Cosa Nostra

      Минхо провел в его доме еще несколько долгих дней. И если честно, это были очень приятные, ленивые, полные не свойственной им обоим нежности дни. Ну и конечно глупых шуток и игр. Например, Минхо умудрялся, как в детстве, выхватывать у него из рук книги и убегать от него через весь задний двор.       Джисон отлично пользовался своим преимуществом знания здешней местности, а потому легко сокращал и нагонял Ли. Так он, сократив через искусственный пруд, налетел на Минхо где-то на поляне, среди лиственных деревьев. Тот смеялся и шутливо отбивался, выкинув книгу куда-то в кусты, и довольствовался вниманием, которое по праву принадлежало только ему.       А Джисон, если честно, ни капли не жалел ни книгу, ни разоренную библиотеку Паоло. Ему нравилось то, как громко и искренне Минхо смеялся, то, каким вечным ребенком он был в такие моменты, каким счастливым выглядел, несмотря на все происходящее вокруг.       Пока Минхо был у него, Джисон почти перестал читать. Брал в руки книгу лишь для того, чтобы Минхо через пару минут ее выхватил и заменил собой.       Еще у Дона была привычка выходить из душа абсолютно голым, в чем мать родила. Ну а так как всю охрану он перестрелял, а новую им еще не выставили, лицезрел эту картину только Джисон. Минхо игнорировал халаты, которые выделил ему консильери, говорил, что так высохнет быстрее. И Хан даже не находил это странным. Минхо притягивал взгляд, он был красив как древнегреческий бог, а еще ему нравился интерес, с которым Джисон каждый раз его разглядывал, словно в первый.       Но счастье было не долгим, увы, однажды днем, когда Минхо жевал еду из ресторана, а Джисон рядом пил очень сладкий чай, закусывая горьким шоколадом, на их домашний телефон пришел звонок.       Джисон снял трубку.       — Хан Джисон слушает.       — Можно мне Ли Минхо, пожалуйста, — послышался на той стороне плавный, красивый голос.       — Это тебя, — легко передал трубку Хан.       Лениво забирая протянутую ему вещь, Минхо без особого интереса ответил:       — Весь во внимании.       А потом из трубки полилось очень много слов, монолог сопровождался время от времени смачными ругательствами и фразами на испанском. Минхо спокойно положил трубку на стол и продолжил есть, пока Хан с легким удивлением слушал то, что лилось из его телефона. Звук был громким.       — Ура! Как славно! Дона нашли мертвым в кабинете, вокруг творится хуй пойми что, счета кто-то подделывает, деньги уплывают в неизвестном направлении, hijo de puta, вокруг почти хаос, группировки подозревают друг друга, самое, блять, время устроить себе отпуск и съебаться в ебеня! — его голос так и сочился ядовитым сарказмом, потом послышалось негромкое быстрое бормотание, которое Джисон, увы, не разобрал. — Esto es lo que sucede cuando confías en un trabajo serio para un niño.       Зато, кажись, Минхо все понял. Небрежно подхватив трубку и зажав ее между ухом и плечом, продолжил свою трапезу.       — Хенджин, угомонись, я тут тоже делом занят.       — Знаю я твои дела, поесть, поспать, потрахаться и постреляться. Устроил там себе романтическое рандеву. Даже не пытайся оправдываться, мне буквально Хан Джисон на телефон ответил.       Хван Хенджин славился тем, что всегда все знал. А еще тем, что, когда он зол или ему нужно, он достанет тебя буквально из-под земли. Даже если ты, готовый к зомби апокалипсису, прячешься в бункере на тридцати метрах под землей. До тебя все равно доберется посыльный и передаст бумажное письмо, в котором либо все четко по фактам, либо мата больше, чем слов, а может передаст сразу два, и оба они от Хван Хенджина.       — Ты мне позвонил своим недотрахом похвастаться или что-то важное случилось? — небрежно уточнил Ли, готовый уже повесить трубку.       Хвану потребовалось время, чтобы выдохнуть через нос и продолжить уже более рабочим тоном:       — Да, Дон, на следующей неделе главы некоторых группировок хотят собраться и обсудить дальнейшие действия. Среди них есть те, с кем мы во временном союзе, а также те, кого мы не подозреваем, та же Стидда.       Джисон аж со стула встал. То есть Паоло там идет на какое-то собрание, а он знать не знает?       — Но еще там будут главы, о которых мы ничего не слышали даже. Вот в этих я очень сомневаюсь. Организовывают это все наши старые друзья — Сакра Корона Унита, видимо, им тоже нехило досталось, я считаю, что нам надо присутствовать, однако расслабляться не стоит.       Минхо умолк на пару секунд, видимо, обдумывая это.       — Звучит как что-то масштабное и серьезное… Если такое большое количество группировок столкнулось с одной и той же проблемой, значит мы играем с кем-то серьезным, — наконец сказал он.       — Потому обмен информацией так важен сейчас, — через трубку, казалось, можно было услышать, как Хенджин кивнул головой.       — Я тебя понял. Где встреча? — серьезный настрой Дона говорил о том, что он уже принял решение.       — Там, где все зародилось. Сицилия.       У Джисона внутри все сжалось. Дом.       — Точный адрес пока неизвестен, должны прислать письмом, дня через три.       — Понял, тогда возвращаюсь, — оповестил Ли.       — Ждем вас, Дон.       Минхо сбросил первым. Пару минут они сидели молча, каждый думал о чем-то своем. Минхо, видимо, ни капли не потеряв аппетит от этой новости, продолжил есть, а Джисон к чаю, увы, не вернулся. Однако разорвать тишину первым решился именно Ли.       — Ты ведь хочешь поехать, я прав? — аккуратно вытирая края губ салфеткой, спросил Хо.       — Прав. Но мне нельзя покидать этот дом, — закусил губу Джисон.       — Потому что старик сказал? — усмехнулся Хо.       — Он беспокоится за меня, — протянул Хан как-то скромно. Сомневался.       — Много ли они смогут в одиночку?       Джисон молчал, поджимая губы.       Минхо встал из-за стола, убирая тарелку в раковину и тут же включая воду, чтобы ее вымыть.       — Когда они проснутся и поймут, что не могут без тебя больше, тебе придется вплывать во всю эту систему заново, ты помрешь от количества новой информации, нельзя так просто закинуть человека в месиво и сказать «разруливай», — натирая тарелку, вещал Минхо. — А уж поверь, именно так они и скажут. Хван мне докладывал, что старый в семьянины подался, скинув на тебя половину работы, а потом, ух ты ж, вспомнил, что Дон и внезапно решил вернуть себе обратно свои обязанности, там, где уже сто раз сменились правила.       Все это Минхо говорил, занимаясь домашними делами, с легким отвращением к Паоло, а точнее, к его поступку. Он любил Джисона, честно и безумно, а еще хорошо знал, на что тот способен. Хан действительно был гением мафиозной системы, вся Стидда держалась на его аккуратных нововведениях. Только из-за него эта кучка оборванцев стали действительно большой системой, стали теми людьми, от разговоров о ком действительно кровь стыла.       Хо выключил воду и положил чистую тарелку на полотенце. Которое до этого тоже сам туда положил. Обжился на новой территории, так сказать.       Можно убить хоть сотню людей, и все равно оставаться для верхов мелкой сошкой. А можно убить лишь одного, но запомниться каждому буржую страшным кошмаром. Стать для тех, кто смотрел свысока, ночником у кровати.       Все это заслуга Джисона. Паоло за эти годы едва ли палец о палец ударил. Он не в состоянии вести Стидду дальше за собой, и все это понимают. Ему пора на пенсию, пора передать бразды правления Хану и скрыться с семьей куда-нибудь, где их не найдут. Так будет лучше для всех.       Именно так считал Минхо. К Паоло никаких негативных чувств он не испытывал. Просто очень любил Джисона и его злило, когда Паоло тормозил его прогресс своей якобы заботой.       Минхо готов был закрывать Хана своим телом в случае действительной опасности. Пусть это и не вязалось с историей двух группировок, пусть это шло вразрез с отношениями двух систем.       Паоло уже показал, что на деле не может никого защитить. Минхо ничего не стоило в одиночку разобраться со всей его охраной.       Вернувшись к столу, Минхо облокотился руками о него и посмотрел Хану, что метался в мыслях, в глаза. Точнее пытался поймать его метающийся взор.       — Если Паоло хочет защитить тебя и держать в куполе, отдельно от внешнего мира и информации, то пусть, — Джисон наконец посмотрел на него. — Пусть думает, что ты под защитой, не говори ему и веди свою игру сам, — проговорил Минхо, серьезно смотря на него в ответ.       Впервые он видел Джисона в таких разрозненных чувствах.       — Ты прав, но…       — Не хочешь обманывать его? — понимающе протянул Минхо.       — Да, я… Никогда его не обманывал, — стушевался Джисон.       Минхо вдруг почувствовал себя хулиганом, что подбивает хорошего мальчика покурить с ним за школой.       — Ты не врешь ему. Просто немного хулиганишь.       Судя по лицу Хана, он находился в состоянии активной внутренней борьбы. Мозг работал на износ. Минхо ждал, пока он подаст признаки жизни, и вскоре Хан поднял на него уверенный взгляд.       — Ладно, я поеду с тобой. Слишком много причин согласиться, — Джисон улыбнулся, видимо, наконец найдя для себя правильное решение.       Он сразу направился в комнату собираться       — Вау, мое романтическое рандеву продолжается. Может, ну к черту этого Паоло, будешь моим консильери? — кинул ему вдогонку Минхо, улыбаясь.       — Я тебя так долго не вынесу, — через плечо ответил Хан, скрываясь за поворотом в коридор.

***

      «Нельзя давать в руки пистолет тому, кто боится выстрелить»       Так всегда говорил дед Хенджина. Тот еще конченный ублюдок, если быть честным.       Пожалуй, единственный человек в жизни Хвана, кого он всерьез мог назвать бы сумасшедшим. Как говорится, царствие ему небесное. Наверное, особенности его характера и отложили след на самом Хенджине и его восприятии мира. Теперь Хван тоже с ебанцой. Но такой, легкой, едва заметной, как посыпка на торте.       Романтичные натуры любят называть эту ересь изюминкой. Однако вряд ли при виде изюма люди крестятся и меняют свой изначальный маршрут. Вряд ли вообще сушеный виноград может напугать кого-то настолько сильно, как он.       Если так вдумываться, то в семье Хенджина не было ни одного человека, которого можно было бы назвать нормальным, даже с натяжкой. У них это на уровне генов.       Наверное, потому сейчас Хенджин лишь один из немногих живых ее представителей.       Зато он может рассказать дюжину ахуительных историй, связанных со смертью его родственников, и таким набором не смогут похвастаться даже хомячки, что дохнут от любого дуновения ветра.       Кстати о хомячках. Их в жизни Хенджина тоже парочку наблюдалось, о том, каким образом эти пушистики покинули этот бренный мир, тоже было бы наверняка интересно послушать. Но отклоняться от темы не стоит.       — Помню, этот ебанат как-то пытался научить меня стрелять… Из лука, — жуя сушеные яблоки из пачки, уже по привычке закинув ноги на стол Чонина и жестикулируя руками с длинными пальцами, вещал Хван. — Он, кстати, сам не умел. Но это выяснилось чуть позже. Позже того, как я пробил стрелой переднее стекло какой-то машины, чуть не проткнул пробегавшей мимо кошке хвост и привел в нерабочее состояние стоявший неподалеку надувной бассейн.       — Твой дед явно умел веселиться, — ответил Ян, размышляя над тем, как выглядел его босс, когда был младше.       — Да, заклеивать бассейн было очень весело, — с сарказмом оповестил Хван.       — А с тачкой что? — уточнил Чонин, наверное, единственную интересующую его в этом рассказе вещь.       — Владелец заниженной Хонды очень недружелюбно постучал в нашу дверь. Но когда в первую же секунду разговора к его лбу приставили пистолет с глушителем, забыл суть своей претензии, — комкая в руках закончившуюся пачку сушеных яблок, объяснил Хван.       — Теперь ясно, у кого ты позаимствовал принцип решения всех проблем, — усмехнулся Чонин.       — Действенная штука. Люди слишком боятся смерти.       — И что ты будешь делать, если встретишь того, кто не будет бояться?       — Кого-то вроде тебя? — улыбнулся Хван, своей немного дьявольской улыбкой. — Буду держать как можно ближе к себе.       — Если я сделаю вид, что мне безумно страшно, каждый раз, как я тебя вижу, ты отъебешься со своей командировкой? — спросил Чонин, не особо надеясь.       — И не мечтай. Да и мы оба знаем, не такой уж ты и смелый, — Хенджин встал со своего места, дабы выкинуть упаковку в стоящую неподалеку урну.       — Обоснование какое-то будет? — спросил Чонин, когда Дон подошел ближе.       — Разумеется.       Ну а после этой волшебной фразы его выдернули из кресла.       Дон быстрым движением бросил его на стол, выставляя вперед пистолет, Remington, в их время почти антиквариат. Не ожидая моментального сопротивления, Дон дал слабину, Ян легко выбил ствол у него из рук замахнувшись ногой.       У Хвана за пазухой всегда были держатели минимум для двух пистолей, Чонин об этом прекрасно знал.       Однако и он не промах, с тех пор как узнал, сколько времени ему предстоит провести рядом с этим человеком один на один, он даже спит со стволом под подушкой.       Спустя пару минут драки со стола они переместились на пол, оба направляли друг на друга пистолет и каждый не свой.       В пылу боя они умудрились не раз выронить свое оружие и подобрать чужое.       Сейчас в кромешном бардаке это выглядело глупо, но все же, положение Чонина было более пагубным. Так ему казалось.       Он снова был снизу, одна рука была придавлена коленом Дона, второй он направил дуло пистолета ему между глаз. Дон в свою очередь одной рукой прижимал его к полу крепче, а другой прижимал пистолет к его глазу.       Прострелить зрительный нерв — это очень, очень, очень больно.       Самое страшное, что он не умрет мгновенно, а еще будет чувствовать боль.       Ужасную, отравляющую все боль.       — Ты собираешься до ночи играться или же мы начнем собираться? До Сицилии путь не близкий, — спросил Чонин, совсем без страха в голосе. Держал лицо.       — Мне то какая разница, ты ведь за рулем, — хмыкнул Хенджин, поднимаясь и протягивая ему руку, дабы помочь встать.       — Потрясающе. Тогда будь добр, держи руки при себе, — не принимая помощи, Чонин встал сам.       — Не обещаю, — обольстительно улыбнулся Хенджин и покинул кабинет.       Оставил Чонина самому разбираться с тем, что только что произошло в его голове.       Ему понравилось.       Было… Немного опасно.

