Семь шагов за горизонт

В мокрой постели голое тело нашли — чёрный отдел

Хлопнули двери, гости куда-то ушли — я не хотел

Дохлые рыбы тихо осели на дно и разбрелись Все вы могли бы, но перестали давно — и заебись

Егор Летов — Насрать на мое лицо

Ночь с десятого на одиннадцатое октября пролетела перед глазами мощно и размыто, как мир за окном центрифуги. Робин практически нихуя не помнил — да, тащил Роберта по полу, оставляя кровавый улиточный след; да, сдался, затолкав его в пустой шкаф в хуй знает чьём кабинете, стараясь не попадать в поле зрения камер; да, ксанакс разъебал его окончательно и он хуй знает как дополз до кабинета, вызвал такси и отмыл остатки крови, которые менты могли найти за несколько секунд благодаря каким-то хитровыебанным реактивам. Узнал ли таксист его ебало или голос? Ему было похуй, он просто заполз в свою раздроченную квартиру и закинулся снова. Передоз? Да и хуй с ним, если бы он случился, его бы хотя бы не посадили. После этого он намертво впечатался бетонным блоком тела в кровать и на чистых рефлексах стащил штаны куда-то до колен. Слюна сама стекала с губ от xan, поэтому смазать ладонь получилось легко. Андерсон пиздец как хуево помнил, как дрочил — в голове шумели телевизионные помехи, наслаивались на воспоминания предыдущего часа и дробили ему мозг отбойным молотком. Несмотря на постоянный страх, момент чужой смерти был просто охуенным. Рука сжималась нетвёрдо, как будто он тыкал хуем в выпущенные кишки, но сюрреалистический калейдоскоп агонии дохлого оппозиционера затопил все тело искрящимися пузырями и наконец вылился из узкой уретры потоком спермы. В башке клубилась синтетическая вата и части тела не казались своими собственными — наблюдение за трупом от первого лица, пизже, чем в любой симуляции. Не было сил раздеться, чтобы выглядеть нормальным. По стандартам этого куска мира он никогда, сука, таким не будет. Кого-то по утрам будят птички-хуички своим настырным чириканьем, от которого хочется ослабить законы и расстрелять нахуй всех пернатых пидорасов, как китайцы при Мао. Андерсона окончательно разбудили проволочные скребки новостной сводки по обнажённому мозгу. События отрезка времени до сонного утопления наползали быстро, но слабо. Тело проснулось от Марианской впадины ксанаксового сна за несколько часов до этого — на работу, чистить отчёты! Машинально запихало в ротовое отверстие субстрат (пришлось зажимать нос и рот, чтобы его случайно не стошнило прямо на кухонный пол после вчерашней встряски), отмыло налет убийства с жирной кожи и переместилось — в костюм, в автомобиль, в Парламент. Облака мазались по небу, как жидкое картофельное пюре из больничной столовой. Почти как мозги Роберта. А новости упрямо вещали из динамиков, расплескиваясь по жидкокристаллическим экранам: труп Роберта Уоттерсона найден. Было бы пиздец эффектно, если бы его отыскал какой-то напыщенный леволиберальный пидор, пытаясь достать какую-то ненужную хуйню из своего шкафа, но с этим не повезло. Система автоуборки зафиксировала высокую концентрацию органического материала, а отвечающий за нее живой уборщик решил проверить его природу и охуел. Восемьдесят восемь килограммов африканско-английской свинины в деловом костюме с разъебанными костями и разрезанным глазом. Потом, если верить ведущей с неплохими сиськами, подтянулись менты и частично парализовали деятельность Парламента благодаря постоянным допросам. Показали фотографию Роберта — ебучие левачки специально выбрали ту, на которой его взгляд был более-менее одухотворённым. Чёрный Че Гевара лондонских трущоб. Буквально вчера при взгляде на это подобие человеческого лица кишки Андерсона бы сжались в нечеловеческом отвращении, но сегодня их крепкой рукой передавливало ещё и что-то другое, холодное и скользкое, как уретральный зонд. Страх. Нет, теперь он уже не боялся почувствовать вину за убийство — вместо нее на внутренностях железным налетом оседал только первозданный ужас перед