Семь шагов за горизонт

There are times when all the world's asleep The questions run too deep For such a simple man Won't you please, please tell me what we've learned? I know it sounds absurd Please tell me who I am Supertramp — The Logical Song

В Лондоне стоял очередной гниющий полдень — как ни странно, солнечный, — проливая литры золотистой мочи лучей на заживающие раны земли. Андерсон ненавидел эти полдни до боли в висках, и даже «ксанакс» с трудом помогал, не имея возможности довести измученный эрегированный мозг до оргазма успокоения. Дело было отнюдь не в том, что ему не нравилось световое буккакэ — медленное, в некотором роде нежное скольжение лучей по неровностям лица дарило иллюзию умиротворения. Каждое отражение световых волн от поверхности предметов в офисе пробуждало в воспалённом сознании ростки воспоминаний. Свежее американское утро с точно таким же водопадом солнечных лент. Идеально подстриженный газон. Стук обуви по мостовой к точке приезда автобуса, приближавшийся, как тысячи паучьих лап. И — искрящееся великолепие домов в белом спермообразном покрытии со слепыми стеклянными окнами. Сотни маленьких вивариев для идеально обустроенной жизни. Как же жаль, что тогда он совсем нихуя не понимал. В голове всплыло зыбкое воспоминание: он заходит на кухню, бросив беглый взгляд на стол. На щербатую белую тарелку с несъедобным, овсянкообразным месивом внутри, растекающимся по фарфору, как мозги. После щелчка выключателя иллюзия исчезла. Внутри не оказалось ни единого комка неизвестной субстанции. Пустота белизны прогрызала дыру в глазах и мозгу. Он не имел понятия, было это сном или действительно произошедшим курьёзом, но странность ситуации, как ни странно, не напрягала. Словно он каждый божий день путал пустое с полным, светлое с темным, забывая, как подбирать одежду для работы, дабы не выглядеть гротескным подражателем Чарли Чаплина. Ебучие законопроекты заползали в мозг тараканами и щекотали затылочную долю мозга мелкими щетинистыми лапками — все дело, сука, было в них. Хитиновые панцири, казалось, шелестели в самих ушах и перебивали ход мыслей своей тошнотворной симфонией. Так хотелось пробить барабанные перепонки карандашом, чтобы больше никогда не слышать этого скребущегося шевеления и просто утопать в блаженной глухоте. Больше никогда не слышать жалобных голосов и траурный звон гимнов. Перекладывание мыслей из стопки в стопку, закручивание головной спирали и перемалывание гипоталамуса в кашицу. Интересно, вкусной она вышла бы или нет? Наверняка слегка солёной, напоминающей вкрутую сваренное яйцо (или всмятку? Андерсон плохо разбирался в способах приготовления неоплодотворенных птичьих яйцеклеток). Розоватой, как сладкая вата или мороженое. Рутина тянулась, как кишки из вспоротого живота. Так хотелось попробовать их на вкус. Взять за плечи сидящего в соседнем кабинете Уоттерсона и, удерживая его в одном и том же положении, прямо через рубашку сделать продольный разрез по животу. Шептать заповеди родной юнионовской пропаганды и горстями вытаскивать из страдающей человеческой оболочки червеобразный кишечник, чувствуя, как он скользит под пальцами. Все это казалось в некотором роде монументальным, как убийство жертвенной овцы на алтаре. Хотелось рассмеяться, смотря на сосредоточенное ебало Роберта на следующем собрании, и стереть выражение серьезности с его лица прикладным ударом в челюсть — так, чтобы кость хрустнула и два ряда зубов стукнулись друг об друга, как самолёт об башни-близнецы. Какой же этот канализационно-коричневый выблядок тупой. Неужели так сложно было увидеть искреннюю, по-настоящему первозданную ненависть в его глазах, руках и истекающих кислотой вместо крови действиях? Андерсон не слишком жаловал музыку — как, впрочем, и большую часть искусства — но мог бы написать симфонию на основе хруста его шейных позвонков в последние моменты его жизни. Правда, инструмента, на котором ее можно было бы сыграть, ещё не изобрели. Кроме, пожалуй, шей оппозиционеров. Такие нежные звуки, разрастающиеся в уголках сознания, как эпидемия смертельного заболевания, и напоминающие хруст сырных палочек. Тягуче-мило и разъебывающе, как