***

      Удивительно, но сидя рядом с Минхо в машине, Джисон смог почувствовать себя по-настоящему спокойным и счастливым.       За окном сменялись пейзажи, высокие деревья или поля, реки и овраги, горы и пустошь, краски смешивались в один большой мазанный мольберт. Жарко, но в машине были установлены все необходимые примочки для того, чтобы любая вылазка проходила с комфортом.       Минхо, несмотря на его характер, ни разу не превысил скорость, ехал не торопясь, словно хотел оттянуть их расставание как только мог. Джисон был не против.       Они говорили и молчали, смеялись, пели песни, делали остановки и забегали за кофе в придорожные кафе, а иногда сворачивали с маршрута, чтобы нормально поесть или поспать.       Джисон взял с собой лишь одну книгу, уверенный в том, что и эта небольшая книжонка ему не пригодится.       Выходя ночью из машины, он долго смотрел на звезды, слушал сверчков, древесных лягушек и других обитателей мест, что им посчастливилось увидеть, что в тишине пустынных дорог казались чертовски громкими.       Пару раз они с Минхо спали в машине, разложив задние сидения.       Хотя сказать, что они спали, это сильное заявление, громкое и мало точное. Они не могли позволить себе сомкнуть глаз, пока каждый миллиметр чужого тела не будет зацелован, каждое слово, терзающее душу, не будет высказано, пока не насмотрятся друг на друга под лучами лунного света и не пообещают все то, что вряд ли смогут исполнить.       Джисон вел дорожку поцелуев по шее Минхо. Его не смущало то, что в задней части машины не так уж и много места, и то, что они находятся где-то в законченной глуши. Значения имел только Хо, его чарующий голос, негромкие вздохи и хриплые стоны. Ему было хорошо, тепло, мягко и уютно, ну а то, что происходило у него внутри, Джисон чувствовал собственным телом. То, как руки покрываются мурашками, как под рукой напрягается и расслабляется живот, как он закидывает голову, подставляясь под ласку, как едва слышно шепчет комплименты на родном итальянском, как обещает любить вечно. Словно в их случае это вообще возможно.       — Non ho mai amato nessuna come ho amato te, — прошептал Минхо. Так просто, признаваясь в самом запретном и в самом сильном.       — Amo anche per la prima volta, — подняв на него глаза, ответил Хан.       — E come ti senti? — c легкой усмешкой, спросил Хо. Этот негромкий смешок таил в себе больше чувств, чем многочасовая речь какого-нибудь очень преданного своему народу правителя, этот смешок нес в себе больше смысла, чем все научные труды ученых того времени.       — Come se in qualsiasi momento mi spezzassi/       Джисон смотрел ему в глаза проникновенно, чувственно, так, как ни на кого никогда не смотрел. Он ждал, ждал, что тот скажет.       Хан почти физически ощущал этот поводок, который сам сплел, завязал вокруг своей шеи и передал ему в руки другой конец. Джисон чувствовал зависимость, привязанность, чувствовал необходимость, которую чувствовать не должен был.       Это было сильно. Сильнее, чем Джисон планировал, сильнее, чем он мог представить.       Подобное было недопустимо с их-то работой, с их обязанностями, с их возможностями, одна из которых — в любой момент схлопотать пулю в грудь и больше никогда, никогда не увидеть его потрясающих глаз, в которых отражаются звезды.       Джисон ждал этот хриплый шепот, он знал, что он последует.       — Spezzarsi.       Пожалуй, этого достаточно, чтобы слететь с петель здравого смысла и напрочь забыть о том, с какой целью они здесь.

***

      — Как думаешь, чем сейчас занят Дон? — спрашивал Чонин чуть позже, уже сидя за рулем машины.       Это не его БМВ, но какая уж разница…       — Трахается, — просто ответил Хван, сидящий рядом на пассажирском.       — Ни секунды не помешкал, у тебя в кармане радар? Чувствуешь, когда кто-то из твоих знакомых занимается сексом? — усмехнулся Чонин.       Видимо, его жизнь ничему не учит.       — Да. Он обостряется, когда кто-то им занимается, а я нет, — оповестил Хван слишком серьезно.       — Я бы тебя пожалел, но руки заняты, я ведь за рулем, — Чонин откровенно говоря издевался.       — С каждой секундой времени, что мы проводим вместе, я чувствую, что ты все больше охуеваешь, — хмыкнул Хенджин.       — Накажете меня, отец? — продолжал играться Ян.       — Еще раз скажешь что-то подобное в шутку и больше никогда не сможешь улыбнуться без боли, — посмотрел на него Хенджин, Ян не повернулся, чтобы разделить этот строгий взгляд, зачем?       — Поверьте, мне очень очень страшно. И вообще я не шутил ни разу, — клялся Ян, все еще пытаясь не смеяться.       — Думаю, ты относишься к этому так несерьезно, потому что не видишь всей картины. Не удивительно, ведь ты не родился на острове, не жил в Италии, не видел жизни простых людей.       — Ты тоже, кстати, — напомнил Ян. Дон по происхождению не оттуда родом.       — Однако я к этому куда ближе, чем ты. Я знаю и понимаю больше.       Удивительно, но несмотря на азартные поддевания младшего, Хенджин не злился и не закипал, совсем. Это словно стало для него чем-то привычным. Даже, можно сказать, родным.       — Только не говори, что я одной шуткой подписался на многочасовую лекцию о том, кто где и кого в этой вашей Ностре.       — Именно это ты и сделал. Итак, слушай.       Чонин, казалось, умер внутри только что. А как только Хван начал свое повествование, захотел еще и парочку раз приложиться головой о руль.       — В XVI веке Сицилию захватили испанцы, что местному населению не понравилось, — медленно и лаконично вещал Дон.       — Ну, не думаю, что в этом мире вообще есть народ, которому понравилось бы, когда его территорию захватывают, — хмыкнул Чонин, видимо, сдавшись и кое-как участвуя в беседе.       — Зришь в корень, малыш. Однако далеко не у каждого народа найдутся силы отбиться, не так ли? — улыбнулся Хенджин. Ему нравилось то, каким беспомощным был Ян, не имея возможности куда-то себя деть. Он прибит к сидению, он водитель, он вынужден его слушать. Это, пожалуй, самая нежная пытка которую он когда-либо применял, но определенно одна из самых действенных. Пытка историей. — И снова сицилийцы вспомнили свою давнюю традицию — формирование тайных сообществ с целью защиты от произвола чужестранцев. Ну это если говорить культурным языком. А если проще — собирались в компашки, чтобы вместе набивать гостям острова их морды.       — Если тебя интересует, чем в это время занимались власти, то тем же самым чем и всегда: курили гашиш, сосали хуи и играли в картишки.       — А культурным языком это как будет? — усмехнулся Чонин, намекая на двуличие Дона.       Он очень плохо скрывал то, что ему это нравится.       — Эти сообщества выполняли функцию регулятора справедливых отношений в условиях весьма слабой законодательной активности властей, — Перевел на культурный диалект Хван, даже не замечая, как подчинился этой издевке.       — Ох, господин Хван, у вас такая красивая речь, я очарован, — изображал восхищение Чонин, с трудом уворачиваясь от колкого взгляда.       — Еще раз вякнешь, я реально прострелю тебе башку, — первые три секунды звучало действительно пугающе. А потом Хенджин засмеялся, искренне и чисто.       — Я уже настолько привык к твоей грубости, что почти не замечаю ее, — выдохнул Чонин.       — А хотел бы? — промурлыкал Хван, сбивая его с толку. А после, не дожидаясь ответа, продолжил свой рассказ с того места, где остановился. — Безусловно, это не было организованной преступной деятельностью, мафией в современном понятии. Но уже тогда начали формироваться ее основные характерные признаки, такие как семейственность, круговая порука, жестокое наказание за предательство.       — А как же старая добрая история про лимонные плантации которые вы охраняли? — удивленный, что Дон пропустил эту часть, спросил Чонин.       — Это было чуть позже. В XIX веке. Плоды из плантаций в больших количествах вывозили в Америку и Британию, владельцы цитрусовых садов стремительно богатели, но также стремительно привлекали внимание разного рода бандитов, стремящихся ограбить новоявленных нуворишей. Ну а мафия снова вызвалась им помочь, ровно как и сотню лет назад.       — Да, я слышал об этом, — вздохнул Ян, напоминая себе больше не задавать Дону вопросов, а то он распиздится еще на пару часов.       — Не буду спрашивать от кого, — намекая на предателя Ким Сынмина, попытался скрыть внезапно нахлынувшей на него отвращение Хенджин. — Коса Ностра имела особое влияние в двух городах: Нью-Йорке и Чикаго. Когда в 1920 году власти США запретили в стране производство и продажу алкогольных напитков, для сицилийской мафии наступили золотые времена. Итальянцы вели подпольную торговлю, контролировали сотни небольших заводиков по разливу спиртного, впоследствии наладили контрабанду элитного алкоголя.       — Потом закон сняли, а бизнес остался, — лениво предположил Ян.       — Именно, — кивнул Хван. — Традиционная сплоченность внутри мафиозных кланов, круговая порука и жестокость, скопление больших сумм денег и врастание во властные структуры привели к тому, что постепенно Коса Ностра подчинила себе все бандитские группировки в Чикаго и Нью-Йорке.       — Почему ты остановился? Это ведь не все, — удивился Ян.       — Думаю, продолжение ты не заслужил, — хмыкнул Дон.       — То есть когда я этого не хотел, ты насильно заставил меня слушать, а когда появился хоть какой-то интерес, решил оборвать рассказ? — фыркнул Чонин, возмущенный.       Он даже не понимал, откуда в нем проснулся интерес, это казалось манипуляцией, на которую он повелся, однако теперь ему так или иначе хотелось услышать продолжение.       — Держу тебя на коротком поводке, — улыбнулся Хенджин спокойно.       — Скорее просто действуешь на нервы, — выдохнул Ян.       — Ты первый, кто говорит со мной в таком тоне, это правда сбивает меня с толку, — оповестил Дон.       — Да что ты говоришь, — передразнил подчиненный.       Чонин вел машину по четырехполосной, но почти пустой трассе. Время было раннее, на дороге, в зоне их видимости, было около пяти машин. Никто не торопился. Немного уставший от продолжительного нахождения за рулем Чонин вообще не среагировал, когда Дон схватил его за шею и прижал к окну сбоку.       Рука дернулась, машину слегка качнуло в сторону, но Чонин выправил ее одной рукой, возвращая в свою полосу. Сильные руки Дона (которые вовсе таковыми не выглядели) выжимали его спиной в дверцу машины.       Ремень безопасности, который Чонин был вынужден всегда пристегивать, иначе машина издавала ужасно противный звук, впивался ему в шею, оттянувшись, казалось, на свою максимальную длину.       Сам же Дон всегда пренебрегал этой мерой безопасности, машина не отвечала пищанием на это, и даже никак не реагировала, когда итальянские ботинки Хенджина марали поверхность бардачка. Видимо, он не мог жить, без привычки закидывать свои ноги в самые неожиданные места.       Сейчас же эти итальянские ботинки морали кожаную обивку переднего сидения, Дону пришлось быстро сменить свое положение, чтобы сейчас находиться в нескольких сантиметрах от лица Чонина.       Младшему в свою очередь повезло, что трасса была прямой, никаких поворотов пока не ожидалось, а потому держать машину ровно, одной рукой у него впринципе спокойно получалась.       Однако нога стоявшая на газу, побаливала, от неудобного положения. Ее нельзя было ни убрать ни поднять. Ну, пожалуй, это мелочи.       Сейчас машина, которой он едва ли может управлять, наименьшая из его проблем перед действительно диким взглядом, вставшим перед его лицом.       Интересно.       Эта жажда крови в нем распирала Чонина от любопытства, хотелось посмотреть на то, к чему это приведет. Кровь кипела, в горле сохло.       Это будет слишком, если Чонин признается самому себе в том, что вся эта ситуация его заводит?       Ему нравится то, как на него смотрит доведенный до ручки Дон. Ему нравится наблюдать за тем, как медленно вздымается его грудь под черной рубашкой, как он находится на ниточке, что с каждой секундой становится все тоньше и тоньше от того, чтобы свернуть Чонину шею. Что же его останавливает каждый раз?       — Я хочу убить тебя, пожалуй, больше, чем кого-либо когда-либо хотел, — очень спокойно говорит Хенджин, что совсем не вяжется с его взглядом. Одного только этого выражения хватило бы, чтобы бандит в подворотне сам себе, лично, выпустил кишки острым камнем. Этот коктейль спокойного голоса и проницательного взгляда пустил мурашки по коже Чонина. Он пустил страх по венам. Действительно страх, дикий, необузданный, душащий.       Это не должно быть так приятно, это должно вызывать в нем абсолютно противоположные чувства. Но увы, с Ян Чонином явно что-то не так.       — Однако каждый раз не получается, — заканчивает наконец свою фразу Хван.       — Не переживай, для мужчин это нормально, когда пару раз не получается, — снова поддевая, словно на этом его коммуникационные навыки заканчиваются, Чонин почти успевает улыбнуться.       Рука на его шее сжимается еще сильнее, казалось, уже совсем перекрывая доступ к кислороду. Чонин слегка запрокидывает голову, пытаясь вдохнуть хоть немного, но все тщетно.       Глаза закатываются и он чувствует разливающиеся под кожей тепло, природу которого осознаёт только когда оно начинает немного давить внизу живота.       Эх, Ян Чонин, жертва Стокгольмского синдрома. Ты не сумасшедший. Ты в сто раз хуже сумасшедшего.       — Судя по всему, мысль о смерти доставляет тебе удовольствие, — усмехнулся Хенджин, скорее заинтересованный, чем злой. Его дикий взгляд мешался с чем-то чуждым Яну, но таким влекущим, что хотелось притронуться.       Чонин вообще не мог как-то охарактеризовать природу этого желания. Ему словно хотелось протянуть руку и проникнуть ею сквозь кожу, кровь и мышцы, туда, в самую глубь, где прячется оно, то самое, вызывающее в нем страх.       Хочется познакомиться с этим «чем-то» поближе.       Да, пожалуй это сумасшествие.       Хенджин перестал так сильно сжимать его шею, видимо рассудив, что все-таки хочет услышать его ответ.       Чонин, что был почти на грани отключки и странного, пугающего удовольствия, вдохнул так громко, что это, казалось, могло оглушить.       Его рука все еще мертвой хваткой покоилась на руле, они все еще ехали по трассе, где были не одни.       — Повтори этот выпад еще разок, доставь удовольствие нам обоим, — Чонин имел в виду то, что если он заставит его отключиться от нехватки кислорода, то рука на руле ослабнет, машина сойдет с трассы, что точно приведет к аварии, они умрут тут вместе, но доставят друг другу удовольствие очередным спором.       Именно это.       Это вовсе не было утверждением о том, что Дону безумно нравится и так же безумно хочется видеть его беззащитным, видеть его слабее себя самого. И встречаясь с такой странной реакцией, которая впервые заключается не в безоговорочном желании спасти собственную шкуру, любой ценой, а остаться.       Остаться, мать вашу и продолжить, потому что Ян Чонину нравится чувствовать.       Чувствовать хоть что-то.       А эти всплески внутри больной головы старшего, для него как перезарядка посреди боя, всплеск адреналина, мессиво из самых сильных впечатлений, как физические, так и другого рода ощущения.       То самое, что все в нем переворачивает.       И Чонин готов идти за ним и за своим любопытством. Даже если Дон рано или поздно его пристрелит.       — Ты больной на голову, — оповестил Хенджин.       — Поменьше тебя буду, — хмыкнул Ян, если честно, будучи не до конца в этом уверенным.       Хенджин впился в его губы. Наконец-то позволил себе. Хотя правильнее будет сказать, пожалуй, сорвался.       Это был дикий поцелуй, словно загнанного животного, словно он умрет в течение этой минуты, и этот поцелуй последнее, что он чувствует в своей жизни.       У Чонина второй раз закружилась голова, пусть в этот раз его никто и не душил.       Было бы невероятно глупо, если бы он сейчас отпустил руль, увлекшись поцелуем, только чтобы пальцами зарыться в его волосы, они бы во что-нибудь врезались и разбились. Тогда эта минута была бы для них действительно последней.       Но Чонин был сосредоточен, он более чем способен выполнять две задачи одновременно, первая — не дать им умереть, вторая — не дать им действительно потрахаться в машине сейчас, потому что они чертовски к этому близки.       Эти, блять, ваши командировки никогда ничем хорошим, правильным, осознанным, а главное, гетеросексуальным не заканчиваются.