собственными возможностями, перед тем, на что были способны его руки в один-единственный вечер. Был ещё страх наказания, но не такой сильный, как в момент сразу после чужой смерти. В этом засранном мире деньги все ещё решали чуть больше, чем дохуя, и не использовать эту возможность на его, блять, посту — то же самое, что не набить желудок манной небесной в пустыне. Мир за окнами медленно плыл куда-то далеко-далеко. Приземлились на иссушенный, как умирающий старик, асфальт. Двери Парламента дробились перед глазами, как кислотное граффити в подземном переходе. Людей было дохуя. Настолько дохуя, что Робин боялся их считать, чтобы не сбиться от постоянного мельтешения однообразных журналистских униформ и блестящих микрофонов — ебучие жуки в куче навоза. Хотелось просто пройти к двери, залезть в отведенный ему блок кабинета и работать, работать, работать, пока на табло часов не загорится заветная комбинация цифр и не будет возможности съебаться в такой же удушающий блок квартиры. Когда почти получилось добраться до входа, откуда-то слева (ну естественно) глистом выскользнул журналист, чуть ли не пытаясь заставить его лизать микрофон с эмблемой BBC (Big Black Cock?), как мороженое или головку хуя: — Мистер Андерсон, как премьер-министр, что вы можете сказать по поводу трагической смерти вашего коллеги Роберта Уоттерсона? — Это, несомненно, ужасное событие, — думать приходилось на ходу, но журналюга, сам того не понимая, подтолкнул его в правильном направлении, — как и для слаженной работы Парламента, так и для страны в целом. Эта потеря негативно скажется на Соединённом Королевстве, и виновник этого отвратительного преступления должен быть найден как можно скорее. В камеру смотреть не получалось, давать связные ответы — тоже. Что за хуйню он только что сказал? Съебаться от объективно-новостного пидора получилось быстро — один из охранников спизданул журналисту что-то, от чего его смуглое ебало побелело (очередная победа белых супрематистов), а надменное выражение сменилось маской нейтралитета. Хотелось пожать внезапному спасителю руку, но нужно было съебывать, и побыстрее. Сердце билось в унисон с ударами оксфордов — тех самых, которые совсем недавно испачкала гнилая черная кровь — по лакированным доскам пола, как топор по шее предателя отечества. Внутри атмосфера разительно отличалась от наружной, как будто он порвал целку тонкого барьера между мирами и провалился на другую сторону. Волна тараканообразных телевизионщиков отступила — отлив перед скорым приливом. Под высокими потолками разрозненно кучковалась полиция, как черный пепел на бесконечном поле белого мрамора. Сигаретный дым из их разверстых ртов переползал под потолок толстыми змеями, затмевая объективы аппаратуры и погружая здание в удушающий туман. У кого-то другого — а может, и у него в другом варианте развития событий — сердце бы сжалось в болезненном ужасе от такого количества вестников ареста, но Робин по какой-то застрявшей в нём осколком причине не мог бояться, хотя и понимал, что по канонам человеческого поведения вроде как должен был. Глубокие впадины глаз даже этих потухших людей, разъебанных в клочья грузом памяти тысяч выпущенных кишок, взорванных голов и изнасилованных трупов, чем-то горели, и именно это пугало больше всего вместо фата-морганы тюремного заключения. Это были настоящие люди, а не машины по переработке кислорода в углекислый газ и еды в говно, которой Робин был, был глубоко под слоями костюма и американского бекона органов. Вот что было действительно, блять, страшно. Как недочеловек мог быть лидером тех сгустков мясной ткани, у кого внутри цезий вступал в реакцию с водой каждую секунду и генерировал такие всплески настоящей жизни, которые ему не могли присниться даже в самых пропитанных ксанаксом снах? — Хочешь — верь, хочешь — нет, но мне как-то похуй на евреев, — в уши ворвалась оторванная паутинка предложения. Сердце забилось чуть чаще, качая застывшую кровяную кашу по