Семь шагов за горизонт

Возненавидеть до гордости Возненавидеть до святости Возненавидеть до ночного пожара Возненавидеть до звериной чистоты Где исступлённый слух (где исступлённый слух) Моя безупречность (моя безупречность) Огнедышащий голос (огнедышащий голос) И путеводная ярость (и путеводная ярость) Убивать, убивать Егор Летов — Убивать

Слюна скатывалась вниз по горлу, продираясь сквозь километры колючей проволоки и царапая высушенные песком мягкие ткани. Глаза застыли, проваливаясь внутрь черепа и уходя куда-то за грань его понимания. Что вообще, блять, происходило? Робин рассеивался по заданиям, как альфа-частицы — если придать слишком много внимания одному, другое сдохнет к хуям собачьим под грудами грубого металла времени, и уже ни один политик этого не сможет исправить. Ебучие буквы на ебучем белом экране. Казалось, что стоящих за ними понятий не существует и это все просто одна большая абстракция в духе современного искусства, где всё сводится к неистовой дрочке на собственное подобие гениальности. Так хотелось лично насрать в череп каждому художнику, предварительно выев мозги чайной ложечкой. В голове, где-то над бровями затягивался и пульсировал своей гнилой кровью под серой кожей крепкий узел. Естественно, блять, это от недостатка кислорода — один беглый взгляд на оксиметр в углу комнаты подтверждал зарождающуюся в деградирующем мозгу гипотезу. Нужно будет сходить в Купол после работы. Просто слить таким трудом заработанные деньги на возможность встать обмытыми кровью оппозиционеров туфлями на отвратительную зелень травы и вдохнуть чистый кислород, произведённый деревьями из углекислого газа. Андерсон ненавидел походы в Купол. Каждое из этих строений было гниющей язвой на теле окружающей среды, подтверждающей триумф отвратительно живой природы над человечеством. Как же жаль, что он не мог захватить в один из Куполов топор и просто-напросто срубить волокнистые столбы деревьев, с остервенением разрывая изумрудные листья. Уличные деревья были совсем другими. Они давно признали победу человека разумного над своими слоистыми стволами и липким соком, заменявшим им кровь, и из последних сил фильтровали воздух под многолетними слоями городской пыли. Робин их в некотором роде уважал — они, по крайней мере, знали свое место на сине-белом чертеже страны и не пытались запустить свои корни в его идеально изолированный металлический кабинет, дабы высосать из него последние соки. Почему оппозиция не могла вести себя так же? Почему он не мог стать одним из тех диктаторов, которых гнобят учителя истории и которым молится жаждущая крови молодежь? Блядские британцы всё ещё его не принимали, он чувствовал это каждым атомом своего тела. Чужая ненависть откладывалась серыми наслоениями в печени и медленно становилась частью его самого, просачиваясь в мышцы и задыхающийся мозг. Хотелось просто спрятать голову вглубь тела и вдохнуть запах собственных сырых рёбер. — Мистер Андерсон, — высрал своим подобием рта Дарио откуда-то из-за картофельной стены. Робина это давно уже заебало и продолжало заёбывать, в его башке лицо Дарио уже подчеркивалось красной волнистой линией, как ошибка в одобренном законопроекте о полном запрете использования марихуаны. Ибо нехуй. Андерсон в душе не ебал, относится это к Дарио, марихуане или всему сразу. Просто так, без души, он тоже не ебал — некого было, зато другие ебали ему мозги с завидной регулярностью. — Что случилось? — Более нормального ответа он дать не мог, маслянистый Рамирес просто этого не заслуживал. Для Робина он был где-то на уровне уличных бомжей, трахающих собак и госбюджет своим существованием — на помощь им он, кстати говоря, тоже урезал финансирование, потому что заебали уже нихуя не делать и винить во всех своих проблемах кого-то другого: мифического, кровавого, сидящего в кресле премьера с окровавленными деснами. — Там про законопроект про ограничение информации в прессе… — Рамирес растекался по полу жиром, как срезанный с трупа кусок мяса. Отводил взгляд, бросал в уголки