Семь шагов за горизонт

From a lower point of view

Comes the underlying truth

Keeping yourself unaware

Confident we know you care

Locking out your inner man

Recognizing time is plans

Ready for some further use

Denial is a virtue

iamamiwhoami — good worker

В коридорах цвета раскаленного добела железа копошится червивый клубок людей. Горло забивает испарениями неизвестного вещества, откладывающими ядовитые яйца в лёгких. Глаза жжет от опасного для здоровья и жизни газа, висящего над землёй, как горячий туман или слегка охлаждённый пар. Каждая мышца в теле словно превращается в податливый желатин, который так легко будет размолотить ржавыми лопастями и подать на ужин безымянному бюрократу. С каждой стороны чувствуется тараканье копошение человеческого потока, отвратительно по-людски дышащего и отмеряющего шаги до пункта назначения. Ноги едва слушаются, заплетаясь и неестественно сильно сгибаясь, как будто они идут не сами по себе, а по прихоти безликого кукловода. Андерсону хочется выкашлять свои кишки прямо здесь и сейчас, не доходя до заветной тусклой металлической двери с маркировкой «ПЕРЕРАБАТЫВАТЕЛЬ», не смотря в лица заслуженно постаревших законопослушных граждан. Каждому из них в этот день исполнилось шестьдесят лет — время главного праздника в жизни, когда можно целеустремленно доказать свою верность стране и позволить жерновам режима раздробить податливое тело. У всех без исключения обриты головы, словно это какой-то странный армейский парад, а ногти на руках острижены под корень. Андерсон глазеет по сторонам, выискивая точкой взгляда некую спасительную лазейку, которая уж точно поможет ему выбраться отсюда, выскользнуть, как глист из кишечника, и выпасть обратно в прохладную реальность, где у Малькольма всегда есть экстренный план «Б». Кажется, все взгляды сейчас устремлены на него — разница в возрасте заметна невооружённым глазом, тысячи зрачков буравят его тело и прожигают в нем бездонные дыры. Кажется, что совсем скоро он начнет ощущать боль из-за мелких искр концентрированной ненависти, вышвырнутых в него из внутренностей белков глаз. Во рту стоит отчётливый вкус кислоты, который не перебить никакой едой и никакой зубной пастой. Они идут к одной цели, но совершенно с разных сторон. Они служат стране по собственной воле, а он — по воле самой страны. Это ведь так хитро придумано, хитро и в то же время до невозможности логично — обратить всех в одну и ту же сторону, слить боль и удовольствие в одно ощущение и пускать его по венам всех без разбора. Эта продуманность являлась тем единственным, за что в данный момент Андерсон по-настоящему гордился Юнионом. Тело то и дело покрывается каплями пота, как стакан конденсатом — конечно, два процесса чуть ли не противоположны друг другу, но сравнение слегка успокаивает. Тело такое мягкое, его волокна поют бесконечную напугано-восхищенную песню, и Робин идет вперёд. Если сейчас рвануть назад, он все равно придет к тому месту, куда стремится безмятежная толпа, и сердце ещё сильнее скрутит страхом. Трезвое мышление. Расколотые виски. Мир скручивается в красную спираль и устремляется в сердце — все взгляды стариков, живущих последний час, безмолвные камеры, бетонные стены с вкраплениями металла распрямляются в лезвие и втыкаются прямо в сердце. Только сейчас Андерсон осознает, насколько ему, блять, страшно. Сердце колотится, и эта пульсация отдается небольшой дрожью во внезапно мерзнущих пальцах на руках. Осталось просто пройти ещё пару шагов, сложить в отсек костюм и перейти через границу, дабы быть переработанным по всем канонам закона и