Семь шагов за горизонт

Закрыв лицо ладошкой Притворившись безымянным Позабыв вчера и завтра Терпеливо постигать Весёлую науку дорогого бытия Егор Летов — Мимикрия

За молчаливой прозрачностью окна уже второй день лились тонкие ленты дождя, сворачиваясь лужами под ногами людей и колесами автомобилей. Самый обыкновенный октябрь. Если говорить абсолютно честно, Робин обожал лондонскую осень — настолько сильно, что вколол бы ее себе в вены, будь она жидкостью, и умер бы от кровоизлияния в мозг в луже собственных выделений. В Юнионе все было совсем не так — лёгкая дымка тумана, хлюпающая под ногами, как пизда, грязь, бьющий по лицу ветер, ежедневно напоминающий о давящем режиме. Непрерывный рабочий суицид, из которого нет выхода и в который нет входа, погоня за неизвестной целью в бесконечных лабиринтах бессмысленных заданий. Андерсон не смог бы вразумительно ответить, если бы у него спросили, чем именно он занимался на той работе пять лет. В желудке сразу же скручивался тяжёлый каменный ком, а на глаза наваливалась поволока усталости. В Лондоне же все бегало по совершенно иным дорогам и подчинялось совершенно иным законам, истории которых разительно отличались от юнионовских. Ласковый дождь облизывал все части тела, гладил, как заботливая мать, а серое небо не напрягало глаза, и так прячущиеся за очками. Иногда, просыпаясь ранним утром, Робин с трудом верил, что он премьер-министр, ища ответы в тусклом теле неба, перескакивая взглядом с одной жирной туши облака на другую. Жизнь пролетала клочьями бумаги, а он все в них прятался, прятался, зарывался в землю подальше от… От чего вообще? Иногда он побаивался, что мог обнаружить пролежни, проснувшись утром, и душераздирающий запах этого разложения не смог бы перебить никакой одеколон. Через кожу прорастет пустырник и лопухи. Во рту поселится семейка червей. В нутре крысы пророют ходы сквозь вкусные кишки. В мочевой пузырь по уретре проползут опарыши. В анус заползет колония муравьев. Мозг и язык аккуратно выедят мыши. Глаза выклюют вороны. Остатки мышц сожрёт дворовый пёс. О таком не стоило даже думать в век металла, когда можно было заменить всю мерзкую органику на идеально металлизированные подобия органов, но страх все равно теплился где-то в глубине кишок, как растущий от поедания отходов глист. Под пальцами мерно перегорало стеклянное тепло сенсорного экрана, рассыпая крупной горстью свет по коже. За ушами в углублениях держались дужки А-очков, пробираясь нервными импульсами до самого мозга, готовясь нежно и ненавязчиво простимулировать ткани, пробить каменную застарелость юнионовского мозга и накачать его помогающими идеями. По правде говоря, Робин сперва не хотел модифицировать свое тело, даже таким незаметным, практически безвредным способом. Малькольм говорил, что это юнионовщина. Прощай, Америка — привет, Лондон, где все свободны в выборе работы, действий, да даже внешнего вида и одежды, которую изо дня в день засыпает уличная пыль. Когда они с МакГи впервые встретились, Робин не сразу распознал в нем агента спецслужб, но в его повадках все равно скользило что-то неуловимо неамериканское, и дело тут было совсем не в его непривычном для Андерсона акценте. Каждое произнесённое им слово, каждое движение, так или иначе запрограммированное на нанесение вреда непоколебимой системе, каждый косой взгляд на ненавистных ему, но любимых государством работников снимало с него тонкую кожицу маскировки и обнажало сырое британское нутро. Попытка добраться до Директора и раздробить его бугристый череп метким выстрелом не увенчалась успехом, равно как и внутренние подрывы духа американцев. Протестов было слишком мало, чтобы что-то изменилось — да и меняют ли вообще что-то протесты в этом мире? Робин давно уже привык, что все решает верхушка, а он просто вертится на своей должности, как шестерёнка в механизме, стараясь выполнить единственно правильное задание. Сложно было поверить, что теперь он сам стал верхушкой. У королевской семьи даже меньше власти, чем в начале века, и сложно было поверить, что слишком уж молодые ее выжившие члены смогли бы принимать адекватные решения. Вся человеческая мышиная возня была в его руках, и он рисковал обронить это живое копошение в любую секунду каким-либо неверным шагом. Возможно, если бы не МакГи, этого бы не было. Как и у каждого человека — по крайней мере, у большинства — где-то в душонке Робина с самого рождения сидел позорный червь стремления к свободе, прорывая в черепной коробке свои дегенеративные ходы. Андерсон мог бы коротать свои дни в счастье и достатке до судьбоносного возраста пятидесяти пяти лет, упиваясь рутиной, и отправиться в Перерабатыватель по истечении этого срока исключительно продуктивной жизни, воспринимая свою судьбу как данность и не страшась смерти. Именно Малькольм разбудил в нем то, что не вписывалось в обыкновенные юнионовские реалии, разрушая старательно возведённые вокруг него стены своим жидким потоком слов. Обратная лоботомия. Сначала, конечно, это было приятно, как пускать героин по венам, класть яркий квадратик ЛСД на язык или подключать кабель с инфорнаркотиком к мозгу — он чувствовал себя особенным, не одной из частичек серой массы. Идиотическое разложение идейных компонентов старостройного мозга, забирающееся сороконожками во все сферы жизни. Это чувство убило все, что было дорого Робину. Работа смята пылающей бумажкой и навсегда оставлена где-то за металлическими стенами. Безграничное подчинение единому идеалу перевернулось с ног на голову, оставив осколки существа, бывшего Андерсоном, растворяться на вершине. Идеально подобранная государством пара отбивает ритм жизни по клавишам компьютера в Техасе. Осталось только мягкое мясное тело с перекатывающимися внутри, как паразиты, органами и вкрапления металла на висках для подключения к А-очкам. Прижимая теплый палец к холодному металлу, Робин постарался вспомнить что-то важное и нужное, включенное в примитивную программу идееснабжения. Таким инструментом обычно пользовались писатели — мало кто из этих богемных гниющих отбросов скрывал, что пользуется автоматической подачей идей для создания как костяка своих мизерных произведений, так и для вкрапления туда описаний и диалогов. Хотелось истребить их, всех до одного — но Андерсон слишком много читал истории, чтобы не понимать, что это лишь заставит их перейти в подполье. Даже в Юнионе были свои зародыши противников режима — что уж говорить о Великобритании, где можно беспрепятственно блевать на улице и кричать о своей ненависти к правящей партии в любое время года и суток без боязни смерти? На внутренней поверхности стекла фокусировались свёрнутые клубками змеи идей. Естественно, находились они не на самом стекле, на самом деле существуя в качестве проекции в глазу — будь что-то подобного рода заметно в Парламенте, народ бы потерял остатки уважения к юнионовцу, которого они терпели лишь из-за стремления к свободе. Это ли чувствовали его предки чуть меньше девяноста лет назад, когда президентом тогда ещё США избрали Обаму — наполовину кенийца, не имеющего никакого отношения к американскому народу? За висками жужжали невидимые пчелы, прокалывая металл несуществующими иголочками. Осталось дописать всего несколько предложений и скачать файл в память, произнеся его в скором времени перед буравящими глазенками камер. Пальцы сами собой что-то