комнаты (швырял, чтобы уйти от уставших пронизывающих зенок), но всё равно что-то там булькал в своем уголке. В животе что-то дёрнулось. Естественно, он не мог не одобрить те чёрные пиксели на белом фоне. Просто своим существованием они приближали эту гнояющуюся землю к юнионовскому идеалу, лизали волнами американский берег — где-то на скалах кричали белоголовые орланы: скоро, скоро! Если бы какая-то мельчайшая прыщавая хуйня пошла не так, то весь Эмпайр-Стейт-Билдинг, который он безуспешно пытался возвести на землях, где сотни лет назад пидоры в килтах резали пидоров без килта во имя мифических идеалов, рассыпалась бы в белый кокаиновый порошок. — Я некоторые статьи сохранил, — Рамирес тряс перед его лицом планшетом с зернистым текстом, который высасывал из Андерсона последние крупицы желания жить. — Они недовольны, сэр. Недовольны. Галстук на шее сжимался, как удавка, разминал трахею в субпродукты для собак. Блядский народ. Остальные слова из канализационного рта Робин уже не мог слышать: уши заливало водой, и в голове гудел китайский гонг — пиздец, пиздец, пиздец. Конечно, сука, можно себя успокоить. Британия — это тебе не Африка, где госперевороты случаются каждые пять лет, но ебучие негры есть и в парламенте. Уоттерсон до сих пор сидит в кресле, копошится, жрёт и срёт на государственные деньги. Естественно, этот пидор что-то планирует. Помехи из телевизора мельтешили в голове, налипали на глаза, забивались в капилляры и текли в мозг — недовольнысэрнедовольнысэрнедовольны с э р. — И какие они предлагают альтернативы? — нет, это спизданул не разлагающийся в раковине Робин, скрипя мраморными зубами и охлаждая железо калёных лёгких. Рот двигался сам по себе, звуки генерировала та часть мозга, которая работала на ксанаксе и которой было поебать на что-то там снаружи. Ему нахуй не был нужен ответ на вопрос в таком состоянии, когда кости толклись в порошок, а в горле клубились и откладывали свои холодные мертворождённые яйца змеи, но игра в субординацию была нужна, чтобы убедиться, что он не всё проебал. — СЛП, в основном, — картонно кашлянул Дарио, но мозги опять отключились. Просто, нахуй, впечатались в стенку со всего разбега, как у Кеннеди в тысяча девятьсот шестьдесят хуй-знает-каком году. Социально-либеральная партия. Помойка Уоттерсона, водянистое болото с гниющими в нем останками чести и совести. Их слишком любило новое поколение неформальных пидоров, считающих, что добровольная замена тела металлом просто так — это норма. Да, сука, Робин сам занимался пропагандой модификации, но только в целях производства человеческого мяса для экспорта в качестве гуманитарной помощи. Одно дело — продать тело подыхающим от голода черножопым, чтоб заработать очки доверия для страны. Превратить себя в злоебучего робота из-за нежелания чувствовать мясо на костях — совсем другое. Внутри катались камни, тряслась земля, а из кровоточащей почвы лезли полчища гнилых трупов. Ещё немного, и тело начнет трястись, как собака, которой через тело пускают электричество для развития науки. Ебучий Павлов. — Спасибоможетеидти. — Говорил медленно, через каждое слово приходилось продираться на телеге с лошадьми, лезть через кусты слогов, наступая на колючки. Ебало Рамиреса вытягивалось и охуевало, как на картине Мунга — так же этого хуйдожественного пидораса звали? Андерсон никогда не был силен в искусстве и прочей хуйни для долбоёбов, которые не умеют считать до пяти или анализировать историю. Ещё бы ему не охуевать — если его миллипиздрическую работенку посчитают ненужной, то с поста снесут не только его, а и часть его мексиканского выводка, которого он устроил на нихуёвые государственные посты по блату. Вырывать этот клан из государственной почвы Андерсон не хотел — чем больше своих, тем лучше. Если подергать патриарха за привязанные к кишкам ниточки, то все подросшие сперматозоиды в итоге будут играть на его кожаной флейте. Дарио постоял столбом посреди комнаты, прежде чем бесшумно съебать — ебучая рептилия. Почти что жидомасон, но