порядка. И не спустится с неба никакой ангел, Малькольм не появится из-за поворота и не утащит его подальше отсюда по холодным кишкам вентиляции. Все на его плечах, и от этого тело прямо-таки сковывает, кажется, что по всем клеткам распыляют жидкий азот. Робин чувствует себя загнанным в клетку животным. В глазах темнеет, мир отправляется в дальнее плавание. В ушах гул приборов, крови и нечеловеческого ужаса. Теперь уже точно нет дороги назад нет дороги назад нет дороги и не осталось ничего. почему так Малькольм скажи не НаДО Сердце прошило невидимой молнией, заставив Андерсона подскочить на мокрой от высранного телом пота кровати. Очередной кошмар. По какой необъяснимой, посланной несуществующими демонами причине ему опять снится то, чему нет места в теперешней жизни. Перерабатыватель. Адская юнионовская машина, к уходу в которую с самого рождения готовили всех американцев, от мала до велика, и истинное назначение продуктов которой недостаточно сильно скрывалось. Несмотря на развитие агропромышленности и производства искусственного мяса некоторых видов животных в Юнионе, далеко не вся еда, поступающая в желудки законопослушных граждан, была выращена в лаборатории или на ферме. Робину даже не хотелось думать о том, сколько трупов людей, которых государство сочло непригодными для работы, и осмелившихся преступить линию закона нарушителей он затолкал в свой отвратительно органический желудок. Если ты — то, что ты ешь, он давно должен был превратиться в уродливый гибрид человека и животного. Может, пёсьеглавца или оборотня, если повезёт. А если нет? В желудке скрутился плотный ком засыхающей смолы, прожигая сырые внутренности. А ведь если бы ублюдок МакГи в свое время не попытался присунуть свой кожистый хуец во внутренние механизмы Юниона, этого отрезка в его жизни вообще не было бы. Малькольм. Слащаво-манерная шотландская сука, в чьих глазах каждую секунду сверкает превосходство. Робин до сих пор помнил блевотную снисходительность, с которой он посмотрел на него во время их первой встречи — создавалось четкое ощущение, что он увидел дохлого таракана, а не одного из лучших работников в коллективе. Тогда Андерсону казалось, что каждое вышедшее из его рта слово превращалось в скользкие тараканьи внутренности в присутствии МакГи. Этот выблядок спидозной шлюхи думал, что знает правду и зрит в корень, выгодно отличаясь от столь ненавистных ему американцев. Почему за все его существование в Юнионе, высасывающее соки из честно работающих идеальных людей, он никогда не пытался понять? Почему старался переработать то, что не принадлежало ему, на свой собственный абстрактно-извращенный лад? Америка отделилась от Британии задолго до его рождения, до рождения его родителей и ублюдских родителей Малькольма. Сейчас Андерсон мог сказать, что всем сердцем любил идеальные ряды домов без каких-либо отличий и неидеальных выступов, вползающих в само естество британской архитектуры и отравляющих души ее обитателей. Влюбился в каждый сантиметр прекрасно выстриженной травы, безошибочно выложенных кирпичей, в бездушные тонны металла и бетона и выстроенные вокруг них человеческие жизни. Невероятная система, строившаяся десятилетиями, проекты которой родились даже раньше — это вам не Советский Союз, который мог развалиться от любого толчка, вскипев человеческой ненавистью и неудовлетворением, скрывая грязь за блестящим фасадом. В Юнионе этой грязи просто-напросто не было. Театральное представление не могло прекратиться, потому что все было вполне реально. Может, даже слишком реально. Закрывая глаза, Андерсон даже сейчас мог