микроскопическая атомная бомба, уничтожающая муравейник — такие эксперименты в середине века проводились неоднократно, несмотря на захлебывающихся собственной слюной экоактивистов и зоозащитников. Кому вообще нужны муравьи? А кому вообще нужны люди? В сороковых, например, параллельно с проектом колонизации Марса развивался ещё один, — нацеленный на устранение последствий глобального потепления. Началось все с с массовой фильтровки солёной воды и поставки ее в обезвоженные регионы — безобидный процесс, который с лёгкой руки некоего Смитсона, взявшегося за проект на более поздних этапах, привел к массовому уничтожению показавшихся ему неугодных людей. Логично. Меньше людей — меньше перенаселения. Меньше проблем. Меньше производителей никому не нужного мусора. Единственное, что Андерсон наверняка: именно Юнион всерьез взялся за проблему Большого Тихоокеанского мусорного пятна, использовав невероятную его часть для деконструкции и последующей реконструкции окружающей среды и образа жизни американцев. Построенная на мусоре держава. Почему нельзя было сбежать от великого знания в теплую матку матери и спать, подпитываясь переваренной пищей и концентрированными человеческими страданиями, текущими через пуповину? Наверняка люди чувствовали себя анорексиками, которых насильно кормят вязким дерьмом через вставленную в ноздрю трубку. Они даже не просили того, чтоб их рожали, не просили, чтоб их создавали в процессе сования хуя в пизду или дрочки в пробирку. Если даже само начало жизни завязано на отсутствии выбора, зачем этот выбор неуклюже пропихивать в продолжение человеческого существования, нарушая органические принципы? Экран время от времени расплывался перед глазами — приходилось моргать часто и быстро, пытаясь вернуть иллюзию того, что он не в одном шагу от склизкого сна. Камеры в углах комнаты подстёгивали кнутом неидеально работающего члена общества — почти как в старые добрые времена в Юнионе. Теперь за прерывание процесса работы никто не стал бы лишать его с таким трудом выбитых привилегий, прибавляя к уже набранным очкам нарушений ещё несколько десятков. Единственный, кто молчаливо пожурил бы его за самодовольную погрешность, — сидящий где-то в удушливой каморке охранник, бросающий блуждающий взгляд на камеры в перерывах между сеансами внутреннего разложения, но Робину и этого, в принципе, хватало. Сама мысль о том, что кто-то где-то посчитает его неприемлемым, заставляла кишки сжиматься и скручиваться в нечеловечески вывернутый узор. Прямо сейчас где-то в Британии кто-то рождался, умирал, ебался и дрался до последней капли крови, и он был в полной мере ответственен за каждое из этих действий. Низменный человеческий мозг просто не мог осознать масштаба этой хуйни. Да и зачем было ее осознавать? Очередное сблеванное оппозицией предложение, формальное оформление которого не могло скрыть сочащейся из документа гнили. Казалось, при желании Андерсон мог набрать ее в стакан и влить до последней капли в рот Уоттерсону, по-животному наслаждаясь звуками его удушения. Как кот, перегрызающий горло помоечной крысе. Разве он не этого хотел, баллотируясь в премьеры? Хотел привнести частичку Юниона в прогнивший до мозга костей Альбион. В итоге даже его собственные подчинённые не принимали его идеи всерьез, дроча на собственные отражения в зеркале и проебывая государственные деньги на шлюх и автомобили. По воле нежного взмаха его руки строили дороги и мосты, экспортировали и импортировали продукты, строили здания — но все принятые им решения мастерски увиливали от самих людей, не давая ему возможности наконец взять народ за воротник, встряхнуть и показать дорогу в проложенное им будущее. Слишком большим был риск, что они бы все равно ровным счётом ничего не поняли и просто поскользнулись бы на своих начинаниях, упав обратно в лужу грязи и говна. Нужно было дать ещё несколько интервью провластным каналам, но для подобного нужно было готовиться. Смотреть выступления диктаторов минувших лет — от испещренных помехами чёрно-белых до новехоньких цветных, которые всего несколько лет назад транслировали по национальному телевидению не слишком отдаленных