намного тупее. На самом деле, Робину было похуй на евреев, просто ему нравились руны и свастики. Не было даже ненависти, просто тупая боль, перерастающая в отчаяние. Хотелось пойти куда-то и до изнеможения, до накопления кислоты в мышцах и гноя в мозгу рубить деревья, представляя, что это эфемерные бесплотные враги. С трудом получалось даже нормально дышать. Хотя, блять, какого хуя враги должны существовать только в его воображении без определенной формы? Эти пидоры же существуют прямо здесь, в его Парламенте, который он кропотливо собирал по кусочкам для оптимального результата. Злоебучие сорняки, которые нужно нещадно выкорчевать по лучшим традициям стронгменов. Мобуту Сесе Секо перемешивал пидоров в своем парламенте, как карты в колоде, и продержался в рыхлой заирской почве десятки отравленных лет. Чем он хуже? У Робина не было пилотки из кожи леопарда и опиздинительных очков в роговой оправе, но были амбиции и безграничная злость, которой хватило бы, чтобы расчленить кипящей волной весь земной шар. А-очки, кстати, были ничем не хуже конголезских. Жгучего взгляда за ними хватало, чтобы поговорить по душам с Уоттерсоном. Дело было так. Их было двое, они сидели за щербатым дубовым столом с нависающей над ним люстрой и смотрели друг другу в глаза. Не по фен-шую треугольно сидели и техасская душонка Робина потихоньку закипала. У него не осталось идей и слов. У него не осталось резона и убеждений. У него было только тело с двумя руками, ногами, хуем и ещё какой-то залупой, которая вроде называется башкой. У Роберта в кармане лежало две резинки: одна жевательная, другая латексная, чтоб раскатать её по хую и вставить в тёплую пиздёнку. Естественно, Робин этого не видел, но знал это, как знал то, что у него в кармане охуенный швейцарский ножик, которым можно было вскрыть и консервную банку, и чью-то глотку, как в нарисованных им на собраниях кривых сценах убийств. Диалог медленно тянулся, напряжённый, как протянутый над пропастью канат. Андерсон не мог слушать ебучие шизофренические доводы Роберта, не мог спокойно, без лишних телодвижений, наладить концентрацию — нужно было двигать пальцами ноги под столом, в ритме сжимать и разжимать мышцы, чтоб вернуть внимание к непрерывному канализационному потоку слов. Робин не знал, нахуя Уоттерсону это было нужно. Ходили слухи, что его усыновила белая семейка и после этого он окончательно возненавидел белую расу из-за того, что из него пытались сделать snowbunny с чёрной кожей. Это объяснило бы многое, но не все. Робин, блять, ему не батя и не отчим, а премьер-министр, и свой пост он просто так отдавать черножопым не собирается. — Простите, сэр, — кашлянул Уоттерсон, тщетно стараясь завладеть его онемевшей благосклонностью, — я хотел бы предложить альтернативный способ решения проблемы. Вместо того, чтобы массово одобрять законопроекты, направленные на экспансию и индустриализацию, возможно попробовать более либеральный подход к проблеме. — Простите, мистер Уоттерсон, не могли бы вы повторить? Я не расслышал, что вы сказали. — Гул крови и текущей вместе с ней по венам чёрной усталости в ушах перекрывал далёкий шум слов самого ненавистного ему человека в мире. Рычащая агрессия ебала его девственный мозг своим огромным чёрным хуем, спуская кислотными плевками куда-то между извилин. Она перетягивала тонким канатом желобки вен и артерий, доставляющих жидкую жизнь в мягкое мясо, и пульсировала в лобных долях плотным комком боли. Центральная нервная система единогласно шептала одно: убить. Франсиско Масиас Нгема выбросил Атанасио Донго из окна. Франсуа Томбалбайе заставлял членов правительства проходить смертельные обряды инициации. Иди Амин и Жан-Бедель Бокасса жрали мясо своих врагов на обед. Так какого хуя Робин Андерсон не мог просто так заебашить блядскую оппозицию и наконец, сука, довести дело до конца? Убить. Когда это слово звучало в теоретических полуночных размышлениях с рукой на яйцах, никогда не было кислотных сомнений. Естественно, убил бы без раздумий и промедлений, залив