организму. Это уже было интересно. Обычный подсос системы левачков бы не посмел сформировать эту последовательность звуков даже в одиночной камере своей башки, тем более в присутствии премьера. — Ты ебанутый? Это они дёргают всех негров в этой ебучей стране за ниточки. Если бы не они, хуй бы здесь было столько мигрантов и хуй бы столько белых рвалось сосать у чёрных. Книги Пирса читал? — бросил в ответ другой голос. Робин резко обернулся на железный звук. Рядом переговаривались два мента — высокий и низкий, с одинаково отстранёнными выражениями лица, как у коров в стойле — опираясь на стену и пачкая кокаиновую побелку уличной грязью с ботинок. Высокий смотрел в никуда, почёсывая шелушащуюся язву на руке. Низкий дымил толстую сигарету марки Winston. Черчилль был бы нихуя не доволен. — Читал. Но мне похуй на мигрантов, понимаешь? Всё дело в этих, блять, ниггерах, и только в них. Если разобраться с ними, все остальные проблемы… Ну, они как бы исчезнут. — Как исчезнут? Куда исчезнут? От тех же мусульман вреда больше. У тебя голова на плечах не только для того, чтобы курить и сосать хуи. Сердце забилось чаще, перекачивая литры отравленной ксанаксом крови по змеиным артериям. На данный момент это в каком-то смысле были не люди — в этом с ним согласился бы любой вшивый либерал, параллельно дроча свой хуй на Фиделя Кастро. Это были инструменты для воплощения цели с готовым списком задач и концепций в голове; человекообразные роботы с настоящим мясом на костях и упрощённым мышлением. — Вы двое. Больше у Робина ничего не получилось произнести. Мысли застревали в голове, как мусор в канализации, не пропихивались вниз потоком зловонной воды. Изо жёлоба рта ничего не выплескивалось, не стекало, не пачкало приличный костюм. Товарищи забили гвозди взглядов в его дощатое тело, сжимаясь на фоне декорации стены. Какой-то внутренней склизкой части Андерсона льстило это раболепие перед властью, это беспрекословное подчинение человеку в костюме с папкой в руках и убийственными идеями в гулкой металлической голове. Это могло стать лучшим стройматериалом для будущей страны — люди, смешанные с бетоном и удобренные страхом наказания, которое могло стать хуже мерзкой смерти. — Так точно, сэр. — Они отвечали без задней мысли в болотистых головах, без сомнений и рассуждений. Их жизни вне подчинения могли быть любыми, но гной из этих вскрытых пустул никогда не смог бы затопить белый пергамент службы стране. Той стране, которая была нужна конкретно ему. Робин обвел их мутные лица нечётким взглядом. Высокий смотрел на него темными глазами средиземного типажа. Не стоило надеяться, что его дедами были итальяшки или греки — эти пидоры явно принесли с собой из Азии чисто индийские черты лица и желание заражать своей расой все уголки чистого белого мира. Низкий тупо таращился на него, как свинья в помойном загоне — типичное балканское ебало с хуй пойми какой этнической принадлежностью. Человекообразный мусор. — Удостоверения. Они двигались плавно и равномерно, как шестерёнки в механизме, подчинялись так же быстро и чётко, как он произносил слова, чувствуя непомерно тяжёлый вес своего чуждого американского акцента. Поставили перед его лицом блоки белых предплечий с развёрнутыми экранами — в некотором роде эффектнее, чем бумажные корочки прошлого. Профессия мягко смешалась с остатком жизни в ноздреватое тесто, стараясь убить остатки индивидуальности. На удостоверении низкого было черным по блевотно-бежевому прописано имя «Дэвид Савич». На экране в сухой чешуе кожи высокого в соответствующей графе читалось «Джозеф Вестлер». «И это, блять, Британия?!» — хотелось кричать эту фразу, разрывать голосовые связки на тонкие полоски жилистой курятины. Недоросший выблядок славянских мигрантов и косящий под белого наполовину индийский таракан. Почему это считалось лицом будущего? Почему они были более живыми, чем он — разговаривали и выражали эмоции, отличающиеся от испепеляющей ненависти? Робин