увидеть то, что оставил. Такой же, как и у остальных, дом. Предоставленная государством на основе генетической совместимости жена — внешность размылась в сплошное пятно, осталось только имя. Дарла Пэджет. Он так и не смог ее полюбить, вместо этого несколько лет спустя полюбив нечто важнее любой женщины на свете. Америку. Америка! Светлое солнце будущего в виде одной из звёзд на флаге! Улыбки, выращенные на щедрой республиканской почве! Если бы тогда, в две тысячи двадцатом — незапамятные времена, когда его дед ещё ходил в университет, не имея ни малейшего понятия об ожидающем его счастье, — республиканцы бы не выиграли выборы, вытащив их из загребущих рук кровожадных демократов в последнем всплеске силы. Тогда-то всё и началось. Американская система образования любила искривлять историю в их пользу, лепить из нее красивые фигуры, но в одном она была права — с подачи республиканцев и старого доброго Трампа гниющий труп США переродился в Юнион, как феникс, восстающий из пепла. Конечно, протесты были, но яркие всплески вытеснялись белой спермой стерильности. Какие ебаные твари могли хотеть разрушить его дом? МакГи был самым настоящим военным преступником, а Андерсон слепо ему верил. Жаль, что юнионовские учёные не могли хирургически изменить мозг каждого жителя, удаляя оттуда ненужные эволюционные приспособления. Так хотелось таким лёгким способом показать последнюю степень превосходства человека над природой и остальным миром. Может, через много лет после того, как его тело переработают в биомассу, в которую пустят корни молодые саженцы деревьев, это кому-то все же удастся. Свернувшись в клубок, Робин прижимал к себе плаценту простыни и практически не думал. Он до сих помнил первую встречу с Малькольмом, которая расплывалась волнами отвращения по грудной клетке. Как он чуть ли не под нос сунул ему свой поддельный номер гражданина — его нелегитимность Андерсон признал сразу, цепляясь взглядом за недостаточно идеальные детали, — и в порыве ненависти пытался уничтожить оборудование. Как он чудом увильнул из цепкой хватки Директора благодаря какому-то благословению свыше и показал Робину одну из запрещенных книг. Как, в конце концов, принял его случайную небрежность в одежде за молчаливый протест против системы. Потом, через несколько недель, были побеги от наблюдателей и полисменов по морозным кишкам подземных коридоров, сожжения документов, искусственно организованные протесты и он. Перерабатыватель. Если бы не Малькольм, Андерсон бы послужил государству хотя бы таким слегка извращённым способом. Ебаная шотландская свинья. Робин не мог вычленить причину, по которой он с такой невыносимой лёгкостью принял яд идей и вдохнул его в ноздри, как кокаин, позволяя ему дойти до мозга и отложить там паразитические икринки. Может, все дело было в том, что каждый уебок из MI6 владел недюжинной харизмой. Может, Андерсон в порыве постпубертатной шизофрении искал трещинку в ровном мраморе, в которую можно было бы влиться, как ртуть. Сейчас невозможно было найти ответ на этот вопрос. Иголка в стоге сена. Таблетка циталопрама среди сотен таблеток пургена. Внутри назревала микроскопическая пандемия. Луна тянула к нему свои цепкие руки и пыталась сожрать, а где-то за стенами ворочались в кроватях подконтрольные ему люди, которых не тянули за внутренние струны с рождения для выработки правильных реакций. Робин прикрыл глаза, наблюдая за формирующимися под веками сюрреалистическими фигурами цвета кишок. Сердце слегка подрагивало, как чернокожий раб в клетке. Ебучие негры. Ебучий Уоттерсон. Такова жизнь и таково очищение.