***

      Собственно им еще предстояло пересечь океан. Однако у Минхо все было предусмотрено. Например, частный самолет, который их уже ждал.       Самолет был грузовой, один из тех, которые Ностра использовала для перевозки вина, а то есть основного своего «легального» бизнеса, а потому никто бы их ни в чем не заподозрил, обнаружив в небе лишнюю птичку.       Поездка домой вышла довольно спокойной, Минхо занялся этим полностью сам, давая Хану время привести свои мысли в порядок. Джисон просто шел за ним, иногда даже под ручку как маленький. Голова была забита всяким.       Однако в родных местах разум очистился.       Родная Сицилия…       Каменная плитка, палящее солнце, на центральной улице стоят палатки, ящики со спелыми фруктами, яркие наливные помидоры у какого-то торговца лежат прямо на платке и эта ткань все, что отделяет еду от соприкосновения с землей. Соломенные шляпы, небольшие ларьки с любимыми вкусностями Хана.       Проходя по улице, он увидел лавку пекаря. Того самого, у которого так часто воровал хлеб, когда был ребенком! Надо же, она все еще тут!       Джисон подошел, рассматривая выпечку, она перебивала запахи зеленой травы и цветов, росших на окнах и врастающих в кирпич ближайших домов. Столько лет прошло, а качество осталось тем же. Казалось, что на этом столе лежит самый вкусный хлеб континента. Нет, самый вкусный хлеб мира.       — А ты подрос, — седовласый пекарь с густыми усами подошел к столу с обратной от Хана стороны и по-отечески улыбнулся, смотря на него добрыми, мягкими глазами. — В этот раз, надеюсь, не убежишь?       Джисон, консильери мафиозной группировки, стоящий на этой улице в дорогой одежде, с татуировкой меж пальцев, стволом за поясом и платиновой подвеской на шее засмущался, словно маленький, хорошо воспитанный мальчик.       — Нет, не убегу, — поклонился он, как никогда четко осознавая, что он знал. Он всегда знал.       Но никогда не ловил Хана на краже, даже не пытался остановить. Никогда.       — Спасибо Вам, — сказал Джисон, зная что старик и без разъяснений поймет о чем Хан говорит.       Пекарь лишь улыбнулся ему.       — Помнится, твоими любимыми были с малиной? — проговорил он, беря мешочек и щедро накладывая в него сразу четыре еще горячих булки. Только из печки.       Джисон достал из-за пазухи кошелек, аккуратно выудил оттуда семь купюр, даже одна из которых была слишком большой для пары булок. Аккуратно свернул, чтобы его не обнаружили сразу и передал их пекарню, который сначала даже не хотел брать одну, небольшую теперь для Хана, но просто огромную для простого островного пекаря, купюру.       — Да брось, ты мне почти как сын, маленький уличный воришка, — отмахивался мужчина, не желая брать денег у ребенка, коим все еще считал Джисона. Пусть и видел, безусловно, как сильно тот поменялся. Как минимум в рост дал неплохо. Ну и переоделся еще.       А глаза все такие же большие. Пусть в них уже давно и нет того детского страха быть за что-то пойманным.       — Пожалуйста, — попросил Джисон, желая хоть как-то отплатить человеку, что когда-то не дал ему умереть от голода.       Скрепя сердце, уже немолодой пекарь принял протянутую ему скомканную купюру. У него даже нет на нее сдачи… Поняв, что она слишком плотная для одной, он обнаружил за ней еще шесть. Поднял было в изумлении голову, но пацана уже и след простыл.       — А бегает он все так же быстро… — растерянно засмеялся мужчина, поглаживая себя по белым поседевшим волосам и искренне не понимая, что ему делать с этими деньгами.       Он столько и за полгода не зарабатывал…       — Пусть у тебя все будет хорошо, — пожелал он пустующему без мальчишки месту, давая свое старческое наставление.       Почему-то душа пожилого человека ныла от нехорошего предчувствия. Такое бывало перед дождем или долгой разлукой.       — Ты это кому? — спросила подходящая к нему сбоку жена, она сегодня хотела прогуляться, говорила, что погода шепчет о счастье.       Пекарь взглянул, на свою уже давно не молодую, но все такую же любимую супругу и загадочно вымолвил:       — Встретил старого друга.       — Фух. А я уж испугалась, что ты на солнышке перегрелся, — хихикнула жена и оставила на его щеке мягкий поцелуй.       Сколько бы лет не прошло, а их любовь все такая же крепкая и теплая.

***

      Хан быстро нагнал Минхо, уже давно ушедшего дальше по улице и с любопытством разглядывавшего каждую новую лавку. Он тоже давно тут не был.       — На. Горячий только, — протягивая ему пирожок, сказал Джисон.       — Я не ем такое, — оповестил Минхо, странно смотря на булку в его руке.       — И совершаешь огромную ошибку, — впихнув в руку Дона пирожок почти насильно, сказал Хан.       — Думаю, это пагубно скажется на фигуре, — рассматривая еду уже в собственной руке, рассуждал Минхо.       — Ну хоть постесняешься голым по дому бегать. Кусай уже, — поторопил его Джисон, желая увидеть реакцию.       И Минхо укусил.       — Ладно. Теперь я ем такое, — спустя пару секунд молчания кивнул Хо.       — Я же говорил! — засмеялся Джисон, доставая из пакета пирожок для себя.       — Ты лучше скажи, чем займешь свободное время перед собранием? Я так понимаю, ты попытаешься скрыть от Паоло свое присутствие на острове? — интересовался Минхо ненавязчиво.       — Да, до собрания постараюсь не сильно мелькать. Пробегусь по старым подпольным местам, узнаю как дела. Паоло сейчас скорее всего в своем доме, буду обходить его стороной.       — Ночевать будешь у меня, — сказал Минхо, кусая пирожок снова. Он умудрялся замараться даже от пирожка с малиной.       — Я бы снял комнату, — сказал Хан, размышляя об этом всерьез.       — Это не вопрос был, — дал знать Минхо, словно почувствовав, что снова был неаккуратен, стер с края губ малиновый джем.       — Как властно, откажусь, — сказал Джисон нейтрально.       — Не откажешься, — Дон почти испугался, не чувствуя в его голосе игривости. Все выглядело так, словно Хан с ним играет или дразнит.       — Откажусь, — оповестил Джисон.       — Мне нужно попросить тебя? — Минхо забеспокоился, пусть и не показал того.       — А что будет, если я останусь у тебя? Твоим людям вообще нормально будет, что один из главных ваших врагов буквально крутится вокруг Дона? — поинтересовался Хан.       — Ну это скорее я вокруг тебя кручусь, с какой стороны ни посмотри. Это во-первых. А во-вторых, они не узнают, — строго сказал Минхо.       — А если узнают? — улыбнулся Джисон уголком губ.       — Значит сделают вид, что не знают, или пожалеют, — нахмурился Хо.       — Ну как минимум Хван Хенджин уже в курсе, — пожал плечами Джисон, проходя чуть вперед.       — А ты в курсе о нем, — нагнал Минхо.       Толпа сгущалась, среди лавок было много глаз, желающих закупиться.       — Тоже кое-что умею, — сказал Хан, смотря по сторонам.       — Во всяком случае, я же не прошу о многом? Просто поспи у меня пару дней, до собрания. Потом вернешься ко своим, — положил руку ему на плечо Минхо. Где-то в этих районах должен быть дом Паоло, Минхо знал об этом. — Я так не хочу расставаться с тобой, ты бы знал.       Джисон повернулся к нему, посмотрел пристально.       — Тебе повезло, что меня это тронуло, — сказал он, проходя дальше.       — Еще бы, — хмыкнул Минхо, заметно расслабляясь. Джисон держит его в узде, совсем не дает потерять хватку.       — Значит, Дон продлил свое романтическое рандеву еще на пару деньков, да? — улыбнулся Джисон, подначивая его.       — Медовый месяц, — оповестил Минхо.       Джисон засмеялся.       — Ну-ну.

***

      Руки, кожа на тыльной стороне не таких уж длинных, тонких пальцев, привычно оглаживала поверхность купюр, пересчитывая. Он умудрялся не сбиваться со счету, даже когда кто-то подходил и заводил с ним разговор, как например сейчас.       — Надолго вы у нас? — спросила рыжеволосая, уже не молодая, но безумно красивая девушка в откровенном наряде.       Целью ее визита не было соблазнение или что-то вроде того, она лишь хотела посидеть рядом с человеком, что не только не посмотрит на нее как на сексуальный объект, но и поддержит интересную ей беседу.       Джисону даже не обязательно было смотреть вниз, чтобы продолжать счет, он понимал сколько денег в руке по прикосновению. Каждая купюра отличалась на ощупь.       Этому его научил Доминик. Этот с виду суровый и неразговорчивый парень умел много всего интересного, и если хорошо его попросить (он был слаб перед пастой с тройной порцией сыра), то даже мог научить.       Если бы он был тут, то вряд ли поддержал бы беседу на должном уровне, чего хотела девушка. Но точно выказал бы ей уважение.       Рыжеволосая задумчиво положила голову на руку, согнутую в локте. Как давно она не говорила с мужчинами о чем-то кроме секса… Да и с женщинами не часто такое удается. Чего уж греха таить.       — Как придется… Думаю, на недельку точно останусь, хотя загадывать, думаю, не стоит, — поделился Джисон расплывчатой информацией.       Деловая привычка. На деле он, разумеется, рассчитал время своего здесь нахождения.       Они с Минхо разошлись прям там, на улице. Он оставил Джисону ключ от своего дома, вложив его ему в руку, на пальцах объяснил, как добраться к его дому.       У того была крыша из красных кирпичей, вокруг деревянных окон вилась виноградная лоза, в целом, домик был милым и едва заметным, сливался со всеми остальными, что немного было не свойственно почерку Дона.       Хан кивнул и направился по своим уже ранее озвученным делам. Минхо тоже не собирался терять времени и, видимо, направился сообщить о своем прибытии на остров, собрать сведения о последних происшествиях в городе, ну и дальше по списку дел главы крупнейшей преступной группировки мира.       Хан не собирался отставать от него, однако пара свободных минут у него все же была. Он не мог отказать даме в беседе, она не просила много.       Дальше говорили о классической литературе, затем о положении в мире, политике, власти, после каким-то образом перешли на спорт, моду, бизнес.       Пока Хан дожидался собрания, посещал игорные и публичные дома Сицилии, которыми заведовал на расстоянии. Узнавал последние новости, не возникали ли сложности, устоявшиеся правила, привычки заведений, что-то корректировал, что-то дорабатывал, проверял, кого-то уволил, кого-то повысил. В общем, все как всегда.       Рыжая дама зажгла сигарету собственной зажигалкой, чуть ранее найденной в бюстгальтере. Пока Хан записывал на листок результаты своих подсчетов, подводил статистику и делал так называемую собственную ревизию, к барной стойке, с двух сторон от которых сидели Хан и Розетта, подбежала другая девчонка, совсем еще маленькая, лет семнадцати, запрыгнула перед ним на стол и, смеясь, поинтересовалась.       — Ой, Джисона! А ты у нас долго? А где ты был до этого? Расскажешь? Тебя не было так долго!       Да, Джисона здесь не было довольно долго. Очень долго, но ей об этом знать не дано, она сама в этом публичном доме всего два года работает. И очень жаль, наверное, что работает… Неужели во всем мире не нашлось места, что приняло бы ее, такую жизнерадостную и милую? Джисону грустно думать об этом.       Он записал на подкорке сознания, что если он сможет это сделать, то постараться дать ей жизнь лучше, чем есть сейчас.       Это что-то вроде… его долг теперь?       Так же, как Паоло когда-то взял ответственность за него, он должен постоять за молодую, еще не окрепшую, неуверенную душу.       — Расскажу конечно, — кивнул Хан, улыбаясь.       На самом деле его работа тут, можно считать, закончена. Нет ни одной причины, чтобы задерживаться тут более.       Однако он все-таки сдался перед двумя девушками с разительной разницей в возрасте, позволил им налить себе что-нибудь на их вкус и усадить себя на диван, где он им расскажет о том, что видел за эти годы, чуть-чуть привирая и драматизируя для более впечатляющего эффекта.       Девушки обожали эти истории, потому что они всегда захватывали дух.       Ранее главным амбассадором таких историй был Паоло, теперь же у него есть приемник, который однажды обязательно достигнет уровня его мастерства.