не знал ответа на этот вопрос, но и не собирался его искать. Он, увы, был не учёным-евгеником, не еврейским социологом и не зоофилом Павловым, а всего-то премьер-министром страны, которая катилась в сраное говно, наплевав на свое великое прошлое, с лёгкой руки фанатиков равноправия. Вот и познакомились, ёб вашу мать. — Кто координирует расследование? Он говорил не думая, как в осознанных снах, где любой выпад никогда бы не стал последним. Можно было ебашить в кашу, не прогибаясь под кого-то другого. Слова звучали нескладно, выходили изо рта мясным конструктором, но только из него получилось бы выстроить чёткий план. Робин уже частично знал, что делать. Дарла была бы рада. — Я, сэр, — низким голосом ответил Джозеф. Джей. Не хотелось считать, что у него было имя. Почему он считал себя выше мусульман-говноедов, хотя сам был на их уровне? Почему он считал, что в мире, описанном в охуительных историях его любимого Уильяма Пирса, его не расстреляли бы при первой же возможности? — Мне нужно от те… Вас вот что. Не двигайте расследование. Не лезьте куда не просят. Куда я не прошу. Пусть оно стоит на месте, пусть Уоттерсон станет черножопым Кеннеди. Никто. Ничего. Не. Должен. Знать. — Андерсон размеренно чеканил каждое слово, как будто читал рэп в гетто в восьмидесятых годах прошлого века. Ментовские истуканы все так же неотрывно смотрели в глубину его ветвистых костей и кишок, хотя ему самому было сложно наблюдать за изменениями в их картонных лицах. — Будет сделано, — ровным, как разрез патологоанатома, тоном проговорил Вестлер. — Но, принимая во внимание вашу позицию в Парламенте… И прилагающиеся возможности… — затараторил Савич мерзким писклявым голосом, съежившись, как крыса в клетке. Бусинки глазёнок по-животному заметались. Как этот унтерменш мог говорить о том, что во всем виноваты исключительно черномазые после того, как смотрел в зеркало, слышал свой голос, сравнивал себя с другими — более нормальными, приносящими пользу — членами общества? — Назовите уже сумму и у хо ди те, — Робин не дал недоноску закончить предложение. Не хотелось больше слышать эти разрушающие мозг волны говна. Его уже заебало давать деньги не заслуживающим этого хуесосам. Сначала напрямую Ребекке и этим ментовским говнюкам. Потом непрямо мигрантам и модифицированным. Что дальше? У него спиздят деньги прямо из электронного кошелька? Украдут говно из жопы ещё до того, как он сможет его высрать? Дэвид — Ди, ещё одна кличка, придуманная на месте, чтобы успокоить или упокоить мозг — ничего не выдавил из ротового отверстия (ну и хорошо, блять). Просто потянулся к экрану, встроенному в руку, и набрал комбинацию цифр. Робин бегло бросил мяч взгляда на ракетку пикселей и тут же дёрнул головой. Вот же пидоры. Нахуя им такая сумма за то, что они и так сделали — вернее, не сделали бы? Кисель мыслей тускло расплывался по черепу. Осталось только закончить действие. Потом — бежать, ломать ногами мраморную плитку, припадать горящим ебалом к холодному столу и падать внутрь себя, но сначала заплатить, и только потом, потом, давай, вытяни руку и приложи экран к экрану блять ну почему нужно касаться его кожи с у к а вот и хорошо вот и баиньки наконец кончилось хороший мальчик — Что нахуй? — не смог сдержать выстрел слова Савич. По ебалу расплылась клякса улыбки. — Это не вам, — сжал зубы в гримасе отвращения к миру и самому себе Робин, чувствуя, как внутри закипает давно забытое чувство стеснения. — Вы получили, что хотели, идите уже по своим делам. Он уже не видел, как они переглядывались и бессловесно пожимали плечами — премьер-министр же, лучше не пиздеть ему под руку, иначе эта рука потом может оказаться либо на горле, либо в очке. Ему, впрочем, было как-то похуй. И так знал, что его открыто, яростно, огненно ненавидели, и хуй бы он с этим что сделал. Но если всё выгорит, следующие поколения поблагодарят его. И поебать, абсолютно, бесконечно поебать, что могут поблагодарить и против своей воли.