плечи трупа водянистой спермой с рваным криком. Сперма и кровь на синем костюме — флаг Британии, ебать его подкожно. Только вот, когда пульсирующий комок воплощённой ненависти к миру сидел напротив и бессмысленно пиздел, как комар над ухом, сердце начинало подрагивать и ссать под себя, как чихуахуа на поводке. Что, если какой-то внутренний стержень обломается и ему вдруг станет пиздец стыдно? Что, если изнутри его пожрёт распутное червие, а снаружи — сокамерники, которые не упустят шанса отъебать павшего политического ангела в жопу в тюремном душе? Страшно, люди, страшно. — Страшно… Прошипел вслух, сразу же вернулся и осёкся. Роберт всё равно сверлил его глазами-угольками, прожигал кожу и пытался докопаться до мягкой сердцевины в надежде на нормальный диалог. Хуй. Там. Плавал. — Не понял? — бессмысленно бросил Роберт. Ёбанная сволочь, половая тряпка, животная бессознательность в человеческом воплощении. Живот разрывало от ненависти, как будто Робин до этого забил мускулистый желудок сочным непрожеванным мясом. Ненависть вытекала через край — медленно, кроваво и беспощадно. — Страшно за страну, сэр, — наконец он начал говорить о корочке того гнойного нарыва, который рос на кишках грибным налетом. — Страшно, что я не могу взять власть полностью в свои руки, понимаете? Страшно, что приходится считаться с такими, как вы. Меня тошнит. Слова переставали казаться настоящими, как только прокатывались по гортани и испарялись изо рта. Это виртуальная реальность. Сон. Галлюцинация от ксанакса или недосыпа. Но нихуя не реальные изменения пространства в текущем, как ссанина, времени. Робин пытался поймать смысл во взгляде Роберта, но не мог прочитать никаких чувств, хотя и понимал, что негрила знатно охуел. Помнит ли он о своих корнях? Из какого племени спиздили его предков для работы на бесконечных британских полях под английским дождем? На каком языке пели колыбельные его прапрадедам и прапрабабкам? Понимает ли он, что такое нести груз сотен поколений за своими плечами и не иметь возможность вписать его в новое гниющее общество? — Я понимаю, что ваш статус премьер-министра даёт вам некоторые полномочия, но почему вы позволяете себе так выражаться? — начинал разгораться костер внутри Роберта. Ебучий пидор только сейчас начал о чем-то догадываться, он вертел глазами и тлел, как горящий мешок с говном. Андерсону все больше и больше становилось похуй и поебать. Готовность бурлила внутри, выплёскивалась сквозь колючие глазницы и расшатывающийся рот, обжигая распаренную кожу. — Да потому, сука, что ты меня заебал, — Робин резко поднялся из-за стола, зажимая тело между пластиком стула и тяжёлым деревом стола. Со стороны это выглядело нихуя не эффектно или устрашающе — как выкатывающийся из берлоги медведь с засохшей пеной на коричневых губах. Сердце билось в адреналиновой смеси ужаса и возбуждения, пуская кровь по железным дорогам артерий с удвоенной скоростью. Роберт уже раскрыл рот, чтобы выпустить из него помойный поток, но арийское тело его уверенно опережало. Робину хватило рывка. Всего одного рывка, чтобы схватить нож одеревеневшими пальцами, вытащить лезвие и пересечь нужную дистанцию. В организме щёлкнул невидимый рычаг, и боли не стало. Внешних раздражителей тоже. Жгучее дыхание Роберта, лопающиеся капилляры под кожей и слепой, нихуя не понимающий ужас в помойных глазах больше не имели значения. Их нахуй выключили, качая адреналин по артериям и расширяя бешеные зрачки. Может, под кожей натягивались вены и раздувались ноздри, но Робину было п о е б а т ь. Робин ебашил, как заводской рабочий, чёткий фрезеровщик, намотанное на вал тело. Нож пробил ткань — кровища расплескалась по белой рубашке, хуй отстираешь — и без труда зашёл под темную кожу, прокусил, пробил жалом, прорывая дикую дорогу вперед и вниз. Где-то в другой вселенной ебучий политикан извергал из ротового отверстия звуки, но они размалывались в невидимой мясорубке и долетали до мозга только бессмыссленными обрывками. Смысл и значение имело только умирающее