***

      Грязные стены, все в подтеках. Невероятно душно и сыро. Трудно дышать и невозможно сглотнуть, страх сковал горло.       — Nessuno può sopportare tutto quel dolore… senza spezzarsi, — мягкий шепот разорвал тишину.       Мужчина открыл глаза, голова раскалывалась от жгучей боли, кажется, до этого его приложили прикладом. Он обнаружил себя привязанным к стулу в месте, которое даже с усилием не мог узнать.       — Доброе утро, сладкий, — улыбнулся парень, что выглядел чертовски молодо и нагло.       Сколько он уже здесь находится? Давно его пытают? Он просыпается первый раз, или такое уже было, просто он отключался от боли?       — Как спалось? — поддерживая эту игру, спросил стоящий за его спиной более взрослый, но все такой же сопляк с автоматом, закинутым на плечо.       Словно сумочка, а не оружие.       Связанный человек осознал, что не чувствует челюсть и не в состоянии ответить колкостью.       Следующее слово далось ему с ужасным трудом.       — Прекрасно, — негромко оповестил пленник.       Его руки были привязаны к ручкам стула. Намертво. Но не то чтобы нельзя выбраться. Если сильно постараться…       Он посмотрел вниз, где кисти, обрамленные красными следами, беспомощно болтались в оковах чем-то смоченной веревки. Жжется.       Только он подумал о том, как можно было бы развязать узел, младший из его допрошающих проткнул его руку ножом.       Будучи еще слишком слабым, пленник сначала даже не понял, что метал вошел в его руку и вышел с другой стороны, окрашенный в алый цвет. Вогнать нож прям между костей, разрезая мышцы еще до того, как человек сможет осознать, что у него в руках нож…       Жестокий мальчик.       Вот теперь голову прошибло болью.       Мужчина простонал. Поднимая голову и прикрывая глаза, дабы не видеть, как медленно красная жидкость покидает его организм.       — Ты ведь с Надрагенты? Раз уж ты тут, значит должен знать, где проходят переговоры крыс, — имея в виду Сицилию, проговорил парень. Он схватил пленника за подбородок и заставил на себя смотреть. — Говори место сбора.       — Пошел ты, — выплюнул капо из последних своих сил. У него все же есть гордость, пусть перед смертью думать об этом и глупость.       Нож вошел в другую руку. Крик оттолкнулся от каменных стен подвального помещения.       — Думаю, его нужно подбадривать лучше, — пожал плечами модник, стоящий за спиной мучителя.       — Да, видимо, наши игры его совсем не вдохновляют, — притворно вздохнул пацан, грубо отбрасывая его подбородок. Затекшая шея отдалась хрустом, но это уже заслуга немолодого организма, а не пыток, что тут так старательно изображали два дилетанта.       Младший куда-то отошел и вернулся уже с пилой в руках.       — Поцелуешься с болгаркой? — хмыкнул он. — Я буду отрубать тебе по одному пальцу, пока ты не назовешь мне место.       — Твоя пилочка для ногтей — детский лепет по сравнению с тем, что со мной сделает Дон, если я проболтаюсь. Так что извиняй, я выбираю легкую смерть тут.       — Что ж, поверь, легкой она не будет. Я об этом позабочусь.

***

      Джисон вернулся домой… пьяный.       А Минхо… Ну, он понял, почему до этого ни разу не видел его таким. Пьяным вусмерть.       Хан Джисон становился другим человеком.       И этот другой человек вызывал у Ли улыбку на постоянной основе.       С первой же секунды как ввалился в дверь.       — Ну и где ты так наклюкался? — удивился Хо, стоя в прихожей своего небольшого домика.       Было бы подозрительно, если бы на таком острове как Сицилия, у него был бы королевский особняк. Все бандиты острова бы выстроились в очередь, чтоб его обнести.       Он облокотился о ближайшую стену, сложив руки на груди, будто сейчас устроит мелкому непоседе выговор за то, что вернулся поздно.       Дон Ностры сейчас был больше похож на милую женушку-домохозяйку, чем на кого-то опасного.       Хан Джисон, шатаясь, сумел закрыть за собой дверь, привалиться к стене у двери и даже попробовать нагнуться, чтобы снять обувь. Но быстро поняв, что такой маневр сейчас за гранью его возможностей, выпрямился обратно, вновь чуть не рухнув, но уже на спину.       Минхо не удержался и прыснул в кулак. Ну что за милая картина?       Дон подошел к своему гостю, хотелось бы даже сказать сожителю, что сейчас нуждался в некоторой помощи. Аккуратно его повернул, чтобы Хан прижимался к стене не боком, а полностью спиной (боялся, что может упасть) и опустился перед ним на колени, дабы помочь снять обувь.       Никогда и не перед кем он не становился на колени. Ни при каких обстоятельствах.       А сейчас вот встал. Так легко и просто, словно сто раз так делал.       — Я тебя разбудил? — прошептал Хан, слегка виновато и неловко.       Несмотря на то, что он был чудовищно пьян, он осознавал то, что доставляет неудобства.       Но для Минхо это детское время, он даже не задумался бы о сне в такой час, все, что он делал это время, это ждал его. Такого милого, растрепанного, слегка сонного.       Такое его появление стало неожиданностью. Весьма приятной, если признаться.       — Что же ты со мной делаешь… — тем же шепотом протянул Минхо. Вопрос это был или же рассуждения вслух, определить было сложно.       У них не было ни одной причины говорить тихо, но в этом была какая-то магия, словно их единение друг с другом и стенами дома.       Дома.       Джисон расценил его невнятный голос как признак того, что он им недоволен. Почему-то он подумал именно об этом.       Наверное, у пьяного Хан Джисона все намного хуже с догадливостью, чем у трезвого, потому что бесконечную любовь в голосе Дона не услышал бы только круглый дурак.       — Прости… — поспешил загладить свою вину Хан, неловко пытаясь найти место собственным рукам. Он подумал, что, возможно, Минхо не так сильно злится и позволит к нему прикоснуться?       Хан протянул руку к сидящему у его ног Ли, и, пока тот был сосредоточен на шнурках его ботинок, аккуратно зарылся пальцами в волосы, слегка подпаленные вечным жарким итальянским солнцем и оттого светлые, переливающиеся.       Минхо, почувствовав прикосновение, медленно поднял голову и на этом моменте, Джисону, убежденному в том, что он накосячил, стоило бы стушеваться и убрать руку куда подальше, если не хочет с ней расстаться, но… как он может? Кожа Дона словно магнит для его ладоней и все, что мог Хан со своей нулевой выдержкой, да еще и едва стоящий на ногах, это провести кончиками пальцев линию от волос до виска, потом по щеке и до подбородка.       Минхо поймал его руку резко. Посмотрел странно. Сейчас Хан совсем не мог читать его взгляд или действия.       Однако вряд ли его действия оскорбили Дона, поскольку он прижал его ладонь к своей щеке и мягко о нее потерся, словно искал ласки.       Так к рукам ластится дворовая кошка, которую покормили один раз, и она хочет еще.       Так к его руке ластится Дон сильнейшей мафиозной организации, но Джисону не дано понять, чего хочет он.       Минхо оставил мягкий поцелуй на его запястье, вернул руку в волосы, а затем поднял его ногу, чтоб стянуть ботинок.       На секунду Хану показалось, что он теряет равновесие и сейчас завалиться в бок, но Минхо придержал его рукой. Только сейчас, будучи едва способным на мысли, Хан задумался о том, какие у Ли сильные руки.       Следом Дон стянул с него второй ботинок.       Поднявшись, он оказался к Хану почти впритык, словно под предлогом, чтобы драгоценный консильери не упал. Он приник к его губам, что стало для Хана абсолютной неожиданностью, но скорее приятной, чем обескураживающей.       Несмотря на то, что ему едва ли хватало сил на то, чтобы держать свое тело ровно, сил на поцелуй нашлось уйма.       — Так ты пил Негрони? — ухмыльнулся Минхо, слегка отстраняясь.       Джисон обвел его шею руками и останавливаться явно не хотел, а для Минхо было одним удовольствием целовать его, пробуя на вкус слегка горьковатый коктейль с легким привкусом сладости. Хотя учитывая, что это Джисон… скорее абсолютная сладость, в которой можно увязнуть с головой и никогда не очнуться, с немного горьким послевкусием. Как-то так.       Конечно, он целовал Хана не только за тем, чтобы узнать, с какого таинственного напитка его так разнесло. Ради удовольствия снова почувствовать родного человека так близко, ведь умудрился ужасно соскучиться по нему за те пол дня, что они не виделись.       Но то, что Джисон любит коктейли, а не какой-нибудь чистый спирт, с его-то спектром обязанностей, стало открытием.       — А вы детектив, Дон, — подбодрил его Джисон.       Даже в таком состоянии держал в своих руках власть и гордость, пожалуй большую, чем у всей Италии вместе взятой.       Минхо наклонился, подхватывая его на руки.       Джисон, видимо, очень устал за сегодня, ведь такому выпаду вообще не удивился. Просто позволил донести себя до кровати, помог себя раздеть, сам забрался под одеяло.       Совсем не был буйным.       Минхо подумал о том, что если бы он вел себя так же, когда напивался, от вымирания можно было бы спасти несколько американских провинций.       Он сходил на кухню за стаканом и кувшином воды, заставил Джисона выпить парочку, дабы на следующее утро ему не было так плохо. И Хан беспрекословно сделал то, что он говорит.       Хан Джисон, который скорее отрезал бы себе язык, чем позволил собой управлять, делал все, что он скажет не задавая вопросов.       Теперь Минхо подумал о том, что это может когда-нибудь выйти Хану боком.       — Ты ведь знаешь, что так слепо следовать указаниям нельзя, верно? Другой мог бы намешать в воду чего-нибудь, — говорил Минхо, словно давал урок жизни младшекласснику.       Хан посмотрел на него как-то странно. Внезапно Минхо почувствовал себя очень глупым.       — Другой не нес бы меня до постели на руках, лично не снимал бы обувь и вряд ли бы полез целоваться, учитывая, что во мне все, что только успел подсунуть бармен в борделе, — пожал плечами Хан, отставляя на прикроватную тумбочку пустой стакан из-под воды.       — Ты был в борделе? — удивился Минхо.       Что Джисон вообще там забыл?       Мягкий свет от торшера успокаивал. Хан слегка опустился на кровати, ибо держать голову на весу сейчас казалось непосильной задачей.       Зато он ясно распознал нотку ревности в чужом голосе.       Пусть восприимчивость и находчивость Хана и притупилась алкоголем, видимо, все было не так уж и безнадежно.       Но все равно очень плохо, ведь с каждой секундой того, как Минхо придумывал себе причины для нахождения Хана в публичном доме, он кипел от ревности все больше и больше.       Одним лишь огнем в его глазах можно было бы сжечь пол материка.       — Ревизия, подсчет доходов, расходов, наведение справок, да и просто спрашивал как дела, нет ли сложностей, — объяснил Хан, совсем не возмущаясь, не пытаясь поставить его на место или успокоить. Он просто наблюдал за ним из-под вороха густых ресниц, медленно моргал.       — Ага, потому вернулся таким размазанным, деньги опьянили? — Джисону было не понятно, почему Минхо вдруг разозлился. И если честно, Минхо это было тоже не понятно.       — В последнем доме встретил старую знакомую, мы с ней в последний раз болтали, когда я ребенком был еще. Сначала с ней разговорились, потом вокруг стали собираться другие работницы и работники, спрашивали про всякие забавные истории. Ну а после первых двух коктейлей, предложенных барменом, я почувствовал себя настоящим рассказчиком и понесся вещать о том, как покоряю океан на корабле, спасаю президента из плена и голыми руками валю гепардов в Мексике, — поделился Джисон лениво. Он хмыкнул, видимо, припоминая какой откровенный бред начал нести, когда достаточно опьянел.       — В Мексике водятся гепарды? — усмехнулся Хо вместе с ним. Интересное заявление.       — Теперь, видимо, да, — пожал плечами Джисон.       — Точно уверен, что не отключался там и никто ничего с тобой не сделал? — продолжал донимать его Минхо.       — А что, боишься, что стану грязным? Не достойным тебя? — усмехнулся Джисон. Слишком серьезно это прозвучало для усмешки, слишком выжидающе-испытывающим был его взгляд.       Минхо осекся.       — Хани, я… Имел в виду не это. Просто…       — Уверен, что несмотря на то, насколько пьян, я бы заметил, если бы кто-то попытался мне присунуть.       Джисон звучал оскорблено, и Хо почувствовал себя плохо от того, что высказывал свои опасения так… резко. Спроси Хан у него напрямую о том, не спал ли Минхо с кем-то, пока они не виделись, он бы тоже оскорбился.       Пусть они никогда и не обсуждали это, пусть даже не были вместе как пара, никогда даже намека на это не давали. Но Минхо бы скорее выстрелил себе в лоб, чем был бы с кем-то, кроме него.       Просто потому что…       Потому что…       Он не мог объяснить это. Чувство, что он хочет быть только с ним словно выскребли острым камнем, нет, ритуальным кинжалом на подкорке его души. Этому нет логичного объяснения, просто Минхо сгорает от мыслей о нем и тлеет в расставаниях.       Ему каждый раз кажется, словно еще одну разлуку он не перенесет. Это чувство такое разрушающее, оно же и созидательное, оно строит внутри цели, дает уверенности прорасти.       Минхо разбивается и рождается заново, словно в огромном круговороте. Это называется жизнью и его жизнь словно течет сильнее и ярче там, где есть Джисон. Вот что он чувствует.       Он не зависим от Хана. Нет.       Он как-то жил без него годами.       Но если бы ему дали выбор — один день с Ханом или вся жизнь без него, он бы выбрал первое.       Только и всего.       — Прости, я просто… Ревную, очень сильно. Это тебя задевает? Прости, — Минхо даже не заметил, как часто стал повторять это глупое «прости», все время сбиваясь с нужной мысли. — Просто тяжело от того, что где-то кто-то смеет думать о том, что имеет право даже посмотреть на тебя так, как можно только мне.       Минхо посмотрел на него так отчаянно и преданно, что сердце Джисона должно было оттаять. Сердце, а не рациональная часть его тела, что не исчезла с попаданием в организм алкоголя. Пусть и работала так себе.       — Не знаю, почему решил, что так смотреть можно только мне, но прости, пока дышу, больше никому не позволю, — в какой-то момент глаза Минхо блеснули чем-то диким. — Не позволю трогать тебя или говорить с тобой так, как говорю я. Блять, даже думать не позволю. Если я узнаю, что кто-то допускает мысль хоть немного схожую с теми, что в моей голове в отношении тебя, я заставлю его молить о смерти.       — А какие у тебя мысли в отношении меня? — заинтересованно спросил Хан. Кажется, он понемногу начинает трезветь.       — Они… на то и мысли, чтобы оставаться в голове, — стушевавшись, Минхо отвернулся от него. Словно ребенок, что думает, мол если он не видит человека, то его тоже не видят.       — Скажи, — тон Джисона был приказной. Он хотел знать.       — Это стыдно, — бубнил Минхо, словно смущенный.       У него не было ни одной причины подчиняться, он бы и не стал. Таков закон их отношений с Ханом, сколько бы раз они не пытались переиграть друг друга, они одинаково сильно зависили и не зависили друг от друга.       — Скажи мне, — снова потребовал Джисон. Интерес был сильнее его здравого смысла.       — Как властно, откажусь, — ответив фразой Хана, которую сам услышал только сегодня утром, отбился Минхо. Консильери поджал губы.       Джисон, видимо, забыл о том, что он пьян, ибо следующие его движения были до того резкими и четкими, что казалось, будто все его поведение до этого — один большой спектакль.       Он повалил Минхо на кровать, прижимая спиной к пуховому одеялу и залез сверху, придавливая его к мягкой поверхности.       Так когда-то сам Минхо сидел на нем, приставив пистолет ко лбу.       — Хорошо, тогда наверное, мне стоит сказать первым? — глаза у Джисона были все под той же пьяной дымкой, слегка расфокусированы, однако чертовски серьезны.       Это завораживало.       — У тебя нет ни одной причины для ревности, и ты это знаешь, — начал Хан тоном не терпящим возражений. Он говорил как Консильери, как человек, с которым лучше не связываться. — Потому что я желаю только тебя уже давно и это так сильно, что иногда мне просто хочется разрубить свое тело поперек живота и выкинуть нижнюю часть, чтобы не чувствовать это. Однако все ведь идет из головы, а она не может не думать о тебе.       Минхо завороженно смотрел на него снизу вверх. Силуэт Джисона в его глазах становился еще более четким от горящей позади лампы. Эта картинка отложится в его памяти надолго. Он не позволит ей пропасть, будет периодически возвращаться к ней мыслями.       — Я с ума схожу, Минхо. Каждую гребаную секунду, что тебя нет рядом, — вздохнул Хан, казалось, слабея и головой прижимаясь к его груди. — Думаешь, ты один тут такой верный пес на цепочке?       Спросил Хан, вновь поднимая на него глаза.       — Да я на тебе помешался еще после первой нашей встречи. На тебе, на твоей группировке с ее ебанутой системой, на истории, что связывает все это. Я в тебе намного глубже и крепче осел, чем может показаться, — голос Джисона проникал в голову напрямую, он не подавался обработке.       Мозг воспринимал каждое его слова за чистую монету, моментально посылая сигналы в другие части его тела. Руки начали потеть, в горле пересохло, а внизу живота мягко тянуло.       — Думаешь, я тебя на вытянутой руке держу, потому что мне этого хочется? — поинтересовался Джисон с какой-то виноватой усмешкой. — Блять, нет. Потому что из нас должен быть хотя бы один здравомыслящий человек, который будет помнить о том, кто мы и какова наша цель во всем этом. Мы не можем просто сойти с ума, когда на нас такая ответственность.       Уперевшись локтями о его торс, Хан поднялся и, сидя на нем, выпрямил спину. Теперь он точно смотрел на него свысока. Минхо это до странного нравилось.       Джисон там, где он должен быть.       — Так о чем же ты хочешь сказать, малыш Минхо? О том, что твои мысли запретные или постыдные? О том, что желаешь слишком многого? Интимное это или же сентиментальное… ты правда веришь в то, что я сам не подумал о том же уже миллиарды раз? Правда? — возвышаясь, интересовался Хан.       Минхо был словно ребенком, которого то ли отчитывали, то ли тыкали носом в ошибку.       — Твоей уверенности и правда не занимать, особенно необоснованной, — хмыкнул Хан, чувствуя, как крепко сжимаются пальцы Дона на его талии.       Он сказал чуть больше, чем хотел, но все это можно списать на алкоголь. Списать и продолжить говорить глупости.       — Хочешь меня, но не можешь, потому что я пьян? — чувствуя ответ на свой вопрос бедрами, усмехнулся Хан, вновь опускаясь, оставляя между их лицами впредь лишь пару сантиметров. — Что ж тогда давай понадеемся, что завтра утром я этого не вспомню.       А затем… Ну, пожалуй он расстался с последним сдерживающим его фактором. С совестью, которую притупил, или же напрочь отключил алкоголь.

