Карниец

Митрей отдыхал в постели после шумного дня и, отдернув балдахин, смотрел, как неторопливо кружатся снежинки за окном. Рядом на кровати лежала раскрытая книга, но он не мог читать — буквы скакали перед глазами, в груди трепетало. И не страдания прекрасной девы на страницах взволновали его, а собственная жизнь. Митрей вздрогнул и обернулся в полумрак, когда внезапно услышал: — Ваше Высочество, стемнело. Прошу дозволения зажечь свечу для чтения. Молодой голос был незнаком. Неужели сменили слугу? Ведь он едва успел запомнить прежних! Огонек высветил лицо мужчины немного старше Митрея со светлыми вьющимися волосами. В кудрях его играл отблеск пламени, взгляд был опущен. — Ты кто такой? — спросил Митрей, приподнимаясь на локте. Голос вышел резкий, капризный, и слуга отскочил назад в поклоне. — Шатнер Эмириц, барон Эм…ских земель. Он говорил так тихо и под нос, что невозможно было разобрать его происхождение, да это было и неважно. Барон. На Карне отец не решался брать ко двору аристократов — ему прислуживали местные простолюдины. Наместник не доверял карнийской знати, а тем не льстило, как видно, подносить захватчику еду и убирать за ним ночной горшок. Его окружали прибывшие из Галиарда советники и генералы и немногочисленные приближенные карнийского тестя — идара, как назывался высокий титул деда Митрея на местном языке. «Князька», как насмешливо звал его отец. «Он называет себя королем Карна, но остров не подчиняется ему. Таких князьков, как Ганнио, здесь пруд пруди, и каждый мнит себя монархом. Моя женитьба на Олене — не способ закрепиться среди местной знати, а способ приподняться их семье», — отец брезгливо морщил нос, бросая взгляд на замершую за обеденным столом супругу. Ганнио — домашнее имя идара Ганмара, и называть так его даже в кругу семьи было насмешкой. Однажды брат матери, Эгмар, что часто находился при дворе, услышал это. Митрей тогда успел заметить ярость, что вспыхнула в его глазах, прежде чем Эгмар опустил взгляд и спрятал пламя. Уж не оно ли подожгло Атраку? Митрей отбросил эту мысль, ведь на собраниях Совета докладывали: идар содействовал имперским силам в усмирении мятежников. Да и не верилось, что дед мог быть причастен к убийству дочери и бедствиям ее детей. Митрей так задумался, что забыл о слуге. Но когда его почти беззвучная возня за спиной стала настойчивее, неохотно обернулся. И, к изумлению, увидел, что слуга поправлял постель, где Митрей, спустив ноги, все еще сидел: ставил ровным рядом подушки с кружевами, разглаживал шелковое покрывало с кистями — словно не замечая господина. — Простите, Ваше Высочество, — пролепетал слуга, опустил светлые ресницы под недовольным взглядом и в поклоне отошел к двери. И в тот же миг она распахнулась, являя того, ради кого слуга старался привести покои в порядок, — Никарда. В окружении двух незнакомых придворных, несущих на подносах один вино, другой закуски, принц окинул комнату благосклонным взглядом. — Митто! — мягко произнес он и развел руки, как для объятия. Барон Эмириц подхватил сползающий с его могучих плеч халат, оставив принца в одной сорочке до колен, из-под которой свисали оборки бельевых портков. Другие слуги поставили подносы на столик, и все трое торопливо покинули комнату. — Добрый вечер, кузен, — получив от Никарда отповедь за неуместное между друзьями титулование, Митрей все же не решался звать его по имени и каждый раз терялся, придумывая обращение. В груди колотилось, как в ту минуту, когда Никко впервые предложил переночевать вместе. Из-за волнения Митрей не мог подняться, хотя и должен был перед наследным принцем и старшим по роду. Никард спас его — сам подошел и присел рядом, невзначай коснулся плеча рукой. — Ты голоден? — его глаза были так близко, что смотрели