тело. Естественно, с первого раза он не смог задеть сердце — просто попал в кусок живого мяса между рёбрами и выпустил кровяную реку на волю, но всегда можно было попробовать ещё раз. Ещё раз — лживые британские речи; в Америке проебавшийся однажды проебывался окончательно и был втоптан в плодородную костлявую землю. Но здесь всё было неправильно, переёбано с ног на голову, и можно было творить абсолютно любую хуйню без стыда и совести. У Робина их и так никогда не было. После нескольких попыток Робин рывком вытащил орудие из раны — кровь продолжала густо вытекать, заливая шахматную доску порванных белой рубашки и чёрной кожи. Роберт попытался вскочить, зажимая ладонями рану, но сразу же зашёлся гнойным кашлем. Если бы это был ебучий фильм, можно было бы остановить время и придумать стратегию — пробить защиту ветвистых рук и опять ударить в открытое отверстие? полоснуть по животу и выпустить лианы кишок погулять? ударить чётко в сердце и остановить работу мышцы, пока ещё можно, пока пидор ещё сходил с ума от агонии и не успевал набрать номер ментов мокрыми от крови пальцами? Думать времени и возможности не было, адреналиновый туман слишком толсто застилал глаза. Андерсон просто пырнул его в глаз. Уоттерсон утробно завыл, зажмуриваясь и запрокидывая голову в попытке съебаться от нависающей реальности, заигравшей новыми первобытными красками. Робина это вообще не ебало — реальность уже давно ушла от него, растворяясь в упрощённом мире, которым пиздец как легко было управлять. Теперь было легче пиздануть его ногой в грудь, как правый на плакате GOOD NIGHT LEFT SIDE, и опрокинуть обмякающую тушу на пол. На жилистом сероватом мраморе истекающий кровью лидер СЛП казался ненастоящим — марионетка с обрезанными нитками на театральном плакате. Андерсон навис над ним отвесной скалой, поднимая ногу в охуенной блестящей от лака чёрной туфле Oxford и придавливая его, чтобы точно не съебался. Мир сузился до нескольких квадратов тусклого пола и расползающегося чёрно-белого пятна с красным налётом. Уоттерсон все равно пытался вертеться, как перевёрнутая черепаха, плевался сгустками крови и тщетно старался схватить его за щиколотку, нихуя не видя раздавленным инжиром глаза. Это, блять, было даже не смешно. «Я бы сказал, трагично» — мысль ускользнула сразу после генерации в ебашащем на полную мощность мозгу, растворяясь в необходимости действия. В штанах становилось тесно — кровь отливала от мозга и текла вниз к рукам, ногам и члену. Андерсон аккуратно, как будто ебал целку, просунул носок туфли в кровоточащую резаную рану, разъёбывая мягкие ткани в овощное рагу. Кожа поддавалась легко — было даже интересно смотреть, как тело расступается и принимает в себя big black shoe. Почти что межрасовое порно, бля. Когда в расширяющейся дыре получилось достать до ребер, стало ещё интереснее. Естественно, лёгким нажатием их разъебать было сложно, но у Робина было дохуя сил и ещё больше времени. Начать было просто. Базальтовым усилием раз, потом второй и так до сладкого хруста, как будто это был леденец, раздавил кость — острые осколки прокололи сердце (твёрже, чем всегда казалось) и окончательно поддались под всесильным нажатием кошерного wingtip. Кровь продолжала пачкать крашенную коровью кожу. Андерсон даже не понял, когда это произошло. Роберт просто сдох. Теперь, когда тело противника не дышало, не двигалось и не издавало звуков, кислотная яркость цветов начала отступать. Поле зрения расширялось, как вселенная, как пизда девственницы, и небольшие детали становились резкими, как лезвие ножа. Кровь была не только на полу вокруг трупа — сука, как же сложно было вложить себе в голову, что теперь это просто ебаный труп, а не хоть и хуёвый, но человек — а и на чисто формально разграничивающей две стороны столешнице, где предыдущий премьер ебал свою секретаршу. Кровь пачкала оксфорды (ебучее влияние Британии с ее якобы самыми пиздатыми университетами) и плыла перед глазами жирными пятнами. На лезвии остались ошмётки какой-то мясной составляющей