***

      — Надо было брать кого-нибудь из Стидды. Уверен, эти отродья бы выложили все как на духу еще до первого удара, — сплюнул на траву парень.       В его руке лежал увесистый ствол с последней неиспользованной пулей. Увы, пленник сдох раньше, чем он истратил всю обойму.       — Надрагенна же в союзе с ними? Ты недалеко ушел, — подбадривал подхалим, уже без автомата за пазухой, но со стаканом крепкого кофе в руках.       — Но все-таки ошибся, — хмыкнул он, кровавыми руками прижимая к губам фильтр крепкой сигареты.       Он чуть ранее своими руками разобрался с телом, что при жизни было для него абсолютно бесполезно.       Остатки поместились в два сундука.       Голову решил положить отдельно.       Доставил его к дверям временного пристанища группы, приехавшей на собрание от Надрагенны.       Он надеялся, что не сильно разукрасил его мордочку и его подружки поймут, чье тело в подарочной коробке.       А сейчас сидел на мокрой после дождя траве у подъема и наблюдал за туманом, рассеивавшимся над городом. Такое утро навевало ему таинственные мысли и вызывало чувство предвкушения, которое он умело подавил.       Не время терять контроль. Голова должна быть чистой.       — Что собираешься делать дальше, Сынмин? — спросил помощник, за один заход допивая свой кофе.       — Ну, для начала, избавлюсь от свидетелей, — поделился он, отработанным движением наставив на напарника дуло пистолета.       Он нажал на курок раньше, чем в его глазах отразилось удивление. Раньше, чем он успел осознать что-то, понять, что сейчас произойдет.       Мокрую траву окрасили следы крови, безвольное тело рухнуло на нее, словно кукла.       — Без обид, — сказал Сынмин в туманную утреннюю тишину, где его, увы, уже никто не услышит.       Он лениво поднялся с травы, затушил окурок о ботинок расходного материала, что медленно скатывался по склону, а затем неторопливо поднялся вверх, выходя к дороге.       В такое время на улице ни души. Так спокойно и хорошо. Мин взглянул на свои руки, все в кровавых разводах, и ни одна из капель впившихся в кожу, не была его собственной.       Ему бы ванную принять.

***

      Перед Доном ни у кого из членов «семьи» не должно быть никаких тайн, он осведомлен обо всех видах преступной деятельности сообщества.       Это главное условие Коса Ностры, его несоблюдение равняется предательству и, соответственно, влечет за собой смерть.       Когда Минхо встретился со своими людьми, они все как один, с почтением его поприветствовали.       Один лишь Хенджин смотрел с укоризной и каким-то странным интересом, плещущимся на глубине темных глаз.       — Добрались без происшествий? — спросил он, казалось, без двойного дна и странного подтекста. Однако с Хваном так не бывает.       — Да, все прошло спокойно, — кивнул Минхо, поправляя рукава своей рубашки.       — Сопровождающие тоже остались довольны? — уточнил Хван.       Теперь стало ясно, что он вынюхивал.       — Не жаловались, — дал знать Минхо, глазами скользя за спину наглого босса. — Твой багаж, как вижу, тоже в порядке.       — Вы против? — спросил Хенджин, теперь больше настороженно, чем нагло.       Да, у него были причины выказывать свое недовольство, однако он все еще говорил с Доном, и ему давно пора бы заткнуться.       Примерно пару фраз назад.       — Ох, ну что ты, я только за, — улыбнулся ему Минхо, он смотрел на него так, как учитель смотрит на своего молодого и неопытного подопечного. Созидательно. — Главное, чтобы это никак не отразилось на твоей работоспособности.       — В этом можете не сомневаться, Дон, — впервые за время разговора проявляя уважение и склоняя голову, проговорил Хенджин.       Глава только что завуалированно одобрил его партию. Разрешил. Дал добро.       Пусть Хенджин и не собирался преподносить своему водителю кольцо с бриллиантом, он мог немного расслабиться. За свой чересчур сильный к нему интерес он не получит пулю в лоб. Не прослынет позором на его шее.       Давая добро, Дон ручается за безопасность их обоих.       — Тогда по машинам, негоже опаздывать на встречу, где нас так ждут, — хмыкнул Минхо, выдавая команду.       Его провели к машине, в которой поедет он. Остальные тоже сразу перешли к исполнению приказа. У всех на душе было неспокойно.       Каждый ждал какой-то неожиданности и готовился ко всякому исходу переговоров.       Обвинений будет много. К гадалке не ходи.

***

      Небольшими отдельными бандами командуют капореджиме, или просто капо. Обычно в подчинении капо находится 8 — 10 «солдат», сами же капо отчитываются подручному босса или даже лично Дону своей территории. Тот после докладывает напрямую отцу. Каждый капо со своими «солдатами» контролирует какой-либо один вид преступной деятельности в городе (иногда два-три), регулярно платя своеобразную дань из получаемых доходов.       Кому быть капо — озвучивает правая рука, или же Консильери, если вдруг это разные люди, но окончательное «добро» дает обычно Дон. Иногда он и сам выдвигает кого-то на должность капитана, минуя представление правой руки.       Если переводить на систему Стидды, то Чонин долгое время был капо, но в этой командировке невольно занял место правой руки для Хенджина.       Обычно этот человек назначается самим Доном, и его главной обязанностью является контроль за деятельностью капо.       В случае различных форсмажорных обстоятельств (смерть или арест босса) подручный начинает выполнять его функции.       Но так как у Хенджина еще есть Консильери, значит его есть кому заменить на некоторое время.       В отличие от подручного, Консильери не вникает в текущие дела бандитских группировок, выполняя функции своеобразного «мозгового центра», советника по всем важнейшим делам. Практически всегда у Консильери есть свой законный бизнес, нередко это адвокатская практика. Как в случае Хенджина.       Консильери часто выступает третейским судьей в различных спорах между боссами, консультирует Дона в вопросах взаимодействия с властями, «работает» с подкупленными судьями, выступает в качестве переговорщика в случае разногласий с другими «семьями». Не имея своей команды, Консильери, тем не менее, пользуются высоким авторитетом в «семье», к их мнению прислушивается и сам босс.       «Солдаты» в мафии также называются подручными. Обычно они приходят в банду по рекомендации капо, доказав свою полезность и преданность банде.       Таким человеком выступал Чонин, когда только-только встал на эту кривую дорожку. Его карьерный рост был чудовищно быстрым за счет его бесчувственности.       Ниже солдат, вопреки широко распространенному мнению, находятся гангстеры. Их удел — распространение наркотиков и продажа оружия. Чаще всего гангстеры впоследствии становятся «солдатами».       Ниже гангстеров в иерархии находятся салаги, или мошенники, работающие обычно водителями в бандах или выполняющие мелкие, относительно безопасные поручения.       Принципы этой четкой структурной иерархии позаимствованы еще в тех отдаленных временах, когда на Сицилии членами мафиозных банд были, действительно, практически одни родственники. Настоящая семейственность до сих пор характерна для мафии в Италии, особенно для самых верхов, а вот в США условие кровного родства не является столь строгим. Более того, в Америке в Коса Ностру зачастую входят люди, вообще не принадлежащие итальянской общине.       Чонин никогда не думал, что посмотрит на людей, настолько приближенных к верху. Но то, что он увидит Дона на расстоянии вытянутой руки…       Он был немного удивлен.       Человек, к которому сходится такое огромное количество этих путанных нитей системы; человек, который имеет безграничную власть и могущество; человек, которому ничего не стоит перебить всех людей на этом жалком острове, стоит только отдать приказ.       Еще больше он был удивлен тому, как свободно Хенджин с ним говорил. Пусть Чонин и не слышал разговор, что проходил на неясном ему языке, он чувствовал напряжение, от которого могли лопнуть ближайшие стеклянные поверхности.       Пока Дон говорил, стоящие рядом боссы отдельных территорий и входящих в Ностру самых больших семей, уткнули глаза в пол и, казалось, перестали дышать и моргать.       Один лишь Чонин нагло рассматривал своего Дона, странно смотрящего на собеседника и его, Дона всей семьи, Отца Отцов, главу семьи.       Когда их разговор подошел к концу, Хенджин поклонился, закусив губу. Напряжение растаяло так легко и быстро, словно его никогда и не было. Дон кинул взгляд на Чонина и странно хмыкнул.       Сначала Ян не понял, почему на него так смотрят, а потом вспомнил, что он единственный из присутствующих еще ему не поклонился и даже не упер глаза в пол, когда Дон говорил.       — Яблочко от яблони, — вернул глаза на Хвана Дон, намеренно произнося последнюю фразу так, чтобы Чонин ее не только услышал, но и понял. На его языке.       Когда, чуть позже, слегка обескураженный встречей Ян, садился за руль машины, выжившей после всей их дороги сюда, он поинтересовался:       — Я сделал что-то не так?       — Ох нет, ты все сделал так, — пожал плечами Хван, в этот раз не закидывая ноги на бардачок. Лишь нервно поджигая сигарету встроенным в панель прикуривателем.       — Мне показалось, Дон ждал от меня чего-то, — протянул Чонин неуверенно. Видимо, он действительно считал это важным.       — Боишься, что не проявил ему должного уважения? — усмехнулся Хван, стряхивая пепел сигареты прям на коврик машины. — В нашу первую встречу с прошлым Доном я послал его так далеко и надолго, что он еще пару секунд пытался сообразить, в каком направлении топать нужно. Меня тогда только только вербовали. Прелестное время.       Хенджин не знал, почему так стремится подбодрить младшего, которого терпеть нынче не может. Зачем вспоминает те дни до самых мелких деталей, уже поросшие пылью и никому не нужные.       Наверное, он хочет, чтобы Чонин понял, какой на деле человек Дон, и что трястись при его виде вовсе не обязательно?       Хван вспомнил, как они с Чонином впервые поели вместе в ресторане отеля. Тот тогда был таким обходительным, осторожным и милым…       А теперь что? Голову бы ему откусить.       — Ну, с Минхо так хорошо все не прошло. Я тогда уже был частью группировки, но, встретив его, не знал, что он сын Дона. Я не шибко-то и интересовался, если быть честным.       — И что ты сделал? — с неподдельным интересом спросил Чонин.       Видеть блеск заинтересованности в его глазах так нравилось Хенджину, что он ощутил удушающий взрыв ревности к этому интересу.       Он хотел, чтобы младший интересовался лишь им, а не каким-то там Ли Минхо.       Однако Хван продолжил честно, и тон его не поменялся ни на йоту:       — Так же нагрубил ему. Только если его отец на это лишь улыбнулся и сделал мне предложение, от которого я не смог отказаться, то Минхо скрутил меня на полу и, приставив ствол к затылку, сказал, что вынесет мне мозги, если я еще раз заговорю с ним в таком тоне, — вспоминая все это, Хенджин мягко улыбался.       Чонин непонимающе на него посмотрел. Он выглядел так, словно эти воспоминания были для него приятными, веселыми, ценными. Словно вспоминал… момент с семьей?       — Он тогда, кстати, руку мне сломал. С тех пор дружим, — Хван Хенджин не сдержал мягкого смешка, отвернулся к окну и затянулся.       Там, через стекло, по дороге ехал черный автомобиль, за тонированными стеклами которого, на задних сидениях, восседал Ли Минхо, распластав руки по спинкам сидений и готовясь быть внушающим страх и уважение главой.       Это его первое собрание в роли Дона.       Святая обязанность Хенджина — выколоть глаза каждому, кто посмеет посмотреть на него без должной гаммы светлых чувств.       — Главное, что ты теперь должен сделать — это идти рядом с высоко поднятой головой, — повернулся обратно на него Хенджин. — Сопровождать Дона на деловой встрече — это огромная честь. А еще, будь готов к перестрелке.       — Мы едем туда, где нам не рады?       — Я этого не говорил. Однако любая встречая глав группировок имеет большие возможности, чтоб перетечь в вооруженный конфликт. Итальянцы, как никак.