государств. У них можно было многому научиться. Они действительно знали, как правильно подчиняться одинаковости, делясь своим знанием с ожидающей этой манны небесной публикой и стараясь выстроить из разрозненной зернистой массы настоящее подобие величия. Зародыш в матке кабинета вышел наружу вместе с околоплодными водами, смывая с себя застывший кусками желатиновый воздух. Пол скрипел костями под ногами. У них ничего не вышло, ни у одного из них. Кто-то умер, кто-то был убит, кто-то застрелился, и о нем никто ничего больше не слышал. Воздух собирался в лёгких комками и выходил с особым трудом, как густоватая паста. В глазах мутнело от одной мысли: как же тяжело думать, как же тяжело быть премьером, — тяжело, как тащить нафаршированный мертвыми телами осиновый гроб на спине. Робертсон маячил в дверном проёме. Так много людей где-то там за стенами, рассыпанных по стадионам, и в голове пузырилась болотная муть от невозможности понять их или заставить их понять его. Привкус болота пузырился на языке пленкой слюны, как будто он напился мертвой воды, напитанной птомаинами. Почему он не мог достичь хотя бы части величия своих кумиров? Их голограммы до сих пор проецировались на стены его комнаты вместо стандартных голо-обоев с цветочными узорами или абстрактными линиями, давая Робину такую родную иллюзию слежки. Только уверенность в том, что кто-то где-то отслеживает каждый его шаг, перенося мелким дробным почерком на бумажку, удерживала его на плаву. Через иконообразные, искажённые временем лики на Робина смотрела подвластная ему страна. — Здравствуйте, мистер Уоттерсон, — слова соскользнули с языка необычайно легко, как струйка слюны. Припухшие щеки Роберта надулись ещё больше. Выброшенная из воды рыба. Страшно говорить с тем, кто выше и правее тебя, да, сраная ты британско-карибская сучка? — Ознакомились ли вы со списком базовых аспектов организации встречи мисс Эниолы? — Да, мистер Андерсон, и, насколько я понял, я могу внести в него свои коррективы, — с необычайной уверенностью проговорил закованный в белую рубашку черный министр. Темный галстук на белом фоне казался продолжением его пустой головы, придавая ему сходство с головастиком. Почему он не мог вселить в подчинённых такой же праведный ужас, который вселял в него Директор в Юнионе? Почему даже изображение Директора заставляло его сердце коченеть в благоговейном ужасе, а его собственное коровье ебало не могло вселить даже крупицу уважения в коллег и оппозиционных клещей? Почему этот блядский червь выражает желание изменить что-то, написанное черным по белому тем, кто явно выше его по статусу, а значит, должен в любом случае демонстрировать беспрекословное подчинение его командам? — Естественно. Ваша позиция министра иностранных дел и международного развития предполагает вашу возможность адекватно организовать мероприятия, связанные с прибытием Марии Эниолы, — блять, что за хуйню он несёт? Больше позиции министра иностранных дел он ненавидел только позицию министра культуры — сраного фаната искусства, проебывающего драгоценное время на бесполезные проекты. Хоть Пападимитриу и был членом его партии, Робин никогда особо ему не доверял, благодаря теорию вероятности за то, что на настолько отбитой позиции находится его человек, а не манипулирующий сознанием граждан оппозиционер. Если бы он хоть на секунду дал в руки этим выблядкам сифилитических проституток и фимозных бездомных полный доступ и контроль над СМИ, Британия бы окончательно захлебнулась собственным гноем. — Прошу вас ответственно отнестись к данной задаче. — Я отнесусь к ней со всей возможной ответственностью, сэр, — пробормотал Роберт, стараясь удержать глаза в одной позиции и не дать им бегать по кабинету. Сэр? Сэр, блять?! Его полным званием было достопочтенный Робин Андерсон, мать его. Как же хорошо, что в кабинете не было острых или тяжёлых предметов, которые можно было бы использовать прямо сейчас — тогда приготовления к встрече не были бы полностью окончены. Рационализм превыше всего. Юнион не старался назвать себя атеистической державой, как некогда СССР, — в некоторых городах даже полностью легально работали