* * *

Может, Малькольм больше и не работал в МІ6, но доброкачественная опухоль пережитков прошлого всё равно мерно покоилась в его желеобразном мозгу. Теперь вместо мраморной говядины приходилось жрать растворимую японскую лапшу из бичпакетов со вкусом радиоактивных отходов, хотя денег хватило бы и на старый режим питания — просто в глубине души копошилась крысиная паранойя, мерзкий страх резко обеднеть без полноценной работы. К примеру, МакГи, как и раньше, любил стукачей. Они всегда, даже без необходимого пинка под жопу, давали нужную информацию, время от времени сами того не зная. Значит, половина работы сделана и можно продолжить откисать в джакузи с бокалом какого-то дорогого бухла, на вкус мало отличающегося от дешёвого пойла из круглосуточного магазина. Раньше стукачи с удовольствием жрали жирные денежные куски и производили в ответ ценные экскременты информации. Сейчас он планировал войти в канву похожих действий. Общие детали оставались бы теми же, но полная картина бы кардинально отличалась. — Здравствуйте, — профессиональным, жёстким, как наждачка, голосом протянул ленту слова Малькольм. — Это Алисия Вонг? — Да, — так же безэмоционально ответил голос на том конце, принимающий волны его слов. В некотором роде коллега, пусть и бывшая. Он сдавал пидоров государству, она — частным клиентам за неплохую по меркам среднестатистического британца сумму. — Возможно, вы знаете моё имя. Меня зовут Малькольм МакГи. Я ваш контакт получил от Джексона Куэя. — Джексона Куэя? — попробовала имя на вкус Вонг. — МІ6? — Да, — выдохнул Малькольм. Давно решил, что ей незачем знать, что он уже некоторое время не числится в рядах главных сосателей хуя государства. Может, одной из причин стало ещё и понимание того, что этот хуй теперь принадлежит Андерсону. — По какой причине вы хотите со мной связаться? — то ли раздражённо, то ли с неизбежным налетом формальности спросила Алисия. — Думаю, вы уже знаете об убийстве Роберта Уоттерсона. Я хотел бы, чтобы вы занялись этим. — Он старался не выдавать нервозность изо всех сил. Денег должно было хватить. Если не хватило бы, он знал, как нарушить закон, чтобы спиздить достаточно — ещё одно преимущество работы в спецслужбах. — Сможете ли вы предоставить все необходимые документы? — с, кажется, сомнением спросила Вонг. — Смогу. — С бюрократией и бюрократами он уже ебался не раз, причем с последними не только в переносном смысле. — Копии будут у вас уже завтра. Когда сможете приступить к делу? — После получения необходимых разрешений, — явно заёбанно ответила Вонг. — И оплаты. — Этим займусь в первую же очередь. — МакГи чувствовал себя не то персонажем хуевого сериала, либо необходимой частью непонятной ему методички. Это было просто необходимым шагом для того, чтобы попасть в следующую ветку сюжета и открыть скрытую правду. Правду о том, кто это сделал. Сомнений не было. Малькольм вскользь помнил Уоттерсона — пересекался с ним в начале его карьеры и на закате собственной — и примерно понимал из-за встроенных жизнью фильтров опыта, каким должен быть склад ума способного его убить человека. Андерсон не просто подходил под это описание — он породил его своим, блять, существованием. — Спасибо, — резко обратила Вонг. — Свяжусь с вами, когда получу информацию. До свидания. — До свидания, — пусто выдохнул МакГи, вязко откидываясь на спинку кресла. Перевел взгляд на экран — сама сбросила. Неважно. Единственное, что имело значение — сам факт существования и процесса разговора, который связывал его с чётким будущим. Милая Мария. Святая, родившая Иисуса, или земная (скорее, марсианская), возглавившая страну? Не знал, и поэтому обращался к обеим сразу. Милая Мария, у него получится доказать причастность Андерсона к убийству благодаря Вонг. Хотелось уверенным желанием, проверенным движением сжать хуй в руке, чтобы успокоиться, но ебучий растущий из самого тела червь до сих пор болел после нескольких сеансов яростной дрочки на чёрных порноактрис. Вдох. Выдох. Уставился в потолок, потом на пол. Потом — обратно на экран, где белым по чёрному горела арабская вязь цифр банковского счёта. — М-мария, — дрожащим голосом выдохнул МакГи, выделяя и копируя последовательность пиксельных бусин. Ещё совсем чуть-чуть.