***

      Собрание проходило в невзрачном домишке на окраине. Неприметный, малолюдный райончик, многие дома на этой стороне заброшены.       Доны бросали машины в разных местах, дабы не привлекать внимания и на место добирались на своих двоих небольшими группами.       Внутри потрепанного на вид домишки все оказалось далеко не так плохо, даже миленько. Просторные комнаты, милый интерьер, словно его разрабатывала пятнадцатилетняя школьница, вместе со своей бабушкой.       Лестницы, ведущие наверх из зала, резные деревянные перила, сверху люстра, такая огромная, что, кажется, поднимаясь по лестнице можно рукой до нее достать. На удивление высокий потолок, на полу расписные красными цветами ковры, слегка запылившиеся со временем.       В центре зала круглый стол, абсолютно пустой.       В разных местах комнат стояли большие кресла, рядом столики, на тех алкоголь, закуски, домашнее печенье. В общем много всякого разного, чтобы гостям было чем себя занять.       Когда Минхо пришел, он увидел уже восседающего в кресле Франческо Скьявоне. Он легко тянул вино из бокала, пока рядом какой-то паренек очень тихо и сбивчато о чем-то ему докладывал. Судя по всему, он и не пытался слушать.       Изначально каморра возникла в тюрьмах для защиты интересов заключенных в их взаимоотношениях с тюремной администрацией.       В период реставрации Бурбонов каморристы пользовались покровительством монархистов: их организация поставляла властям шпионов и палачей. В конце XIX века действовала в США, но позже влилась в общее русло итало-американской мафии.       Существует также версия, что Каморра появилась из тайных сообществ испанцев, которые существовали в Италии в XVI веке.       Возможно, эта версия применима к ним, но лишь к некоторым кланам, это, к слову, одна из причин, почему в Каморре есть люди и группы, которые Ностра желает истребить.       Так сказать… закончить начатое.       Здесь были лишь некоторые кланы Каморры, члены Надрагенты.       Последние были чем-то обеспокоены, судя по тучам, висевшим над ними и тем более над их Доном. Маурицио «Криспино» Аббатино был сегодня мрачнее чем шторм в глубинах бермудского треугольника. Джисон, уже тоже пришедший, обсуждал что-то с ним, прикрывая рот рукой и, судя по позе и искренне непонимающему взгляду, выражал соболезнования.       Минхо разумно решил пока к ним не подходить.       Стидды, а то есть ее основного состава, пока не было, потому, наверное, было так тихо, спокойно и скучно.       Организаторы пока не показались.       Структура каморры отличается от структуры других мафиозных группировок своей иерархией. В целом каморра состоит из различных кланов, у каждого из которых есть свой лидер. К примеру, у мафиозной Косы Ностры есть один лидер — Дон главной семьи.       Перед Доном другие боссы не имеют абсолютно никакой власти.       В Каморре же не так.       Потому их так сложно собрать. Если чтобы увидеть Коса Ностру на собрании, нужно лишь сообщить Дону или его Консильери, то для Комморы, нужно отправлять сообщение каждому клану, дай боже хоть до половины сообщение дойдет.       Ох, как наверное намучился Консильери, налаживающий эти связи…       Сакра Корон Унита… Группировка под этим названием была основана в начале 1970-х годов одним из боссов Каморры — Рафаэле Кутоло, который хотел расширить свои операции в Апулии.       Насколько знал Минхо, они с его Отцом когда-то дружили. Хотя он в этом не уверен.       Несколько лет спустя с падением Кутоло группировка начала работать самостоятельно во главе с Джузеппе Роголи. Под его руководством они смешали традиции Каморры и Надрангеты. Первоначально группировка наживалась на вине и оливковом масле, впоследствии направлениями деятельности SCU стали мошенничество, контрабанда оружием и незаконный оборот наркотиков. Сакра Корона Унита стала сотрудничать с международными преступными организациями, такими как российские и албанские группировки, колумбийские наркокартели, китайские Триады и кланы японской Якудзы.       Коса Ностра, разумеется, тоже не упустила этот союз, учитывая, что с этими ребятами всегда была в неплохих отношениях.       Система у них образовалась тоже интересная. Такая красивая, галантная, наполненная старыми, покрывшимися пылью ритуалами и кровавым образом чести.       SCU состоит из трех отдельных групп или уровней. Их участники могут перейти от одного уровня к другому, проходя через обряды крещения.       Религиозную символику участники Сакра Корона Унита переняли, вероятно, от Каморры.       Самый низкий уровень SCU состоит из преступников, которые действуют на улицах. Участники начинают как «Picciotti» и проходят 40-дневное испытание, чтобы доказать, что они подходят для преступной деятельности и не связаны с полицией. Затем они попадают на следующий этап уровня manovalanza. Кандидат должен также дать клятву преданности SCU.       Второй уровень, Società Maggiore, состоит из двух частей. Звание «Lo Sgarro» дается только участникам, которые убили не менее троих человек для SCU, и с этого момента участники не могут покинуть группировку под страхом смерти. Также с этого момента участники могут создавать свои собственные группы Picciotti, известные как филиалы. После идеологической обработки кандидату в La Santa дается огнестрельное оружие (чтобы символически применить его на себе в случае провала SCU), таблетки цианида, хлопок, лимон (для лечения ран своих товарищей), игла для прокола указательного пальца правой руки, носовые платки (символизирующие чистоту духа) и «spartenza» (какой-либо подарок, как правило, сигареты).       Последним уровнем является Società Segreta, ядро организации, где принимаются ключевые решения.       Сакра Корона Унита состоит из около 50 кланов с приблизительной численностью 2000—2500 человек и специализируется на контрабанде сигарет, наркотиков, оружия и людей. Сакра Корона Унита собирает выплаты с других преступных групп. Юго-Восточная Италия является естественной территорией для контрабанды из таких стран, как Черногория и Албания. Очень немногие участники SCU были выявлены в США, однако есть некоторые данные об участниках группировки в Иллинойсе, Флориде и, возможно, Нью-Йорке. Сакра Корона Унита также участвует в отмывании денег, вымогательстве и политической коррупции.       В США им, пожалуй, было бы нечего ловить, поскольку все штаты заполнены территориальными распрями Ностры и Стидды.       Они поступали умно, прибирая к рукам юг.       Внутренние трудности в группировке способствовали появлению преступных групп, соперничающих с SCU, таких как Ремо Лечче Либера, Нуова Фамилья Салентина и Роза Дей Венти.       Минхо считал их мелкими сошками, если уж честно. Однако он и Стидду когда-то таковыми считал, а оно вон как обернулось.       Ремо Лечче Либера была сформирована некоторыми криминальными авторитетами из Лечче, которые утверждали, что были независимы от всех преступных группировок, кроме надрангеты. Термин Ремо указывает на Ремо Морелло, преступника из области Саленто, убитого преступниками из области Кампании за то, что он выступил против внешнего вмешательства.       Нуова Фамилья Салентина была сформирована в 1986 году Де Маттеи Панталео из Лечче и происходила от Фамилья Салентина Либера — группировки, появившейся в начале 1980-х как автономная преступная организация в области Саленто без связей с внерегиональными мафиозными группировками.       Роза Дей Венти была сформирована в 1990 году Де Томмази в тюрьме Лечче после внутреннего раскола в Сакра Корона Унита.       Так или иначе сейчас эти ребята не представляли никакой угрозы. Этот бунт стоило бы задушить в зародыше, по крайней мере, так поступил бы Минхо. Однако, судя по всему, у SCU есть более важные дела сейчас.       Ли Минхо не долго скучающе молол языком с разными главами. В какой-то момент, обернувшись, он не нашел глазами Хана, а пару мгновений спустя со стороны входной двери раздался грохот.       — Stiddari sul posto, — громко крикнул Паоло, проходя в зал и сбивая всех с ног своей ошеломляющей улыбкой. — Чего такие кислые?       Стиддари сразу же заняли позицию у стола, каждый, кто зашел в этот дом вместе с Доном, рассматривал присутствующих любопытным взглядом, не пытаясь держать лицо.       Вот она, единственная из присутствующих группировок, не основывающаяся на системе чести, не вертящая свои правила вокруг священного писания и не устраивающая каждому входящему тест на сто страниц и тысячу рабочих дней стажировки.       Им явно весело живется.       Минхо усмехнулся, все еще вертя головой в поисках Хана. Безуспешно.       Некоторые боссы районов за его спиной отвернулись, выражая тем самым свое презрение, Хенджин с таким же любопытством палил на них в ответ, запоминая детали. А Ян Чонин рядом с ним улыбался, явно симпатизируя новоприбывшим и шумным Стиддари больше чем кому-либо еще в этом доме.       Хоть что-то интересное.

***

      Собрание началось почти сразу после прихода Стидды. Главы своих группировок собрались вокруг стола, по бокам стояли советники, остальные — сзади.       Минхо так и не смог найти Хана, тот слишком хорошо затерялся. Вздохнув, он заставил себя собраться с мыслями и уделить все свое внимание работе.       Вперед вышел человек в идеально глаженном костюме и с потемневшей от загара смуглой кожей. Волосы его были уложены, а ладони были запрятаны в белые, словно шелковые перчатки.       Либо Консильери, либо уборщица.       — Если вы позволите, я начну, — представитель SCU подал голос. — В последнее время в наших кругах неспокойно. Сейчас я говорю не только про юг, но и про запад и мафию в целом. Все мы собрались здесь, потому что ясно видим, как кто-то копает под нас, и первое, что я хотел бы сделать, это дать свою клятву, что я и мои люди не причастны к этим бесчинствам.       По очереди, каждый глава поклялся, что не совершал действий против присутствующих. Не нарушал правила ближайших группировок и вел свои дела в пределах, установленных моралью человека, прожившего в Италии свою жизнь и чтущего законы ее улиц.       После того, как традиция была соблюдена, Надрагента попросила слово.       — Многие из нас уже понесли потери не только материальные, но и человеческие. Хотелось бы сообщить о том, что сегодня утром на пороге нашего временного пристанища, таинственным образом очутились два сундука, один большой, на нем, сверху, поменьше.       Выдержав паузу, говоривший мужчина продолжил.       — Открыв один из сундуков, мы имели честь лицезреть голову нашего товарища, члена нашей семьи и близкого нам друга.       В зале воцарилась мертвая тишина, которой каждый присутствующий выражал свои соболезнования.       — Не сложно догадаться, чем был наполнен второй сундук, — не желая уходить в подробности, поставил точку представитель Надрангеты. — Я надеюсь, что каждый из здесь присутствующих был искренен и честен в своей клятве, ибо мы проведем по этому поводу тщательное расследование и обязательно вернем зло в троекратном размере.       — Выражаем свои соболезнования от лица всей SCU, — легко поклонился говоривший до этого представитель южных обитателей и по совместительству организатор этого сборища.       Наконец Минхо тоже взял слово.       — Раз уж речь зашла о потерях, хотелось бы сообщить, что около месяца назад мы придали тело прошлого Дона земле. Ваши мысли по поводу моего появления тут в одиночестве не ошибочны. Смена власти произошла.       — Вы, кажется, уже сообщили об этом трупом, подвешенным посреди улицы, — напомнил молодой человек, стоящий по левую сторону от Комморы.       Наверное, один из кланов, с которым у Ностры не было союза, или же просто выскочка, который не знает как стоит говорить с Доном Коса Ностры.       Однако Минхо лишь улыбнулся краешком губ. Это было страшнее любого другого знака или пылкого комментария. Улыбка ему досталась от Отца.       У них это семейное — вселять страх в окружающих простыми, незамысловатыми действиями.       — Однако хотел бы повторить вновь. Я не закончил, расследование продолжается, и я не буду мягким с тем, кто не выразит должного уважения усопшему Дону и его семье, — заключил Минхо, казалось, на первый взгляд, совсем не строго. Однако горло все равно сводило от сухости.       — Выражаем свои соболезнования. Надеемся, что справедливость восторжествует, — выразил то же почтение организатор.       От этой претенциозности тошнило. Не ясна была причина собрания, вряд ли ведь публичная угроза?       — Хотелось бы упомянуть о том, что каждая сторона понесла какие-то потери, как в бизнесе, так и в людях и… — продолжил организатор, но был грубо перебит, легкомысленным уточнением.       — Кроме разве что Стидды, — вставил свои пять копеек кто-то из задних рядов.       Минхо повернулся посмотреть на это бестактное отродье и с ужасом для себя обнаружил, что это один из боссов его группировки.       Мужчина средних лет и явно консервативных взглядов смотрел на стоящих рядом Стиддари, чувствуя себя на явном возвышении. Минхо ели сдержался от публичного телесного наказания в его сторону. Создает тут проблемы. Казнить его мало.       — Опа, ну наконец-то хоть одна предъява, я уж думал вы потеряли хватку, — Хмыкнул Дон, в которого разве что только пальцем не ткнули, готовый к сцене.       — Сейчас не время для шуток, господин Паоло, — попросил его организатор, думая, наверное, что этим сможет потушить его пыл.       Был не прав.       — Никакого юмора, я уважаю ваше приверженничество к атмосфере вселенской скуки. Однако, смею заметить, что это уж точно не наша вина, в том, что ни один из наших еще не получил пулю в лоб, — развел руками Паоло, получая со стороны своих ребят исключительную поддержку.       — Вы не считаете это подозрительным? Что из всех не тронули только вас? — продолжал допытываться выходец Ностры, словно не замечая убийственного взгляда Дона.       — Вам бы следовало оставить свою вражду за дверью. Сейчас мы столкнулись с одной проблемой, — продолжал свои попытки остановить конфликт Консильери. Представители двух враждующих групп его умело игнорировали.       — Нет, не считаю. Признаться честно, я вообще не вижу проблемы в том, что происходит. Разве это не похоже на то, что заражается какая-то новая группировка, что имеет неприязнь к тем, кому оставила неприятное посланнице? — предположил Паоло, все-таки одаривая вниманием бедного Консильери. — SCU должна быть знакома с такими фокусами лучше всех, разве нет?       — Да, вы правы. Мы хорошо знакомы с поведением новых глав, что бывают уж слишком самоуверенны. Но с таким сталкиваемся впервые, — покачал головой мужчина, аккуратно складывая руки на своей груди и создавая впечатление полной задумчивости.       Все его движения были настолько аккуратные и плавные, словно он был фарфоровой куклой, а не правой рукой влиятельного Мафиози.       — Из задуманных десяти убийств у новичков с горем пополам, как правило, получается хотя бы три, — продолжил Консильери, глазами сверля гладкую и темную поверхность деревянного стола. — А эти люди умудрились нанести вред нам всем и не оставить после себя ни одного следа, несмотря на то, как грязно действуют.       — Вам удалось выяснить происхождение сундука? — поинтересовался Минхо у Дона Надрангеты.       — Старый, антиквариат, тот, кто его делал — давно погибший иностранец. Не удалось выйти даже на первого владельца, не то, что на последнего, — поделился Дон Надрангеты, с виду оставаясь спокойным. Лишь сжатые в кулак пальцы правой руки, выдавали его внутреннее разрозненное и скомканное состояние.       Дальше в зале наступил гомон, словно в курятнике. Кто-то бросался обвинениями, кто-то вслух рассуждал о проблеме, предлагая свои решения. Молчали только Ностра, ожидающие развязки.       — Стидда в последнее время хорошо растет, не в том ли дело, что убитые хорошо информируют, а краденные бумаги помогают устояться? — поинтересовался кто-то из толпы. С задних рядов, понять, кто это был, становилось сложно.       Вот же трусливая крыса.       Паоло было открыл рот, дабы ответить чем-то вроде той же колкости, но был перебит звуком выстрела, а после, битого стекла.       Умолкли все.       Главы с замирающим дыханием смотрели на подходящего к столу Хан Джисона, что несмотря на то, что не сделал ничего из ряда вон выходящего, умудрился спугнуть и вернуть на землю всех присутствующих. Однако те, разумеется, быстро взяли себя в руки.       Кроме Ли Минхо, измывающего от предвкушения его дальнейших слов и такого же вдохновленного Ян Чонина, чей пыл сдерживал лишь хмурый Хван.       — То есть вы утверждаете, что, выбирая информаторов, мы решили остановиться именно на Доне Коса Ностры, с которым в последнее время, как всем известно, были в нейтрально-избегающих отношениях, и который скорее отрезал бы себе язык, чем поделился планами на день, а после него, члена Надрагенты, с которой состоим в непосредственном союзе? И чем же был мотивирован наш выбор? — Хан усмехнулся. Главы, разумеется, сочли его манеру излагать мысли слишком самоуверенной для школьника.       Да, самоуверенный школьник, таким он выглядел в их глазах, поскольку был слишком молод, казалось, даже для того, чтобы быть в их кланах простым барыгой, не то что кем-то, к чьему мнению стали бы прислушиваться.       Однако нынче все меняется, теперь и Ностра и Стидда под управлением молодых дилетантов.       Паоло хотел было крикнуть, мол да, это его шкет, такой умный и уверенный. Но он внезапно вспомнил, что Джисону вообще, по идее, тут быть не положено.       — Не стоит продолжать. После смерти Дона я посетил Стидду одними из первых, я убежден в том, что они не причастны, — вступился Минхо, тем не менее проговоря это так сухо и безучастно, что аж Хенджин удивился.       А где писк влюбленной девочки, которым сопровождалось каждое упоминание о Хане, когда Хенджин его спрашивал? Неужели не будет?       — У меня тоже нет оснований подозревать их, — кивнул Дон Надрангеты, который по официальной легенде сейчас должен в тюрьме сидеть. Но, как говорится, все всё понимают.       — К пропаже ценных бумаг мы не имеем отношения, у нас тоже нынче имеются подобные проблемы. Однако если это недостаточно ценный аргумент, спешу заверить, в ваших документах и в принципе в лишней макулатуре мы не нуждаемся, — пожал плечами Джисон, после поворачиваясь в сторону не сумевшего себя сдержать выходца из Коса Ностры — Коль вы убеждены, что увести столь ценный материал прямо с вашего стола нам под силу.       Джисон вернул свой взгляд остальным главам, оставив мужчину скрипеть зубами где-то позади.       Вот так легко и просто Хан укрепил легенду о их кровной неприязни и вечной вражде с деловыми. Минхо ухмыльнулся, получая некоторое удовольствие от этих его игр. Это одна из его любимых частей их взаимоотношений.       Когда они не рядом физически, они рядом как извечные соперники. Это их проклятие и благословение.       — Однако на этом у меня не все, — заявил Хан, задумавшись на секунду, стоит ли вообще говорить об этом. Пока он решал бытовые вопросы группировки, пил и доставлял Минхо неприятности, у него было не так много времени глубоко копнуть во всю эту ситуацию. Однако, раз уж он уже начал, стоит закончить. — Во всех этих происшествиях я нашел одну закономерность.       Теперь, определенно, присутствующие стали внимать его словам с большим интересом, чем ранее.       — Он расправляется со своими жертвами, перечеркивая главные правила его клана, семьи или группы, — с каждой секундой Хан все больше прогибался под мыслью о том, как глупо звучат его слова. Словно он начитался романов, в которых у антигероя всегда есть до одури банальный план действий, очевидная мотивация в виде смерти близкого человека и… — В этом есть определенный символизм, и если я прав, то следующий шаг, можно будет предугадать.