церкви, мечети и синагоги, — но рациональное и логическое отношение к вопросам ставилось там превыше всего. Именно поэтому цепляющихся за старые принципы коренных жителей оттолкнули за новые границы, отдав им целый штат для внеюнионовской деградации. Кому в пизду нужна связь с природой и фальшивыми духовными фибрами, если нужно работать и поднимать страну выше и выше, как пелось в гимне? Хотя, с другой стороны, не стал ли он сам таким внеюнионовским дегенератом? Кто он без родной земли и принадлежащих ей идеалов? В Юнионе Андерсон словно подпитывался от самого факта проживания в стране, как троллейбус от электричества, но без этой подпитки ему оставалось лишь повеситься на сорванных проводах. Он не помнил, когда в последний раз ощущал в руках настоящую власть, а не ее шаткое подобие. В батарее оставалось так мало заряда. Так мало патронов. Но нельзя было просто взять шинель и сбежать с поля боя. Нужно было бороться до конца, не договариваясь с потерявшими человеческий облик врагами, а метко дробить им полые ореховые головы, пачкая лицо красным доказательством смерти. Его бы все равно не приняли дома, заметив черноватый налет обновленной жизни, а значит, стоило превратить Соединённое Королевство во второй дом. Уоттерсон, скорее всего, не подозревал о кипящих в черепной кастрюле мыслях, гнило моргая. — Благодарю вас, мистер Уоттерсон, и надеюсь на ваше сотрудничество, — из последних сил выдохнул Андерсон, считая минуты до конца рабочего дня, когда можно будет наконец упасть в яму дома и представить, что она окончательно превратилась в его могилу. Губы Роберта скрутились в что-то, напоминающее сухой коричневатый лист — извращённое подобие улыбки. Ебаный пиздец, блядский цирк плоти и гноя. Часы прошли, как марширующие солдаты, плотной колонной — пора домой, братишка, только ружье не забудь. Прощайте, Уоттерсон и Ван Дер Берг, увидимся, Рамирес и Вайт, не забывай меня, здание Парламента. Звёзды жарили тело полудохлым взглядом, словно глаза всех премьеров от Уолпола до совсем недавно оставившего пост Патила. Домой и только домой — траурным маршем, раз-два-три — в автомобиль бессмысленным потоком, уйти от мыслей о собственной жгучей неполноценности и переместить их в другую плоскость, как теоморфный архитектор, создающий трехмерные проекты на экране. Водитель неизменно молчал — личный приказ Андерсона, не хотелось тратить время отдыха на бессмысленные разговоры, чувствуя, как остатки энергии вытекают, как кровь из перерезанной яремной вены. Робин бесцельно бегал глазами по салону, стараясь найти ёмкость, в которую можно было бы влить остатки ненависти к миру, отводя их от себя. В мутную музыку, которую, если верить бегущей белой строке на черном фоне экрана, исполняли какие-то THEJUGULARVEINS. Ебланское название ебланской группы ебланского времени. Какофония электронно сгенерированных звуков и писклявого мужского голоса с ярко выраженным британским акцентом. Почему бывшая аристократичная империя, обхватывавшая руками полмира, растеряла все крупицы величия? Когда в идеальной фигуре начали появляться первые трещины? Кто вообще был в этом виноват? Становилось тяжело дышать, и казалось, что музыка течет по телу Робина, как загустевшая кровь убитого врага. My ideal shining like a curved mirror of myself Taut on the body like a drum cover Specked with no imperfection like the whitest snow Every curve is accentuated В ебаном болоте песни не было ни ритма, ни рифмы, ни легко вычленяемого смысла. Юнионовские песни, напротив, было понятны даже ребенку. Чистые и простые, как слеза младенца, несущие идеалы в человеческие головы потоком воды из кристального ручья. Почему он не мог найти поющего это недоразумение человека и скрутить ему его блядскую шею, чтобы она хрустнула, как раздавленный ногой бокал из-под вина? — Выключите, пожалуйста, — даже собственный голос звучал необычайно хрипло, как будто он много лет подвергал лёгкие медленному сигаретному разложению. Водитель повиновался, и Робин внезапно поймал себя на мысли, что не помнит, когда в последний раз видел его лицо. До дома доехали в молчаливом повиновении света окон девяносто третьего и синеве ночи.

