болью унимал безнадежность и страх. Погода портилась, все реже появлялось солнце, и небо постепенно затягивала серая предзимняя хмарь. Пришли дожди. Мелкая морось проникала во все щели, пропитывала холодом и сыростью каждый клочок земли, одежду, постели. Однажды, озябнув, Олиния заболела, слабость и головная боль свалили ее в кровать. Поначалу нянька была спокойна, она приносила отвары и развлекала Олинию сказками, заученными близнецами с детства. Но увидев спустя несколько дней на теле девушки густую сыпь, нянька испугалась и начала молиться без остановки, поспешно уходя. После того еду стали перекидывать через забор. Кто это делал, Митрей не замечал — уход за лихорадящей сестрой не оставлял сил и времени. Она не ела, не разговаривала, скоро впала в беспамятство и больше уже не просыпалась. А утром Митрей понял, что Олиния, исхудавшая, с запавшими щеками, была мертва. Сначала он тупо сидел над телом, закрыв лицо руками от страха находиться рядом с мертвецом. Затем, спустя часы, осознал: сестру надо похоронить, и сделать это некому. Никто не приходил к сараю, боясь заразы, и даже нянька не появлялась и не бросала еду. Митрей исступленно копал ножом могилу поодаль от сарая под проливным дождем. Он не чувствовал уже ни холода, ни страха, ни голода. Стало все равно. Он был одинок, один на целом острове, заполненном людьми. И в целом мире. Когда утрата сестры дошла до разума, Митрей упал, словно подстреленный, в размокшую под ливнем землю и бился в рыданиях, как в судорогах. Ему удалось доволочь то, что когда-то было Олинией, до наполненной дождем неглубокой ямы только вечером. Впотьмах не видно было черт сестры, и это к лучшему — душа противилась погружать девушку в легкой сорочке в ледяную воду, где-то внутри Митрей все еще воспринимал ее живой и чувствующей промозглый холод. Но черная земля с палой листвой ложилась на родные кисти, плечи, лицо… Митрей отметил могилу белым камнем, найденным в лесу, и, пошатываясь, ушел, чавкая промокшими сапогами. Дома он лег в кровать и закрыл глаза. Под веками горело и скребло, будто песком. Холодно. Митрей хотел зажечь очаг, но тело стало рыхлым и вялым, не слушалось его приказов. Рука, поднявшись, упала на пол. И все сгорело в мыслях, пламя лихорадки съело мир вокруг. Казалось, он ползал по дому, пил воду из ведра, подставленного собирать капли под дырявой крышей. А может, это снилось, ведь рот по-прежнему был отчаянно сухой. Все тело чесалось, горело от сыпи. Митрею слышались чужие голоса, будто Олиния зовет. Он видел рядом людей, угадывал в силуэтах мать, няньку. Потом все прекратилось. Безумный шум, гомон, в который сливались голоса, лишая сна, оборвались, и все погрузилось в тишину. Митрей вышел, хватаясь за стены, на улицу. С неба сыпал мелкий снег с дождем, но таял, не долетая до земли. Что-то слышалось, но он не понимал, на самом деле или это снова были видения. — Эй! Гальцы! — кто-то окликнул, используя наименование жителей Галнеи — центральной области Империи. Так называли на Карне всех чужаков, не разбираясь в их происхождении. — Наверно, тоже померли. Пойдем отсюда, — послышался другой голос, тревожный, испуганный. — Гальцы сами сдохли от своей заразы! — Скольких, выходит, унесло поветрие? — знакомый голос удалялся. — У меня Анхи, Мойра… Он назвал имя няньки. Митрей осел в грязь и заплакал. Размазывая слезы вперемешку со снегом по неровным после сыпи щекам, выл в голос, и собственные крики гулко отдавались в голове. Все звуки исказились, и мир поплыл. Небо поменялось с землей местами, та выскользнула из-под ног и ударила в затылок. Митрей пришел в себя, лежа с открытыми глазами на спине. С трудом поднялся и, хватаясь за деревья, побрел домой. Зажег огонь, просушил вещи. А утром отправился в деревню просить еды. Но ворота оказались закрыты, и незнакомец в смотровом окошке прогнал Митрея с ругательствами, однако позже с частокола полетел узел с куском хлеба и шерстяной платок. И наставление проваливать из этих мест. Он отправился в Атраку. Что влекло туда: чутье, судьба или тоска по дому, которая была сильнее ужаса перед тем, во что он был превращен? Спустя три дня пути, что показались вечностью, — с бессильным сном под мокрыми кустами, с попрошайничеством у редких путников, — Митрей сам не понял, как добрался до белых стен и каменных колонн старинных храмов, покрытых свежей гарью. Он позабыл, как дышать, когда над Атракийской горой увидел мокрый от дождей синий флаг. А в серой бухте — десятки имперских кораблей. Они пришли! Митрея подстегнуло словно плетью, он вбежал с видом хозяина в открытые ворота, но тотчас стража в синих плащах остановила его. Немало времени потребовалось, чтобы объяснить, кто он такой. Сбиваясь с мысли, Митрей заикался, путался и выглядел, должно быть, как безумец. Стражник схватил его под руку и потащил в город. Митрей озирался по черным от копоти улицам, страшась увидеть скелеты в лужах. Только теперь он осознал, что тех, кто знал его в лицо, могло здесь не остаться. Но судьба оказалась благосклонна. Имперский маршал, отправленный на усмирение мятежного Карна, хорошо знал принца Хартура. Он узнал его черты в измученном лице Митрея. Для проверки его провели по дворцу и расспросили о комнатах и залах. Митрей ответил без ошибок, хотя на залитом дождями пепелище было непросто разобраться, а от запаха и страха подкатывала тошнота. Затем был корабль, качка. Митрей спал дни напролет, закутавшись в перину, и просыпался только, чтобы поесть. Потом был дворец. Митрей глянул в зеркало, когда, отмытый и причесанный, переодевался в камзол по моде. Но лучше бы себя не видел. Он походил на собственный труп и на Олинию, какой она запомнилась в последний миг до того, как Митрей покрыл ее лицо могильной землей. Таким он предстал перед Его Величеством. — Митрей, мой мальчик! Ты жив! Венценосный дядя воскликнул, узнавая, и, взмахнув рукой, отправил стражников прочь. Тогда лишь ужас прошедших недель отпустил. Лед страха растаял внутри, и, будто утратив опору, Митрей растекся вместе с ним, обмяк на пол без чувств.