прямо в душу. Еще была не ночь — только смеркалось, и Митрей не готовился ко сну. Но рядом с Никко в одном белье он чувствовал себя обязанным раздеться. И не мог заставить. Отпив немного предложенного вина и съев вяленую грушу, Митрей лег рядом прямо в камзоле, хорошо хоть, без сапог. От смущения он был так скован, что вытянулся в струну и сложил руки на груди, как труп, и так же, как мертвец, не мог подвигать окоченевшим телом. Никард, напротив, был расслаблен и мягок, он лег на живот и, упершись подбородком в согнутые руки, привалился к Митрею боком. Тот рвано вздохнул, безнадежно пытаясь побороть волнение, и завел разговор: — Мне сменили слугу, — будто это было интересно. — Шатнер? — охотно отозвался Никко. — Я его знаю. Ему можно доверять, — он поднес палец к губам. Что доверять? Митрей не сразу понял, ведь не имел секретов. Ах да, должно быть, ночные крики, о которых кто-то из прежних слуг разнес всему двору. Никард оказался прав — в его присутствии ночь прошла без кошмаров. Только однажды Митрей проснулся со смутным ужасом, уже не помня, что его вызвало, оглянулся на дракона, но увидел рядом крепкое плечо в белой сорочке, и страх ушел, распустил клешни. Он привыкал к визитам Никко, к приглушенным разговорам при свечах и совместным пробуждениям. И когда Никард однажды не пришел, Митрей не находил себе места. Он терзался и кусал пальцы, смотрел как будто бы в окно, но ничего не видел, упершись взглядом в собственное отражение в стекле, и поминутно оборачивался на дверь. Она приоткрылась, и в покои тихо вошел Шатнер. Он вздрогнул, когда, не давая поприветствовать, Митрей набросился с вопросом: — Не видел ли ты принца Никарда в галерее? Где он? — Его Высочество уехал из дворца после обеда, — ответил слуга, зажигая свечу. — С визитом в Ланиард. — Вот как, — Митрей был растерян. — Надолго ли? — Этого не знаю. Он отправился в сопровождении малой свиты, должно быть, ненадолго. Не хотелось признаваться самому себе, как неприятно задевало Митрея, что Никард уехал, не предупредив. Разве друзьям не следовало делиться планами? Он долго думал об этом, погасив свечи и ворочаясь в постели. Быть может, Никко уезжал поспешно, по срочному вопросу и потому не вспомнил о Митрее. Кто он такой на фоне дел государства, в которые наследный принц давно включен? Митрей с трудом пережил ту ночь. Он был так напуган ожиданием кошмара и одиночеством, что не мог уснуть и лишь под утро закрыл воспаленные глаза, чтобы спустя пару часов проснуться разбитым. День проходил не легче: с тяжелой головой Митрей бродил по галереям, не зная, чем себя занять без Никарда. Он чуть не засыпал стоя на приеме — без старшего принца смотреть там было не на кого, а вереница просителей была ему не интересна. Новостей с Карна не было, да и какие могли быть новости в преддверии Демонского дня, когда природа замирает, набираясь сил, а с ней и люди, и войны, и жизнь сама. Едва дождавшись ужина при тусклом свете пасмурного дня, Митрей упал в кровать, измученный, и проснулся только поутру. Было так рано, что солнце еще не встало из-за паутины голых крон в саду, и только первые лучи сверкали в их переплетении. Еще один безумно долгий день без Никко. Митрей вдруг понял, что никого так и не узнал во дворце, хотя провел здесь уже немало времени. После потерь и горя он замкнулся, был неразговорчив и готов сближаться только с тем, кто сам протягивает руку. Как сделал только Никард. Но, излечившись от тупой тоски первых недель, разум требовал общения и новых впечатлений. И, просидев несколько дней в покоях, Митрей не выдержал и отправился в сад. Зимнее солнцестояние — День демонов, — когда на Карне в страхе запирают ставни и засовы и до утра истово молятся богам, в Галнее отмечают как праздник. Отец пытался принести