выстукивали на клавиатуре, передавая скрученную в жгут раскалённую докрасна ненависть в каждую букву. «Ибо на данный момент не представляется возможным поддерживать экономическую стабильность Великобритании без дополнительного экспорта продукта Н в страны Средней Азии в рамках проекта №F379. Поэтому, дорогие граждане Соединенного Королевства, я призываю вас модифицировать свои организмы, пусть даже в малой мере. Ничто не является слишком малым, если подобный процесс произведен каждым желающим помочь человеком. За прошлый год мы смогли уменьшить процент бездомных на восемь процентов, что является немалой суммой. В ближайшем будущем каждый гражданин будет обеспечен собственным жильем при содействии партии. Именно поэтому я предлагаю помочь другим странам в силу нашей общей развитости». В глазах танцевали талые круги утомления, складываясь в абстрактную мозаику. Робин ненавидел абстракцию почти так же, как МакГи — в конце концов, у этого гнилостного существа с болот Шотландии все стены были увешаны бессмысленными дарами его богемных дружков. В бессилии Робин опустил голову на руки, вдыхая запах ворсистого костюма. В животе вертелся голод, казалось, верхняя челюсть со слишком большой силой давила на нижнюю с намерением раздавить ее и стать единственным владельцем рта. Хотелось вдохнуть в Малькольма свою безграничную усталость и заставить его болезненно сгнивать. В голове пронеслись некогда заученные знания о Плане-2037. Если тогда было так легко уничтожить некогда заселенную людьми местность, почему нельзя было избавиться от самих людей? В сердце шевельнулся бычий цепень сомнения. Неужели за это голосовали британцы?

* * *

— Стоит вернуться к теме возможного повышения пенсии гражданам возрастом более пятидесяти лет, принимавшим участие в программе модификации со статусом В3. Слова Уоттерсона стекали по подбородку и шее, как жидкая блевотинка. Воздух застыл пышащей жаром каменной глыбой, раздавливая череп Андерсона и заставляя вытекший мозг кашицей пачкать совсем недавно купленный костюм. На табло электронных часов — 17:39:57. Осталось двадцать — если округлять по канонам математики, высматривая в любом завитке символ интеграла — минут до окончания монотонного рабства в стенах зала заседаний. Ясно пахло деревом, пустотой и человеческим отчаянием, и этот запах забивал ноздри, как вата. Андерсону было откровенно поебать — на граждан, на оппозицию, которую обязательно нужно было держать при себе, чтобы не вызвать негодование всяческих Джонов Доу из народа, и на деньги, которые неотвратимо вытекут золотой струйкой мочи из бюджета. Просто хотелось в затхлую раковину дома: свернуться клубком в матке простыней и лежать, позволяя иглам воспоминаний течь по венам и доходить до самого сердца, прокалывая шампуром. Что-то внутри Андерсона поддерживало его в стоячем состоянии, как стержень, заточенный на чистый нефильтрованный показ лучшей стороны себя — так он и сидел, врастая телом в синтетическую обивку и расстреливая всех глазами. Так хотелось растянуть Уоттерсона на столе, проткнув руки и ноги ножами, и аккуратно вскрыть брюшную полость, заливая кислотой органы и вдыхая запах жаренного оппозиционера. Или не жаренного — Робин плохо помнил химию, главным образом из-за того, что министр образования Юниона не хотел давать детям слишком много знаний о мире за американской стеной. Кишки на вкус могли быть, как кальмар, а желудок напоминал бы куриный. Из сердца можно было бы высосать всю кровь и основательно пожевать, сплюнув в развороченную массу кишок и костей. Рыбообразные глаза Рамиреса следили за каждым движением пухлых коричневатых губ Уоттерсона, записывая куда-то в дневники подсознания