* * *

В теплом стойле дома под взглядами великих политиков становилось спокойнее. Мельком рассеивая внимание по новостным страницам, Андерсон старался хотя бы на пару секунд отвлечься от сладковато-гнилостной патоки сегодняшней работы. Красные заголовки вещали о скором прибытии Эниолы, рассказывая всем несведущим о ее деяниях и медленном течении канализации жизни. В голове переплетались глисты мыслей, размножаясь с каждой секундой и подпитываясь нечеловеческой усталостью. Ебучие законы, ебучие люди. Скоро Мария разрежет воздух ракетой и приземлится на специально отведенном месте, раскрашивая мысли людей в невероятные марсианские цвета. Какое ему дело? Почему нельзя просто взять узду в руки и дёрнуть, дёрнуть так, чтоб пошла кровь и испачкала британскую землю, чтоб иссушилась кожа и выгорел последний вдох? За окном все ещё цвёл синими оттенками ночной город. Автомобили в воздухе, метро под землёй — лишь наземные черви людей были полностью открыты воздуху, не стараясь скрыть металлом незащищённые тела. Это не была организованная жизнь муравейника — скорее анархическое движение квантовых частиц. Заголовки опять пестрели перед глазами крыльями бабочки. Результаты выборов в Кувейте. Победители международного турнира по стрельбе — ебучие азиаты и славяне опять на первых позициях. Блядские учёные опять пытаются открыть распад протона. Неужели пример Лоубурга в тридцать пятом году их не научил, что соваться в эту область не стоит хотя бы потому, что большинство готовых гнаться за подобной целью — шизофреники? Тогда, почти шестьдесят лет назад, окончательно ебанувшийся от провала эксперимента Алекс Лоубург убил по крайней мере десять людей, пока не выпил предназначенный другому человеку отравленный напиток. До этого были яркие выступления на национальном телевидении, интервью — почти как у него. Вот же сука. Внезапно ярко-черная вспышка текста резанула по глазам тесаком. Заголовок, один-единственный привлекающий внимание заголовок. С лёгким трепетом в сердце Робин пролистал вниз, смотря, как рябит голограмма от дрожи в руке. «В результате ДТП в центре Эдинбурга погибло пять человек». Что-то в этом приковывало взгляд, заставляя сердечную мышцу сокращаться чаще и чаще, сворачиваясь и напрягаясь, как змея перед атакой. Андерсон знал, по какому сценарию развивается подобное: водитель в воздухе не справляется с управлением и влетает с размаху в другой автомобиль, защита не срабатывает, и человек с машиной становятся одним целым. Дымящийся сплав из плоти и металла. Может, именно этим вдохновлялись модифицированные, превращая собственные тела в пластиково-стальные статуи? Ему было откровенно поебать на текст — хотелось лишь увидеть фотографии. Ради простого интереса, не так ли? Не так ли, блять? Одно нажатие теплого пальца, пока другая рука недоуменно тянется к животу и постукивает пальцами по коже. «Увеличить». Кровавая каша расцвела перед глазами органическим розовым садом. Было сложно понять, где начинается человек и заканчивается автомобиль — налипшие на лобовое стекло кишки создавали симфонию слияния двух несовместимых противоположностей. Помятый металл с облупленной краской был измазан кровью, такой красной с примесью чего-то розового — кишечник или мозги, сложно разобрать — и рука непроизвольно, честно непроизвольно скользнула ниже, под резинку боксеров. Андерсон один-единственный раз провел пальцем по лобковым