* * *

По пути на работу Андерсон безуспешно старался что-то понять и достать заветное семечко из умирающей шелухи. За окном сверкал ртутными переливами мегаполис, чьи устремившиеся вверх небоскребы напоминали эрегированные члены цвета серого неба. Почему Англию вообще назвали Альбионом? Раньше можно было спросить об этом у МакГи, высосать сладкое молочко информации из груди и пойти спать под извращённые колыбельные собственного разума. Сейчас же был только фасад нормальности и стая бешеных собак внутри. В мининотере на левой руке записана старая дата похода к врачу, подарившего ему твердое тело одинаковости в таблетках «ксанакса» и уважение коллег — неужели невыгодно использовать премьера в качестве разменного талончика для повышения популярности? В хлебных мякишах жизней за окном кипело муравьиное различие. Так иронично. В слепом порыве инклюзивности каждый серый представитель нормы становился изгоем. Не блещущих талантами детей травили в школе и запихивали семена, призванные вырасти в ненависть к себе, глубоко в горло. Созданным для однообразного мира взрослым не давали продвинуться на работе и выхватить частичку места под солнцем. Так хотелось укрыть каждого из них под полой пиджака, вырисовывая узоры юнионовских идеалов на сердцах и душах. Хотелось выгравировать картины дома на их телах и переместиться внутрь, находя смысл жизни в мягких кишках, почках и остальных составляющих живого месива. Угловатое здание Парламента разрезало глаз на части и выбрасывало в контейнер для органических отходов. Желтоватый цвет его внешних стен был похож не то на пергаментную кожу смертельно больных и умерших, не то на предсмертную блевоту, вытекающую из души по подбородку. Вполне логично, что умирающей изнутри страной управляют из трупа, дёргая разлагающуюся марионетку за капилляры и нервы вместо ниток. Если уж страна умирает, стоит ей подрочить, чтоб она бурно кончила. Обычное расположение асимметричного зала, гнилые трупы стульев и покрытые струпьями ненависти друг к другу взгляды. Очередное заседание во славу народного гниения. Робин бросил резкий взгляд на что-то нервно чиркающего в мининотере Уоттерсона. Роберт. Существо с кожей цвета жидкого поноса, просачивающегося в любую щель благодаря своей сущности диареи. Даже само солнце, казалось, хотело разрезать его на кусочки и подать на обед здравомыслящим членам Парламента. Соединённое Королевство медленно, но верно теряло химические соединения благодаря реакциям разложения в трупе разрозненной нации. Все началось ещё в шестидесятых, когда раковая опухоль Северной Ирландии окончательно отделилась, оставляя на теле Британии незаживающую, сочащуюся вечной сукровицей рану. С тех пор от самоощущения каждого британца отваливались мелкие кусочки штукатурки, собираясь в пыльные узоры прошлого под ногами и пачкая измазанные в птомаине подошвы ботинок. Скоро все могло запросто треснуть по швам, и мало что помогло бы. Слепцы вроде Вайта и Рамиреса ни за что не могли заметить ранние знаки, наслаждаясь временным оргазмом роскошной жизни, основанной на коррупции — проклятье досталось именно Робину, замещая кровь в его венах и навсегда поселяясь в лобной доле мозга. Роберт же с лёгкостью мог уловить запах гнили, но предпочитал игнорировать его, пламенно желая насадить каждого гражданина на кол идеологии и исступлённо надрачивать на истекающее кровью и блюющее отчаянием тело. Андерсон был бы не против снять с него кожу и сшить из него пиджак, который потом с чистым сердцем можно подарить Рамиресу. — Я хотел бы выдвинуть предложение, касающееся тем сегодняшнего обсуждения, — стараясь прикрыть официозным видом желание уйти из удушающей камеры зала заседаний, проговорил Уайт. Робин особо не вслушивался в его слова, перемалывая Уоттерсона взглядом. Пудра из кокаиново-белых костей напоминала бы радиоактивный пепел. Коллективные усилия народных идиотов с гнилыми мозгами, ставящих галочку в симметричном, но при этом совершенно бессмысленном квадрате, продвинули его и некоторых других оппозиционных свиней в удушливые стойла Парламента, проталкивая ненужную кость ненависти ещё глубже Андерсону в горло. — ...