всю информацию. Из кармана высовывался кончик носового платка прямиком из африканской саванны, заставляя смуглую кожу казаться слегка более светлой, как будто облитой кофе с молоком. Слова сплетались в клубок и сминались в слизь, как паутина. — Возраст пятидесяти лет слишком низок для подобных выплат, учитывая увеличившуюся среднюю продолжительность жизни модифицированных индивидуумов, — Вайт выплёвывал слова, словно они были его собственными выбитыми в драке зубами. Андерсон в некоторой степени уважал его, почти как учитель – способного ученика, отказываясь смотреть глубже. Легко было воспринимать Кальвина как данность и не растрачиваться на пустые благодарности, как это безгранично любили делать другие, более привыкшие к британской системе бессистемности политики. Люди Ван Дер Берг когда-то пытались распускать о нем сплетни; это было ещё до того, как Андерсон вступил на пост премьер-министра и даже до того, как подавляемая часть сознания вытолкнула его из родного дома с помощью сторонней мысли. Веки неотвратимо слипались, заставляя его отхлебнуть из стоящего рядом стакана с водой. Волна льда проморозила пищевод. Нужно было что-то сказать, как-то высказать мнение — однако как высказывать то, чего не существует? — Позвольте мне представить свои аргументы, — голос Робина выходил из его рта на тон ниже, чем обычно, поскрипывая, как калитка на ветру. Он ненавидел всех оппозиционных крыс, сортирующих нечто, называемое бумагами, каждый день, заставляя его попытки слепить из Великобритании нечто действительно стоящее стекать куда-то в канализацию. Из всех них только он знал, что такое настоящая бумага — химические соединения, в основе которых лежало мертвое дерево, порезанное на невероятно тонкие, но при этом довольно широкие листы. Почему британцы боялись убивать деревья? Неужели сила, данная им убийством, оказалась бы слишком огромной и непосильной для них? В Юнионе каждый в той или иной степени был запачкан чужой кровью, и именно это давало каждому американскому патриоту силу. Ебучее время законотворчества, напоминающее ему каждый день, насколько сильно он отличается от других. — Я слушаю вас, мистер Андерсон, — выплюнул рывком Уоттерсон, разрезая его взглядом на полоски бекона с налипшей на них тканью от костюма. В горле опять пересохло, несмотря на воду, которая промывала желудок где-то далеко за стеной мяса, жира и костей. Робин знал, где находится кнопка запуска ядерных бомб, и с радостью бы сейчас взорвал надменную фигуру Уоттерсона, даже если бы это означало и его собственную смерть. Как же он устал мимикрировать под остальную человеческую массу. В Юнионе было легче — он мог быть самим собой, гармонично вливаясь в людской поток, и растворяться в бессмыслице, как мясо в кислоте. Здесь же нужно было показывать свою индивидуальность, которая перла у каждого, даже у сторонников его партии, из всех щелей. А какая, ебаный рот, индивидуальность может быть у него, когда его годами учили расправлять проявления себя, как складки на одежде? Взять того же Рамиреса. Его мозолистые коричневатые руки с невероятно цепкой хваткой с лёгкостью вцеплялись в бюджет, вытягивая из него питательные денежные вещества, всасывая их в свое окружение. Результат? Даже несмотря на строгие запреты на использование материалов животного происхождения в целях производства одежды, на нем меха и кожу можно было увидеть чаще, чем использованные флэшки из-под инфонаркоты на улицах бедных кварталов с высоким процентом населения модифицированных. На пальцах сверкали явно золотые кольца, отражая блеск идеально белых зубов без единого изъяна и толстой цепи на шее. Где-то на родине в Мексике он явно был бы