тела. А само тело всё ещё не двигалось. Всё ещё не дышало. И всё ещё было остановлено именно им. — Я нормальный. Я, сука, блять, нормальный. — Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Сука, не получается нихуя! Хотелось оборвать волосы с башки, разъебать голову об угол тумбочки, чтобы вся внутренняя взрывчатка просто нахуй вытекла вместе с мозгами и навсегда остановила время. Это не должно было быть реально, блять! Труп резал глаза на тонкие полоски бекона. Радость от адреналинового всплеска затмил надвигающийся ужас осознания того, что только что, блять, было. Хуй всё ещё стоял и царапался об застегнутую ширинку. Его обязательно посадят за эту хуйню. Просто за то, что он, сука, решился! Решился сделать то, что так усиленно запрещали делать злоебучие законы и людишки — каждый со своими идеями и мыслями, каждый со своим, блять, мнением, который было так сложно перестроить. Только сейчас получилось заметить, что мышцы лица растягивались и ныли, как будто под кожей ползали колонии червей — губы застыли в болезненной, дергающейся улыбке. Ему понравилось. Пиздец как понравилось, и это уже хуй опровергнешь, тем более в суде. Это, блять, было просто охуенно. Кого-то другого, великобританского, нормального бы стошнило в процессе, и Роберт бы уполз, как разъёбанный лопатой на две половины червь, чтобы посадить такого дохуя совестного ангельского товарища в тюрьму. И, зная его репутацию, посадил бы — кто бы не поверил так называемой жертве дискриминации, хотя Робин страдал больше него вне зависимости от цвета кожи? Две таблетки ксанни оставили горький червивый след на языке. Получилось проглотить без воды, смачивая химикаты только своей слюной и кровью из прокушенного им самим пальца. Сердце бешено билось, как у опьянённой адреналином охотничьей собаки. Он загрыз лису, но хозяин за это не погладит его по голове и не поделится куском жёсткого дикого мяса. Это произошло, казалось, час назад, год назад, столетие, но вопрос «Я, блять, реально это сделал?» толкался в стены черепной коробки и стонал, как шлюха под умелыми руками Джека-Потрошителя. Андерсон старался не смотреть на труп, но труп, блять, смотрел на него и пиздил совесть плёткой, как надсмотрщик на каторге. Получилось бы у него дотащить его до машины, загрузить внутрь и сбросить в Темзу с высоты нескольких сотен метров? Можно ли было его закопать, не пачкая всё вокруг кровью (включая костюм, который рано или поздно кто-то найдёт, тайное, сука, становится явным, ёбанный ты идиот)? Он опять все испортил. Наёмные убийцы? Нет, сука, нужно было всё сделать одному, грязный пидор. С трудом получилось заметить, что глаза жжёт кислотой, а по щекам что-то стекает, как будто ему обоссали ебальник. Это был полный, нескончаемый, невъебический пиздец. Через десять минут или тысячу лет по телу начали разливаться радиационные реки неестественного наркотического спокойствия. Плана, естественно, не было. Сил тоже. Только страх, страх и ненависть, но не в Лас-Вегасе, а в Лондоне, текущие по венам и артериям вместе с кровью и разбивающие все внутренние органы молотком. Bang-bang, Maxwell's silver hammer came down upon his head. Bang-bang, Maxwell's silver hammer made sure that he was dead. Напрягаясь по-настоящему в первый раз со времени службы в юнионовской армии, Андерсон подхватил тело (нельзя было ассоциировать его с человеком, иначе не помог бы даже ксанакс, сука, нельзя!) под руки и оттащил с покрашенных кровавой краской пиксельных квадратов пола. Расстегнул рубашку — ему не хотелось ебать труп, по крайней мере в этот момент, когда факт будущего наказания пугал больше, чем воплощение эндорфиновой мечты. Просто лучше было оттереть кровь тем, что было надето на мертвеце. Уборщица бы охуела, увидев десятки окровавленных салфеток в мусорке мужского туалета (в женский тем более хуй зайдёшь — сработает сигнализация и его обвинят в том, что он захотел изнасиловать срущую Ван Дер Берг). Мышцы размякали, усложняя и без того непростую работу. Предстояла пиздец какая долгая ночь.