эти традиции на остров, но местный страх перед злом, пробуждающимся в самую долгую ночь в году, оказался сильнее радости пути к весне. Теперь же Митрей мог увидеть, как украшают дом детства его отца: загодя в саду развесили гирлянды из цветных флажков, на каждой ступени и в вазонах стояли лампадки, горящие с начала сумерек до самого утра. Их теплый свет искрился в крупинках снега, отражался в сосульках на ветвях, и сад становился волшебным. Невольно верилось, что в такое место не проберутся демоны, и потаенный страх, рожденный нянькиными сказками, уходил, впуская в сердце праздник. Митрей покружился по саду, задрав голову к сверкающим снежинкам, пробежал по ступенькам центральной лестницы, миновал безлюдный розарий, пока не оказался у восточного крыла, — ноги будто бы сами вынесли к тренировочной площади, где всякий раз он находил Никко, когда одолевала скука. Митрей подошел к трибуне, задумчиво смахнул снег с сидений, когда услышал лязг оружия из приоткрытой двери личной оружейной принца. Сердце екнуло — быть может, Никард вернулся так же неожиданно, как и уехал? Митрей не раздумывая вбежал в освещенную лампадой оружейную и увидел мелкую фигурку в тени. Это был Арнард. Тот вздрогнул, всунул меч в стальные ножны, уронил их неловко и спрятал руки за спиной, как вор, застигнутый врасплох. Никто не вправе был заходить сюда и уж тем более касаться фамильного оружия и личных драгоценных мечей Никко! Мальчишке же и вовсе нельзя брать в руки настоящий клинок без присмотра наставника. Все это Митрей сказал лишь мысленно, не смея произнести вслух, — все же, несмотря на возраст, Арнард по статусу превосходил его, — и потому он склонил голову, отвешивая краткий поклон. — Что ты здесь делаешь? — первым заговаривает Арнард, выкрикивая дерзко, но с тревогой. — Пришел тренироваться? Чушь, такое не пришло бы Митрею в голову. Звон мечей и синяки по телу ради забавы его не интересовали, а для охраны он полагался на стражу. К тому же на площадь давно спустился вечер, и если бы не снег, без Никарда не хоженый, ее и не увидеть было впотьмах. Митрей отвлекся, глядя в дверь, и охнул, согнувшись пополам, — противный Арно бросился и ткнул своим игрушечным мечом под ребро. Было так больно, что, не знай Митрей, что меч из дерева, приготовился бы к смерти. Задыхаясь, он неуклюже отступил на улицу, плечом сшибая стену. — Давай потренируемся вдвоем! — крикнул кузен и снова ударил, попадая затупленным концом Митрею в руку. — Ну хватит! — воскликнул тот возмущенно и, запнувшись о трибуну, повалился навзничь на площадь. — Защищайся! — Арно взвизгнул и наскочил, взрывая снег, уперся коленом в грудь Митрея. Тот, отплевываясь, попытался освободить руку, чтобы вытереть лицо, когда в горло под распахнутым дублетом воткнулось острие игрушечного клинка. — Я победил тебя! За три шага! Митрей дернулся под Арнардом, но тощий мальчишка оказался не так уж легок, или это сила его азарта удерживала противника в сугробе. — Отстань, Арно! — голос задрожал от нетерпения. — Давай еще! — глаза Арнарда горели. Он отступил и выставил меч перед собой. Митрей отряхнул снег с волос и оборвал резко: — Где твоя нянька? Почему не смотрит за тобой? — У меня давно нет няньки, — ответил Арно растерянно и выкрикнул вслед: — Я взрослый! Вот как? Нянька была бы с Митреем еще много лет, если бы смерть не забрала ее. Он обернулся на Арнарда, разочарованно опустившего конец меча в стоптанный снег. Фигурка кузена одиноко темнела в пустоте зимнего вечера. В его словах была обида: — Если уйдешь, я расскажу отцу, что победил тебя, хотя ты старше! Что ты не можешь драться, будто не мужчина! Он тебя заставит тренироваться… Митрей не дослушал, завернув за угол. Какой противный! С каждым днем неприязнь к младшему принцу крепла.