наркобароном — можно вывезти человека из Мехико, но Мехико из человека не вывезешь нихуя. Хотя кто сказал, что он не барыжил никакими веществами или файлами? Глистоподобный Кальвин тоже недалеко от него ушел — несмотря на менее вызывающий по стандартам юнионовца вид, он пытался продвинуть такие законопроекты, которые не осмеливалась выставить на рассмотрение даже оппозиция. Его любили уличные задиры с крашенными волосами и престарелые шизофреники. Робин же хотел расколоть ему череп ледорубом и поместить мозги миксером, чтобы попытаться хоть как-то изменить ход мыслей. Бес-по-лез-но. Несмотря на пост премьера, Робин чувствовал себя абсолютно бессильным. Потребуется слишком много лет, чтобы изменить не только поведение людей, но и их мысли. Внутри закручивалась тугая проволока. — Стоит начать с того, что модифицированные личности в своем большинстве не испытывают недостатка в деньгах благодаря выданной им изначальной премии, — слова сыпались изо рта, как песок, царапая горло наждачной бумагой. — Однако данная сумма может быть потрачена в короткий срок, — сплюнул комок слов из слюны и крови Роберт. — Прошу принять это во внимание. — Принимая во внимание аргумент Мистера Уоттерсона, продолжаю свои объяснения. Модифицированным типа В3 из-за особенностей анатомии не требуются продукты питания и медикаменты, что уменьшает их расходы в сравнении со среднестатистическим британцем. — Однако модифицированные типа В3 подвержены поломкам системы, починка которой является эквивалентом здравоохранительных действий в отношении модифицированных типов В1 и В2, — выпустил стрелу Роберт. Внутри Андерсона медленно закипала лава. Почему нельзя было просто убить членов Парламента, имеющих иное мнение? Нужно было просто подождать, когда кто-то выдвинет намекающий на подобное законопроект, и одобрить его, внеся изменения. Хотелось просто распилить его на две части, распилить и забить ногами, плюнуть и уйти, чтобы никогда не видеть этого лица. Морды. Черной оппозиционной морды. — Стоит принять к сведению, что затраты на починку данных поломок меньше, чем здравоохранение модифицированных других типов, — под столом этого было не видно, но Робин крепко сжимал кулаки, впиваясь ногтями в бледную кожу. Становилось сложнее и сложнее скрывать кипящую в голосе ярость. Хотелось взять стакан и швырнуть прямо ему в лоб, чтобы если не убить, то хотя бы нанести повреждения, которые бы заставили его временно отстраниться от политики. Сука. — Материальные блага, предоставляемые государством, являются достаточными на данный момент для полноценной жизни. Конечно, он нихуя не это хотел сказать. Куда реалистичнее было бы выкашлять что-то вроде: «Мне абсолютно поебать на этих пидоров, они сами выбрали себе такую жизнь, так что нехуй давать им ещё больше бабла»; но это по всем писаным и неписаным канонам непрофессионально. Выделяться непрофессиональностью в некотором роде хуже, чем не выделяться вообще в грязной политической борьбе. При таком словосочетании в голове Робина возникала картинка с фотографической точностью: обмазанные дерьмом, бессмысленно борющиеся гуманоиды, в чертах которых лишь отдаленно скользит что-то человеческое. От таких мозговых спектаклей ещё больше хотелось убивать, и в желудке распухала ненависть к миру. Уоттерсон что-то выдавил из анусообразного рта, но Робин его уже не слушал, кидая многозначительный взгляд на Рамиреса, распознавшего сигнал к действию. Он не имел внутренних системных блокаторов, взращенных юнионовским воспитанием, и мог распаляться до несуществующих пределов. На часах — 17:45:22. Время тянулось слишком медленно, и казалось, что вся страна стоит на месте. Пора было что-то менять.