***

      Стоя на балконе и наблюдая за неспешно идущими по своим делам людьми на главной улице, Ким Сынмин, только вышедший из ванной с мокрыми волосами и махровым халатом на плечах держал, позволяя ветру мягко касаться его кожи, весьма любопытную вещицу.       Упираясь локтями в чугунные перила, литые витиеватым узором, он с интересом рассматривал бумагу, покоящуюся меж его пальцев. Это был настоящий пергамент, на котором располагались правила Коса Ностры. Лист такой же древний, как и убеждения группировки, с которой он так удачно съебался. На шершавой поверхности размашистым каллиграфическим почерком были выведены слова на итальянском.       Требования к членам сообщества были строги, справедливы и странным образом перекликались со Святым Писанием. Они следующие:       «Все члены «семьи» обязаны всегда и во всем помогать друг другу».       Сынмин улыбнулся, проводя по надписи подушечками пальцев.       «Не извлекай оружия, если не готов его применить».       Эта строчка напомнила ему о Хван Хенджине. Была пропитана присущим боссу пафосом.       «Нельзя убивать участников других банд, если они дружественны или нейтральны».       Вот с этим правилом, Сынмин бы, пожалуй, не согласился.       «Запрещается убивать без веской причины. Также стоит всячески избегать убийств по личным мотивам, если только враг не мешает бизнесу».       «Коса Ностра ведет бизнес, а не занимается бандитизмом. Поэтому она воюет только тогда, когда кто-то мешает бизнесу».       Вранье.       Всегда следует беспрекословно подчиняться тем, кто стоит выше по иерархии.       «Нельзя совершать изнасилования, они порочат честь «семьи»       Сынмину стало интересно, была ли какая-то история, стоящая за этим правилом?       «Нельзя убивать полицейских без очень веских на то причин. Такое убийство сильно усложняет ведение бизнеса, а это бьет по всей «семье» «.       «Чтобы стать членом Коса Ностры, необходимо выполнить ряд заданий и пройти испытательный срок».       Сынмин хмыкнул подобной банальщине. Единственное, в чем он симпатизировал Стидде, — это в отсутствии таких правил.       Одно и то же каждый раз, никакой оригинальности.       «Запрещается оскорблять членов «семьи». Оскорбляя их, человек автоматически оскорбляет всю «семью» «.       «Всегда уважительно относиться ко всем старшим по рангу в «семье», а к боссу обращаться только на Вы, называя Крестным отцом».       На этой строчке правила подошли к концу.       Сынмин смял листок в руках, выкидывая себе под ноги. У него появилось некоторое вдохновение на свой следующий шаг.

***

      Собрание кончилось тем, что все присутствующие заключили временный союз, обязывающий их делиться друг с другом информацией о их общем враге.       Сойдясь на том, что ни одна группировка из присутствующих не является тем самым врагом, главы проявили в сторону друг друга должное уважение.       Пусть вслух об этом никто не сказал, но лицо Хан Джисона этим утром запомнил каждый. Он произвел должное впечатление. Дал понять, кто он и что с таким, как он, лучше находиться по одну сторону баррикад. И пусть сам Джисон не был уверен в озвученной им теории до конца, присутствующим главам хватило и тех аргументов, которые он предоставил для того, чтобы отнестись к его словам серьезно и не пропускать мимо ушей.       Однако одно в голове Хана не сходилось. Почему в Ностре убили именно Дона?       Нет, это ясно, потому что в группировке, Дон, это как ядро земли. Убив Дона, они собственноручно подписали себе смертный приговор и оставили самое громкое сообщение из возможных, не только Ностре. Всем.       Но почему его убили именно так? В кабинете.       Член Надрагенты был не последним человеком, он был тем, кто прошел полный процесс посвящения, то есть, прошел все ступени. Это и ясно, иначе он бы не прибыл на Сицилию вместе с Доном и не должен был направляться на это собрание, оно ведь только для значимых фигур.       Отрубая убитому конечности, тот, кто это сделал, плевал на устои надрагенты. Так как будучи на высоком посту, этот человек был одним из представителей мозгового центра клана, а значит… Головой.       Хану не удалось выяснить о состоянии тела много, это как минимум бестактно, но он узнал, что на отрубленной голове были следы потушенных окурков, если он прав и это сообщение, то оно явно для Дона SCU, ибо именно у них в процессе последнего посвящения принято дарить сигареты.       Тот, кто сделал это с парнем, знал, что Дон направится на собрание даже после смерти одного из своих сопровождающих, знал, что тот поделится этой информацией с присутствующими, и даже подгадал время, утро, прям перед началом.       Джисон, конечно, не уверен наверняка, но возможно, убийце все-таки удалось выяснить время и место. Возможно, что во время собрания он был среди присутствующих.       Потому Джисон сказал далеко не все, что он знал. Только предупредил главу Сакра Корона Унита, что возможно, следующий удар придется на них. Они приняли к сведению это предупреждение, а значит, у них есть возможность подготовиться.       Хан был, наверное, единственным, у кого голова работала на износ после этих происшествий. Остальные придавали намного меньше значения нескольким убийствам. В их деле такое происходило постоянно и они скорее склонялись к версии Паоло о том, что это просто «какая-то новая группировка хочет заявить о себе».       В общем, все казалось спокойным.       По окончании переговоров Паоло даже по-отечески потянул за щеку обвинившего его первым мужчину из Ностры. Тот бы снова вскипел и сказал бы что-нибудь лишнее, не подойди к ним Минхо и не заведя непосредственный разговор о всякой ерунде.       (После, на улице, он приставил нож к шее босса, что не мог держать себя в руках и мало того, что открыл рот без разрешения, так еще и вынудил Джисона выйти из своей засады. Оставил ему след, что в будущем, зажив, обязательно превратиться в шрам и будет служить напоминанием о том, как стоит вести себя в обществе. Благо огнестрельное оружие на собрании не приветствовалось, а то тот бы не отделался парой царапин и испуганным взглядом.)       А, и еще кое-что. Из-за приезда Джисона, о котором Стиддари не знали, они навели такую шумиху, что остальным начало казаться, что они устроят вечеринку по случаю возвращения прям на месте сбора и прощай их конфиденциальность.       Паоло сначала отругал его, потом обнял так, что чуть не задушил, потом похвалил за то, что снова Хан самый умный среди всех и вообще гений, а потом снова наругал за то, что не предупредил и вообще никакой весточки не отправил.       Джисон списал все на свой юношеский бунт, как ранее ему посоветовал сделать Минхо и Дон Стидды прикусил язык.       Однако он сразу понял, кто являлся вдохновителем этого бунта и зло зыркнул в сторону Ли.       Чересчур уж проницательный этот дед. У Хо по спине мурашки пробежали.       Следующая дата собрания была назначена через месяц. На случай, если какие-либо обстоятельства не вынудят провести его раньше.       А также вследствие результатов переговоров, было поставлено правило, чтобы никто, начиная от самых мелких бандитов и заканчивая верхушкой, не ходил по улицам в одиночку.       Лучше вообще не оставаться в одиночестве, минимум двое сопровождающих — вынужденная мера.       В общем, еще какое-то время разговаривая и очень долго официально прощаясь, все группировки вернулись к своим делам.       Все вернулось на круги своя. Помимо предостережений и осторожных нововведений, их жизнь никак не изменилась.       Джисон вернулся в дом Паоло, что, разумеется, немного расстроило Минхо. Однако, выудив Дона для приватного разговора, пообещал, что будет заходить к нему очень часто, по крайней мере пока они вместе на острове (а тут им обоим пока придется задержаться).       Минхо верил в то, что обещания, закрепленные мягкими поцелуями, будут выполняться в постоянном порядке, а потому отпустил его туда, где в нем, возможно, нуждались больше.       Пусть от расставания ужасно ныло под ребрами, каким бы коротким ни был срок на этот раз.       Минхо хотелось побежать за ним… Однако у них у обоих есть работа.       Очень много работы, которая скопилась за время «медового месяца».