***

Арно не обманул и донес Его Величеству. — Я был безоружен, — все, что Митрею пришло на ум сказать в свою защиту, когда он стоял, понурив голову, перед сердитым дядюшкой. — Безоружен? — император усмехнулся, сдвинув брови. — У Арнарда палка длиной с твое предплечье! Это не оружие. Он резко выдернул деревянный меч из ножен на поясе сына. Тот поджал губы и смотрел на Митрея с прищуром. — Как много ты тренировался на Карне, Митто? Император подкинул меч, желая прокрутить в воздухе и вновь поймать, но тот отлетел в сторону. Один молниеносный жест пальцем, и Арно покорно бросился к ногам отца, как пес за костью, и поднял игрушку. — Я не тренировался, — ответил Митрей, опустив глаза. Врать было бесполезно — ему могли устроить проверочный поединок, и к синякам, оставленным вчера мелким доносчиком, тогда добавятся еще. Взгляд дядюшки заледенел, ноздри вздрогнули. — Что ж, Хартур был не только дрянным правителем, но и отцом неважным, — он произнес спокойно, но тихий голос пробил грудь Митрея насквозь. — Я сделаю из тебя Галиарида и мужчину. Отправляйся на тренировку вместе с Арно. Хоть он и мал, но навык боя ваш, должно быть, одинаков. Он опустил руку сыну на плечо, и тот размяк под ладонью, словно плавясь, и перестал дышать. Митрей не выносил Арнарда, но в тот миг отчего-то стало жаль его. Последующие тренировки могли бы развлечь, если бы не были так утомительны. На исходе третьего дня тело было настолько измучено, что Митрей не мог поднять учебный меч — руки дрожали. Хотелось расплакаться под окриками хмурого наставника, но насмешливый взгляд младшего кузена приводил в чувство. Теперь Митрей встречался с Арно каждый день и вынужден был мириться с его навязчивым вниманием. Митрей был раздражен и вымотан, когда Арнард прыгал перед ним, перекрывая дорогу с площади, и говорил без умолку о ерунде: о завтраке, который он не мог сглотнуть из-за рубашки, высоким воротом сдавившей горло, и о пролитой на бумагу чернильнице, за что учитель наказал его. Митрей слушал вполуха, всматриваясь в суету у распахнутых ворот. Сердце ускорилось, опережая разум, не сразу осознавший — принц Никард вернулся! Они подбежали к нему одновременно. Митрей не решился броситься к Никко так же жарко, как младший брат, и встал поодаль. И как ему польстило, когда Никко отодвинул прильнувшего к нему Арнарда и сделал шаг навстречу. Он произнес то, что Митрей не осмелился бы сам озвучить: — Скучал, Митто? Митрей только выдохнул вместо ответа. Как же он скучал! Он не ждал Никарда в тот же вечер — должно быть, тот устал с дороги. Но принц пришел, как всегда, с вином и вялеными фруктами, усмешкой наградил выскользнувшего Шатнера за старания и лег на кровать, закинув руки за голову. Митрей приготовился услышать рассказ о бедах государства, но, оказалось, в Ланиард Никко поехал развеяться от зимней скуки: балы, пиры и новые знакомства — вот впечатления, которые он привез с севера. Внутри царапнула не то обида, не то зависть. — Ложись, Митто, не стой, — он небрежно похлопал по постели рядом, и Митрей послушно лег. — А чем ты занимался, чем коротал хмурые дни? Он рассказал про Арно и тренировки. — Вот паршивец! — Никко улыбнулся уголками губ. — Зачем же портить тренировками такое тело. Тонкое… Он вдруг провел пальцем по плечу Митрея, едва притрагиваясь к ткани рукава, и под его прикосновением вздыбились волоски. Захотелось смахнуть мурашки, повести плечами, но Митрей сдержался. — Бить его, покрывать синяками… — Никко отдернул руку. Он долго смотрел в упор, пока Митрей не отвел взгляд. Стало отчего-то неуютно, и когда Никард погасил свечу, Митрей отвернулся и тотчас замер, будто спит. Но Никард не поверил и шепнул в ухо так, что жаркое дыхание пощекотало шею: — А знаешь, Митто, я тоже по тебе скучал. Стало тепло, Митрей расслабился. Но спустя миг он перестал дышать, когда горячим ртом Никард спустился на шею и там оставил след. Так вышло, видимо, случайно. Но Никко продолжал, он отодвинул пальцами сорочку и поцеловал плечо. И снова шею — влажно, будто касаясь языком. Митрей не осмеливался выдать себя малейшим движением, а сердце бухало в груди. — Поцелуй меня на ночь, — прошептал Никко и развернул его к себе лицом. Митрей поддался и посмотрел в сверкающие в лунном свете глаза. Никард был слишком близко. Митрей отодвинулся непроизвольно, но Никард прижал крепче и легко коснулся щеки губами. — Спокойной ночи, — произнес он чуть слышно и отвернулся, оставляя Митрея в полном смятении.