* * *

Пальцы Малькольма с отросшими, не стриженными уже хуй знает сколько ногтями нервно скользили по сенсору, пока стеклянные шарики глаз вертелись в мясных гнёздах. Левая рука без четко очерченных интервалов опускалась в пакет с чипсами из гибридной пшеницы, на автомате засовывая горсть бесформенной жрачки в рот. Зубы жевали припорошенные паприкой куски хуйни чисто на автомате — вкус еле регистрировался в забитом другой информацией мозгу. Малькольм думал только об одном, пережевывая goyslop: блядский Андерсон. На проспонсированных Парламентом сайтах о нем хуй найдёшь что-то нужное — только дрочка на новые законопроекты, от принятия которых будет лучше только вконец ебанутым вроде Робина. Чисто американский стиль. Похуй, что от такого люди к хуям собачьим вешаются — главное, чтобы было не как на загнивающем континенте, где все ебутся в жопу и жрут кузнечиков на обед. Как ни странно, нормальные статьи получалось только найти на обосранных и обоссанных всеми собаками и бомжами мира сайтами с жёлтой прессой, где было больше рекламы, чем венерических болезней у вокзальной шлюхи. Пиздец сложно было случайно не нажать на рекламу мази для увеличения хуя или ссылку на псевдоновость о смерти какой-то актрисы от паразитов. Наверное, так себя чувствовали британские колонизаторы в африканских джунглях. От мыслей про африканские джунгли захотелось облизать губы, сдавшись, закрыть эту поебень нахуй и забить «black milf fucked by white boy» в поисковик порнхаба, но Малькольм сдержался. Блять, от исследований некоторых диванных экспертов сначала хотелось смеяться, но определённый смысл в них был — особенно для него. Во рту слегка пересохло. МакГи помнил Андерсона неоперившимся долбоёбиком, который ни разу в жизни не жрал что-то, помимо концентратов, дрожжевых блоков и продукта H, не знал ни одного языка, кроме английского, и даже, блять, не дрочил. Попытки сводить его к проституткам — и обычным, и модифицированным — для потери девственности не сработали. У него просто не встал хуй. В статье с заголовком, который он сразу же забыл — какая-то поебота про странное поведение — описывалась теория о том, что Робин сидел на какой-то наркоте или начинал сходить с ума. В качестве доказательств прилагались видео. Пережевывая обжигающие язык крошки и тяжело дыша, МакГи нажал на одно из них. Глаза кольнуло — от просмотра всего этого поноса он даже забыл моргать. На экране мельтешили сцены из интервью с монотонным голосом ИИ. Малькольм даже не особо слушал его объяснения, шаря рукой по стенками опустевшего биоразлагающегося пакета. Миллипиздрический Робин на экране говорил сам за себя. Он опустошенно смотрел в никуда вместо ебальника миловидной журналистки — 1000 yard stare, как у ветеранов войны — и постоянно, блять, двигался. Вертел пальцами одной руки, потом другой, щёлкал костяшками (в копилку неподтверждённых болезней добавилась возможность артрита), переминался с ноги на ногу и напрягал мышцы под покровом костюма. Можно было бы всё списать на пережитки юнионовского прошлого, но нихуя. Когда МакГи ещё думал, что можно успешно интегрировать его в британское общество, он вёл себя спокойнее. Не дёргался, как больной синдромом Туретта, не говорил так неразборчиво, как на видео и взаимодействовал с миром с бо́льшим желанием. Что-то менялось, и нихуя не в лучшую сторону. Малькольм мониторил похожую поебень уже почти несколько месяцев, и, судя по этому шизоинтервью, скоро изменения должны были достигнуть своего крещендо. Ебучая метаморфоза, как у Кафки, но не такая стремительная и более разрушительная — ебучий жук был просто жуком, а не премьером целой страны. МакГи в душе не ебал, что может случиться, и от незнания, сросшегося в уродливого сиамского близнеца с новообретённым бессилием, хотелось кричать, как сожжённые Ку-клукс-кланом негры. Малькольм медленно моргнул, закрывая злоебучую вкладку и, тяжело дыша, попытался выровнять запутанный кишковорот мыслей. Нужно было расслабиться после прожигающего волнения, накатывавшего волнами. На экране вместо выжигающего глаза белого фона с рекламой средств от старения (перед сном ПРОСТО засунь голову в петлю и умри молодым!) открылся чернильный фон другого сайта. Пальцы опять застучали по сенсорной клавиатуре, заставляя МакГи поёрзать на диване цвета говна холерика. В поисковой строке появились слова «black milf fucked by white boy».