Сообщение президента Республики Мэттонстона Марии Эниолы, касающееся ее скорого прибытия на Землю, стоило бы сделать одним из обсуждаемых сегодня вопросов. Это имя Андерсону тоже было знакомо, как пятно крови на фаянсе туалета — ребенок нового марсианского строя, сконструированный по неземным образцам. С трудом верилось, что для ее создания один живой человек вставил член в другого и разрядил белую обойму сперматозоидов в матку вместо того, чтобы влить жидкость в пробирку и терпеливо наблюдать за развитием клеток. Несмотря на органическое строение ее организма — модифицированные на Марсе были практически такой же редкостью, как немодифицированные на Земле (или, по крайней мере, в шатких границах клеточной мембраны Британии), — Робин с трудом мог поверить в подлинную живость Марии. С другой стороны, она, выращенная под созданным людьми стеклянным куполом вдали от животворящего Солнца, должна была понимать юнионовскую душу, как никто другой. Трудно было поверить, что Мэттонстону — разросшейся до статуса микроскопического государства благодаря мигрантам и детям учёных — всего лишь пятьдесят лет. Конечно, население там куда меньше миллиона, но сам факт его наличия о чем-то да и говорит. А ведь ей, по сути, впервые предстоит ступить на земной грунт, меняя грязь на подошвах с кроваво-красной на гнилостно-черную. Для обычного человека полет на Марс длился от двух до двух с половиной лет. Для избранных, имеющих доступ к новейшим технологиям, этот срок сокращался до пяти месяцев. Пять месяцев в металлической матке космического корабля. Многочисленные эксперименты, проведенные учёными-психопатами, подтверждали, что подобное ни к чему хорошему не приведет, даже если окружение субъекта состоит из продуктивных, психически здоровых людей. — Я поддерживаю выдвинутое мистером Уайтом предложение, — отрешённо прошелестел Робин, возвращаясь обратно в знакомую нишу ненависти. Обратно в ядовитые объятия Роберта и МакГи. Вполне возможно, что они знали о существовании друг друга: Малькольм, несмотря на обострённое неприятие всего американского, обожал поглощать телевизионные питательные вещества, а Уоттерсон мог ознакомиться с архивами MI6 по собственному желанию. Почему просто нельзя было убрать мешающую преграду с пути? Почему нельзя было превратить Робертсона в жирное кислотное пятно на асфальте и вымазать в нем стерильно серые штаны, расплескивая вокруг подлинную вселенскую радость? Само его присутствие в помещении напрягало глаза, заставляя мышцы вокруг хрусталика напрягаться до предела, растягиваясь, как кишки подвергаемого пыткам пленника. Свинцовая ярость гудела трансформатором в висках, отравляя восприятие мира. Скоро это должно было закончиться, и началась бы очередная сортировка документов, косноязычно подтверждающих существование процесса разложения в брюхе Соединённого Королевства. Хотелось положить руки на стол цвета негра и спать, утекая куда-то в другую реальность сквозь сквозные щели в этой, и наливаться наркотическими капсулами в ином измерении под мертвым небом. Никогда не возвращаться в мир, где он даже на самой высокой позиции не способен ничего изменить. — До прибытия Марии Эниолы на данный момент осталось четыре дня, — начал Вайт, краем глаза исследуя внутренности выпотрошенного помещения. — Однако в сообщении, полученном мной, были указаны другие данные, — вставил свой хуй между мясистых кусков слов Кальвина Уоттерсон. Руки Андерсона непроизвольно скрючились в бесформенные кулаки от плавящейся внутри злобы. Казалось, его мышление деградировало до уровня животного, отдавая контроль над податливым телом инстинктам. Главное, чтобы Ван Дер Берг не заметила растекающейся по венам и артериям ярости, прожигающей нутро глубже любого ножа. Ебучий «ксанакс». Почему от него всегда так хочется спрятаться в теплое убежище и заснуть вдали от человеческих разрозненных глаз? Откуда вообще можно взять силу в таких обстоятельствах? Все слишком медленно. Настолько, что само слово, обозначающее понятие, растягивается, как презерватив. Мед-лен-но. Каталось в мозгу, как реагирующий с водой натрий по ее поверхности. — Вы не приняли в расчет скорость, с которой сигналы из внеземного пространства достигают Земли, — наигранно размеренно продолжил прямую линию мысли Вайт, вызывая цепную реакцию взрывов облегчения в мягком мозгу Робина. Губы Роберта сомкнулись. Глазные яблоки сами закатывались под веки, рисуя нечеловеческие абстракции поверх чёткой картинки парламентариев. Искривленное ебало Роберта раскрасилось в марихуаново-зеленый цвет. Рамирес скрутился в тянущуюся вверх оранжевую волну. Кальвин остался на сетчатке размазанным отпечатком раздавленной мухи. Нужно было как-то дожить до конца, моргая часто для создания иллюзии заинтересованности. Наверное, потом кого-то к хуям назначат ему в помощники, помогая сконструировать синусоиду посвящения Эниолы в земные традиции. Она собиралась объездить несколько стран, заглядывая на все континенты, кроме могильной Антарктиды, вместе с премьер-министром — возможно, чем-то вроде цепного пса на чертеже политических распределений ролей Мэттонстона — и оставить везде неуловимый марсианский след, как живая картинка, сошедшая со страниц научной фантастики. Белый воротник сдавливал шею воловьим ярмом. Галстук затянулся змеиной петлей. Осталось пережить остаток блевотных моторных словесных потоков дерьма и смыть себя глубоко в унитаз к покоящимся там костям невинно убиенных, сияющих в своей простоте существ юнионовского склада ума. Вроде бы конец близко, но что-то внутри кричало из последних сил, что все только начинается.