* * *

— Именно поэтому я кардинально не согласен с позицией мистера Андерсона, — устало, но, тем не менее, вдохновлённо вещал с трибуны Гэйл. Мария краем глаза ловила пожарище в глубине его органического зрачка, наблюдала за въевшейся в морщины серьёзностью, и всё равно ничего не понимала. С одной стороны, прав. Однозначно прав. Логика — сталь, обоснования — титан. Вся конструкция твердая, как гора Килиманджаро, как крепкий стояк в руке. Но свернувшаяся в клубок змея внутри измазанных слизью кишок, принявшая их форму, не давала долгожданного покоя. Даже умелый аналитик с трудом нашёл бы неточности в чётко выстроенной речи, но дело было не в ней. Сам объект раскалённых добела и выпущенных в микрофон и публику слов — вот где была зарыта самая важная собака. Как он мог? Сама Эниола с такой уверенностью не смогла бы выдыхать дым плохо скрытой ненависти и презрения, убивая словами небольшие отсеки того, на кого это было направлено. Именно поэтому голландцы с такой лёгкостью смогли колонизировать Южную Африку — внутренне слишком много таких Марий, таких людей, как она, преждевременно сдалось. К слову, о колонизации, вещал непрекращающийся родниковый поток мыслей. Этот процесс начался, продлился и пришёл к своему логическому завершению ещё и потому, что не было никаких переговоров. Европейцы по большей части просто атаковали, резали и купались в крови, насрав на чужое мнение и возможность просто сесть за стол и что-то сказать. Предки и соотечественники просто логично отвечали по мере возможностей, платили той же монетой. Нужно было встретиться. Передать слова из рта в рот, вдохнуть свой воздух в его лёгкие. Сесть с ним в одной комнате — может, за один стол, может, даже на одну и ту же его сторону. Почувствовать близость химических реакций в чужом теле, выпущенный углекислый газ — нет! Невозможно думать, обрабатывать информацию, строить заключения! Единственное, что строится — неправильные выводы внутри мягкого податливого тела, вплетаются в волосы, вязнут в мозгу. Если бы не мерящий расстояние, разделяющий тепло живых телесных машин воздух, прикоснулась бы к Гэйлу, дёрнула, как отца, которого никогда как следует не было в её жизни, и убежала. Бежать сквозь пшеничные поля, дышать полной грудью под бескрайним голубым земным небом и пытаться схватиться за зерно рациональности. Не думать о том, как белые пальцы сжимали подлокотник, как сухие губы стягивались в тонкую нитку, как раздувались ноздри и как ветер шевелил ленты волос. Это было. Это отпечаталось на подкорке сознания и въелось в солоноватую жидкость внутри глазных яблок. Парафин времени плавился и тёк мелкими слезами. Скоро конец речи. Скоро отель, одиночество, ночная шаль темноты и — самое главное — возможность занести пальцы над непривычной земной клавиатурой. Нажать пальцами в нужной последовательности на клавиши и неуверенно, не зная, как правильно общаться с инопланетянами, напечатать следующее: «Уважаемый мистер Робин Андерсон, Я, Мария Эниола, президент республики Мэттонстон, хотела бы назначить личную встречу в удобное для Вас время в обусловленном правилами Великобритании и/или планеты Земля, для обсуждения политических проблем. Буду признательна вашему скорейшему ответу. С уважением, Мария Эниола» Нажать «Отправить». Вжать лицо в подушку. И, задыхаясь от стыда и внезапной жары, кончить всего от нескольких прикосновений.