***

      — Как же я по тебе скучал… — тянул Паоло, в очередной раз душа своего Консильери в объятиях.       Джисон, кажется, превратился в плюшевую игрушку или типа того, иначе как еще объяснить то, как активно он ходит по рукам взрослых волосатых мужиков?       — Дон, ну перестаньте уже донимать Джисона, — насупился Джузеппе, надувая щеки и складывая на груди свои внушительные руки, выглядывающие из закатанных рукавов полосатой рубашки.       — А что? Ты считаешь, что я позорю Стидду своими действиями? — с раздражением ответил ему Паоло, при том продолжая душить Хана в руках.       — Нет, просто мы тоже хотим его обнять, а вы возитесь уже добрые пол часа, — прикрикнул Джованни с другой стороны, готовый побороться за это право.       — Вставай в очередь, салага, — шикнул ему Паоло.       Они устроили этот концерт прямо на выходе с места собрания, веселя всех выходящих оттуда после них.       — Я имею такое же право… — начал было Джованни, пытаясь решить этот вопрос хоть немного демократично, но был бестактно перебит.       — Нет, я ему как отец, а ты так, подставка для кружки, — фыркнул старик, заставляя глаза Джованни загореться ярким пламенем.       — Я бы посоветовал тебе получше выбирать выражения, если не хочешь быть вызванным на дуэль, — угрожал Джованни, при том не имея на своего старого друга и по совместительству крестного Отца группировки ровно никакого эффекта.       — Только этого и желаю, — хмыкнул Паоло, нагло на него смотря.       Проходящие мимо них к своим машинам боссы и руководители группировок, словно незаметно замедляли шаг, улыбаясь и желая посмотреть на это чуть дольше.       Пожалуй, публика в этом месте делилась на две категории: на тех, кто считал Стиддари бестактными волосатыми обезьянами, которым лишь бы повеселиться и которые ведут свои дела кое-как, полагаясь лишь на удачу и принцип абсолютного удовольствия; а другие души в них не чаяли, признавая гениями и в принципе простыми ребятами.       Одним из таких был Джузеппе Нирта, член Надрангеты так удачно проходивший мимо них к своей черной Феррари. (Пожалуй, нужно быть сумасшедшим, чтобы такую машину гонять по здешним дорогам, поставленным кривым камнем.)       Забраться так высоко с таким отношением к бизнесу — дорогого стоит. Или же картинка, которую они выставляли на первый план — лишь удобная для них позиция?       Что ж, тогда сегодня, в очередной раз, они переиграли их всех, палец о палец не ударив.       Джузеппе, последний раз кинув взгляд на раздолбаев, все еще спорящих у входной двери, сел в машину. Его последней мыслью перед тем, как убраться оттуда была о том, что заключить союз с этими ребятами еще до этого дурацкого собрания было хорошей идеей. Пожалуй лучшей за эти пол года.       Они не простые, это уж точно.       — Стоп-стоп-стоп-стоп. Все, хватит. Я тоже по вам очень сильно скучал, но, может, мы для начала поедем домой? — развел руками Джисон, держа Паоло и Джованни на значительном расстоянии друг от друга.       Они с пылом сыпали друг другу оскорблений в шапку.       — Устроим вечеринку! — предложил Джуз, который все же не решился вступить в перебранку Дона и Джованни. Он еще немного держится за собственную жизнь.       — Нет, просто попьем вместе чаю и поболтаем, — улыбнулся ему Джисон, всеми фибрами души надеясь избежать шумной пьянки, которая всегда перетекает в рукоприкладство и очень не аккуратную беззаконщину.       — Тоже весело, я согласен, — не стал спорить Джузеппе.       — Супер, я как раз не завтракал, — впервые за все утро открыл рот Стеф.       — А ты, Джисон, ел с утра? — внезапно меняя тему, спросил Джованни, рассудив, что это будет поважнее выяснения отношений с Доном. Тому все равно, что в лоб что по лбу, будет на своем стоять, даже если аргументов вконец не останется.       — Да, я приехал с Минхо, а он скорее умрет, чем оставит меня голодным, — ответил ему Хан, радуясь тому, как просто вышло их успокоить. Просто сменить тему разговора и готово.       — Я официально одобряю его кандидатуру на роль невестки, — хихикнул Паоло (в его случае скорее заржал как скотина, но это исключительно мнение раздраженного Джованни).       — Хватит языком молоть, да чтобы Джисон его к себе подпустил? — хмыкнул Джо, даже не представляя, _насколько_ близко Джисон уже его подпустил.       — Вот-вот, эту деревенщину из «наших дел»? — фыркнул Стефан. Вот уже второй раз за день он что-то сказал, кажется, это его личный рекорд.       — Ну хватит уже, — вздохнул Хан.       — Прости, Сони, просто мы никак не можем смириться с тем, что ты уже взрослый мальчик, — пролепетал Паоло, снова нападая на него со своим захватом и по-братски натирая макушку.       — Бесите, — вновь вздохнул Джисон.       Джузеппе, который сегодня единственный не соответствовал своему образу и был молчаливее, чем всегда, засмеялся в голосину, так, чтобы этим ранним утром, вся улица продрала глаза.

***

      Джисону как сироте была не доступна эта тонкая эмоция, ценность обыденных вещей, ежедневных ритуалов в кругу настоящей семьи. Ему не были знакомы походы с отцом на охоту или излишняя забота матери, ему не были знакомы подростковые скандалы и громкие хлопки дверью. Все это, что названо громким словом «родство» он пережил с людьми, что не были связаны кровью и одним набором генов. Ему было не дано понять разницу. Будучи свободным всю жизнь, он и представить себе не мог, что кто-то что-то мог бы ему запретить по одной лишь причине «я твоя мать».       Минхо же был другим, семейные ценности являлись частью его жизни даже после смерти отца. И Джисон считался с этим, пусть и не всегда понимал его до конца.       Потому, когда Минхо (в очередной раз) заявил, что хочет провести с Джисоном всю жизнь, посвятить себя ему и стать для него семьей, которой Хан никогда не знал, он начал с мелочей. Он стал готовить для него завтраки. У них были совместные приемы пищи.       И пусть Джисон искренне не понимал, чем домашняя еда отличается от ресторанной и в чем здесь это волшебство, он послушно ел все, что готовил Минхо, и приходил на все эти завтраки, ведь это было их единственное более менее свободное время за день. Пусть и приходилось вставать на пару часов раньше привычного времени.       Хан открыл дверь дома собственным ключом и нашел кухню исключительно по запаху. Дон готовил просто бесподобно.       Пройдя на кухню, он застал Хо, с растрепанными волосами, но одетого, в фартуке, с сигаретой во рту, сковородкой в руке и лопаткой в другой.       Вот так и происходит магия.       Хан, не удержавшись, прижался к нему со спины, кончиками пальцев проходясь по ткани кое-как застегнутой рубашки.       От Минхо приятно пахло чем-то родным и домашним, что мешалось с отголосками табака и еды.       Хан провел по его шее носом, пытаясь все же распознать, что в этом запахе, являющимся с Ли одним целым, так его манит. Пришел к выводу, что его просто сам Ли Минхо манит, весь, полностью, а входящие в его составляющую факторы — это очень приятные, разбивающие его до основания дополнения.       Он оставил мягкий поцелуй на шее сосредоточенного на своем деле Дона.       Привыкший за все это время к постоянным ласкам с его стороны Минхо был не в состоянии выносить без них целый день. А потому Джисон чувствовал всем своим телом, как тяжело ему дается сейчас продолжать готовить, а не наброситься на него с просьбой обнимать и гладить по голове, пока они оба не выдохнут последний раз в своей жизни.       Минхо не знал, каким образом Хан Джисон превратил его в долбанную размазню или верного пса, однако находил эту их взаимную зависимость очень приятной и разрушающей одновременно.       Разрушающей не их, а все вокруг, в том и прелесть.       Завтрак тем утром Минхо все-таки приготовил и сделал это без происшествий.       Однако перед тем, как поставить тарелки на стол, посадил туда Хана и все-таки взял свое в виде его красных искусанных губ.       Тем утром Минхо подарил Хану подвеску. Какой-то дорогой металл, звезда, символ Стидды.       Это было просто украшение, прихоть. Ли и не думал, что Хан, с его-то характером, наденет ее.       Потому ни одного красочного эпитета, ни одного слова итальянского языка не хватило бы, чтобы описать чувства, что играли в нем, когда Джисон легко сорвал с шеи платину, что носил пол жизни, хотя правильно будет сказать, большую часть прожитых им дней, и без задней мысли надел его подарок.       Джисон осознанно выбрал его, Минхо был его семьей, домом, его настоящим, которое было рядом, тут, его можно было потрогать, обнять, рассказать все, что угодно.       Логично, что Хан легко, без лишних рассуждений отказался от своего невнятного прошлого в силу вполне реального настоящего. Настоящего, в которое он влюблен.       Это было для него важнее.       И если подобной мелочью он сможет лишний раз заявить об этом, сможет лишний раз показать Минхо, насколько он важен для него, то он этим воспользуется.       Не упустит возможности.       Все в этом мире должно быть равноценно. Джисон не позволит Минхо получать меньше, чем он отдает. Не потому, что так было бы правильно. А потому, что он этого искренне желает.       Искренне желает отдать ему все, что есть, и чуть больше.       Иногда это желание начинать затмевать его здравый рассудок, смазывать шестеренки в голове вязким суперклеем, притуплять защитные рефлексы, пугать. Но от того ему лишь слаще.

***

      Утро для них с Доном затянулось. В какой-то момент они вышли на крышу, где у Дона стояли округлые диваны, много подушек, крыша, на случай дождя, так же закрывающая от солнца. В общем все было очень уютно обустроено.       Они проводили там время, болтая и ведя себя как молодая пара в отпуске. В последнее время такое поведение стало для них естественным. Что-то вроде конфетно-букетного периода для преступников.       И все, что могло их прервать и разрушить атмосферу, это трель звонка.       Хан, желая узнать, кто же звонит Дону Ностры в такую рань, потянулся за телефоном и снял трубку первым, тот был не против.       Он умудрялся дотянуть провод от стола до своего уха, притом оставаясь сидеть на чужих коленях. Слишком уж удобно устроился.       — Сони, ты скоро домой? — спрашивал Паоло, набрав на домашний телефон Минхо.       Как он узнал номер? Отцовская любовь творит потрясающие вещи.       — Да, скоро буду, а что? Что-то случилось? — интересовался Джисон, пытаясь аккуратно выяснить, почему Дон так ждет его.       — Нет, ничего, хотел бы кофе с тобой попить да старые байки повспоминать, как в старые добрые, — по-доброму проговорил он, зная, что от такого Хан не откажется, уж точно.       — Звучит заманчиво, мне прикупить чего-нибудь к кофе? — улыбнулся Джисон в трубку, поглаживая руку Минхо на своей талии.       — Сходим вместе, как ты придешь, — предложил Паоло, желая, чтобы Хан не задерживался.       — Хорошо! — легко согласился Джисон.       Минхо наблюдал за тем, как вечно спорящий и соревнующихся с ним Хан легко соглашается с любым предложением Отца Стидды. Это подбешивало, но он держал себя в руках.       — Давай, я тебя жду, — сказал Паоло, и Хан положил трубку.       — Что сказал старик? — тут же поинтересовался Минхо, словно плохо расслышал голос, что был к нему так близко, словно сам по телефону разговаривал.       — Очень срочное дело, нужно попить с ним кофе и послушать историй, такое нельзя пропускать! — хихикнул Хан, уже предвкушая этот вечер.       — Меняешь меня на дозу кофеина? — мягко спросил Минхо, внутренне с нежностью уже его отпустив.       Ведь Хани так любит свою семью, Минхо не смеет оттягивать момент их встречи.       — И дофамина, — добавил Джисон, поглаживая Ли по голове, его рука вязла в мягких выжженных волосах.       — Какой ужас, не нужно было давать тебе пользоваться своим телефоном, — фыркнул Хо.       — Ну, у меня есть парочка минут, чтобы улучшить твое настроение, — прошептал Хан, приближаясь к его губам.       Какой дешевый трюк.       — Так расставаться будет только больнее, — прошептал в ответ Минхо, чувствуя веревку, стягивающую его тело. Он хочет.       — Дон так полюбил забывать о том, что у него тоже есть работа, — промурлыкал Джисон, наконец целуя его, сладко, долго, тягуче.       Минхо весь в его власти. Ему не выбраться.       Он этого и не желает.

***

      Джисон был чертовски умен. Его планы действий и системы всегда были быстрыми, точными, неочевидными. Он был крепкой занозой в заднице для недругов и соперников Стидды. Лишь из-за него, засыпая по ночам, многие шавки молились, лишь бы никогда не оказаться по ту сторону баррикад, где придется столкнуться с ними. Но были вещи, которые не мог предугадать даже Хан.       Тридцать минут назад Хан Джисон говорил с Паоло по телефону. Тридцать минут назад Дон Стидды был жив.       А сейчас Хан наблюдает его остывшее тело в его собственном кресле. В черепе застряла пуля, кровь залила все лицо, еще свежая и, казалось, потихоньку она все еще вытекает, глаза открыты, страшно пустой взгляд направлен в пол и запах просто отвратительный.       Тридцать. Сраных. Минут.       Джисон, не до конца понимая, что произошло, с каменным, отрешенным выражением лица, подошел к безжизненному телу человека, что когда-то заменил ему всех. Протянув руку, Хан прикрыл его веки. Больше не было сил смотреть. Но он запретил себе отворачиваться, запретил себе даже моргать. Он запоминал, позволял этому образу отпечататься в памяти, зная, что больше никогда не сможет спокойно уснуть, никогда. Он выудил из нагрудного кармана рубашки смертника ключ от кабинета, не оборачиваясь прошел до двери, захлопнул ее. Легким движением вставил ключ в замок, и вот здесь столкнулся с проблемой. Руки тряслись так словно он пытался закрыть дверь шуруповертом. Наконец, с огромным усилием он повернул ключ.       В коридоре пустого дома было отвратительно тихо.       На контрасте с ужасно громкими мыслями это было почти невыносимо.       Ноги едва держали, он прислонился к холодной поверхности только закрытой двери, скатился по ней вниз. И взвыл, так жалко и глухо, как побитая собака. Он притянул ноги к груди, пытаясь спрятать за коленями собственное лицо или же сжаться до атома, пропасть, умереть. Зарывшись носом в черную ткань собственных брюк, он тщетно пытался успокоиться.       Полицию или скорую вызывать нельзя. Нельзя предавать смерть Дона огласке. Даже говорить страшно о том, в какое положение это их поставит. Шаткое, как сидеть на стуле с одной единственной ножкой.       Надо позвонить Джованни, чтобы захватил щипцы и медицинские перчатки, нужно извлечь пулю, узнать, кто стрелял. Ее явно оставили там не просто так. Только конченный идиот оставил бы в теле убитого предмет, что так легко может на него вывести. Тут что-то не чисто, и им нужно выяснить, что именно, в самые короткие сроки.       Сжимая в руках подвеску и почти задыхаясь, не имея возможности даже разреветься, Хан клялся, что устроит этим мразям ад на земле.       Даже если для этого нужно будет положить и истратить всю его жизнь. Отныне это его первоочередный долг.       Друга нужно похоронить как положено, собрать всю Стидду и проводить Паоло в последний путь. И сказать Анне… Бедная девушка осталась одна с ребенком на руках и ужасно разросшимся темными ветками — прошлым. Хан отправит их так далеко, как только сможет. Туда, где дела группировки их не достанут. Он найдет для них безопасное место.       И самое главное — собрать верхушку и избрать нового Дона в течении трех дней. Обсудить дальнейшее будущее группировки.       Сын Паоло слишком мал, чтобы занять его место, а потому родство тут не играет.       Но для начала… Для начала ему нужно подняться с пола и вытереть сопли. Растекся тут как жалкое ничтожество.       — Давай, разревись еще, — со злобой шипел он на себя, пытаясь найти хоть какие-то силы.       Нельзя раскисать, от него слишком многое зависит. Сейчас буквально каждая секунда на счету.       Медленно, но четко досчитав до трех, Джисон рывком поднял себя, практически сразу валясь в сторону и придерживая себя за противоположную стену коридора, дабы снова не оказаться прижатым к деревянным напольным доскам.       Ноги и вправду не держали, он не мог как-то научно объяснить свое состояние, но это разозлило его лишь больше.       Он с силой оттолкнулся от стены и решил, что все это лишь глупости и тупые попытки израненного шоком мозга мешать ему мыслить здраво.       Он добрался до телефона в семь широких, быстрых шагов.       Позвонив Джованни. он раздал указания, а после объяснил всю ситуацию, сказал, что дождется их тут.       Ну конечно дождется. Едва ли он сможет куда-то уйти сейчас, в таком состоянии.       Когда он получил от Джованни точное подтверждение того, что он сделает все ровно так, как сказал Джисон, Хан сбросил трубку.       Главное — за это время не сойти с ума в кромешной тишине, зная, что в одной из комнат труп твоего самого близкого человека.