* * *

Свет прожекторов просовывал свои кожистые хуйцы Андерсону в глазницы, заполняя пространство за ними белой слепящей спермой. Давать речи вот так, перед неестественным, организованным телевизионщиками фоном, Робин ненавидел. Давать речь перед настоящей толпой было куда лучше — он чувствовал, что они насыщаются его идеями и расфасовывают их по частям мозгов, утрамбовывая удобную правду в нужной ему последовательности. С экрана он казался им неживым, а они ему несуществующими. В Юнионе свет экрана имел другое, более сакральное значение, а пиксели существовали исключительно для того, чтобы собирать из них картинку того, какой должна быть жизнь. Здесь же не было Часа Юнионовца, телевизор можно было выключить в любой момент, а то и не включать совсем, вместо этого уходя в онлайн, дабы обсудить что-то мерзостно личное. Новое поколение было более подвержено сочащейся с телевизоров лоботомической моче, в отличие от наученных опытом прошлого стариков. Можно было попытаться вертеть ими и что-то высасывать. — Встаньте, пожалуйста, чуть правее, сэр, — держащий камеру на плече оператор смотрелся бы куда практичнее на разделочном столе по частям. Андерсон повиновался, стараясь вернуть лицу радостное выражение. Представил выпотрошенный труп Уоттерсона — порезанные, практически нашинкованные кольца кишок, истыканное ножом сердце, проколотую ножом печень. В голову вернулась жалкая тень адреналинового счастья. Иногда, будучи ещё ребёнком, Робин часто вызывал у себя улыбку для школьных фотографий, представляя, как его кулак впечатывается в чужие лица. Сейчас все повторялось заново, только на высшем, в некотором роде, уровне — история циклична. Щёлкнула кнопка, как затвор, буквы речи пронеслись перед глазами картинкой из диафильма — а ведь они даже, мать их, в душе не ебут, что это такое. Нужно было засунуть два пальца в горло и вырыгать речь, и все внутреннее естество сжалось в предчувствии. Ещё немножко — и домой. Говоря, Робин представлял шумящие деревья толпы, уже разуверившись в том, что сможет в чем-то убедить операторов и техников, ждущих конца смены, чтоб можно было пойти в паб. По словам Малькольма, с того момента, как Северная Ирландия отделилась от Британии и осталась осиротевшим куском земли, не принятым старшей сестрой-Ирландией, пиво в каждой жировой складке Соединенного Королевства стало на вкус, как моча с кровью. Мочу Робин не пробовал, а вот кровь время от времени появлялась на его языке. Так, наверное, было даже лучше — в иллюзии одиночества, разбрызгивая словесную мощь во все стороны и думая не об эффекте, произведённым речью, а об удобных житейских делах, в которые можно зарыться ебалом и утонуть. Лучше сойти с ума быстрее, чтобы течь органичнее и капать жижечкой на мозг податливой массы, в которую давно пора бы вставить хуй и сформировать в пригодную к использованию форму. — Именно поэтому я предлагаю помочь другим странам в силу нашей общей развитости, — на последнем издыхании с фальшивой триумфальностью тонущего корабля выдохнул Андерсон, чувствуя, как кровь приливает к щекам. Осталось поднять автомат и пойти домой с поля боя. Как же это его заебало. — Снято. Спасибо за ваше содействие, мистер Андерсон, — сухо выкашливает азиат с камерой, в лице можно прочитать, как в настоящей бумажной книге, что сейчас он пойдет к дешёвым проституткам в местном квартале красных фонарей. Это название, как и бесчисленное количество британских бесполезных выдумок, казалось Робину нелогичным; в местах, где землю обрызгивают краснотой, следует не животно трахаться, а не менее по-животному убивать. Все они, каждый из них гнилой внутри. Бормочут что-то о безграничном божеском принятии, засовывая иглы в его глазницы и вкручивая штопоры в желудок. Шаги сплелись в косу, и Робин впервые за много лет не жалел, что не умеет испытывать любви. За окном мягко разлагался вечер, пожирая свет черной плесенью. Выходя из студии, Робин едва ли что-то чувствовал, цепляя взглядом заслонившие Биг-Бен сверкающие и наблюдающие за ним миллионами глаз небоскребы. А ведь в каждом из них сидели, скрючившись, личинки людей, чего-то от него ждавшие. Чего-то… Мысль была слишком густой и вязкой, чтоб определить точность. Он просто очень устал, и весь мир распадался за стеклом на молекулы. Садясь в обтекаемый личный автомобиль, Робин не смог проронить ни слова, кроме резкого «домой», наблюдая взглядом каторжника за миром за темно-синими стенами. Жаль только, что его настоящий дом был на другой стороне океана.