волосам, которые ни разу в его жизни не касались кожи женщины — да вообще человека — и закусил нижнюю губу на выдохе. Это нельзя было делать. Он премьер. Черчилль на стенке мертво глядел и осуждал своим пиксельным мозгом. Похуй. Как же, сука, похуй. Пальцы левой руки сами потянулись к экрану, нажали на поисковую строку, застучали по клавиатуре: «раздавило человека» Ещё новости с совершенно разных сайтов, не все из которых были британскими — Робину удалось разглядеть пару канадских и австралийских ссылок. Волны черного поносного текста не имели никакого значения, никаких чувств и прочей информационной шелухи — только картинки. Первая же фотография заставила Робина закусить губу ещё сильнее, почти до крови — из-под колес сиротливо торчала женская нога в синей туфле на каблуке. Окровавленные антрацитовые колеса уже никуда не поедут. Бело-розовые кости проткнули резиновые шины, шелковые ошмётки платья затерялись в размытом обилии красок на фоне. Это уже было нихуя не нормально, но что вообще делать, если твоя правая рука обхватывает член и на абсолютно подсознательном уровне начинает успокоительно, размеренно работать, оголяя красноватую головку и позволяя смазке просто стекать по руке? Что делать, если в груди так сперто и тесно, что кажется, что там заперт целый ад вместе со всеми демонами, а представлять, как эту шлюху переехал автомобиль, так приятно? Она заслужила это, ебанная сучка. Наверное, шла домой с вечеринки, где до этого давилась всеми возможными членами, и не смотрела на светофор. Прогнивший конец прогнившей жизни. Неорганическое правосудие. Робин сжимал зубы сильнее и сильнее, обрывисто вдыхая через нос, вытаскивая жизнь из проруби за руку. Ещё толчок в плотно сжатый кулак, перед глазами как будто открылся неисследованный участок вселенной. Извращенные божественные видения в космическом цикле темноты. Место женщины нихуя не на кухне, но и не в парламенте тоже. Оно под колесами автомобиля. Блядские галактики проносились где-то за глазным дном, когда Андерсон перешёл на следующее изображение. Куски плоти на колесе казались кусками говядины на праведном ноже. Робин не знал, мужчина это или женщина, да и вообще ему было как-то поебать. Главное, что он или она больше никогда не сделает вдох, никогда больше не впустит в свое тело британский воздух и не отравит своей гнилостной сутью землю своих предков. Перед смертью она, наверное, визжала, как резанная свинья. Робин даже не знал, что когда-то сможет дрочить так интенсивно, на ходу понимая, что стоит делать, а что нет. Когда-то Малькольм ему объяснял, как и нахуя это делать. Блять. Насрать на Малькольма. У этой сучки так сексуально разъебан живот, шлюховатым кишкам как будто тесно в кожаной оболочке и они выплёскиваются наружу, покрытые следами шин вместо спермы. Боевая раскраска. На вопрос «что лучше, сиськи или жопа?» Робин бы явно ответил «внутренности». Вот бы заставить полуживую суку слизывать собственную кровь с колес, надрачивая на то, как она захлёбывается, и спуская на мертвое тело. Кончить прямо в глотку, заставляя ее давиться его спермой, а потом вставить хуй в месиво на месте ее живота и импульсивно трахать, наполняя остатки тела смыслом и спермой. Красное с белым, как флаг Польши или Индонезии. Все ещё вверх-вниз по члену, мышцы в руке заметно напряглись, движение стало одновременно легче и сложнее. Черчилль как будто смеялся над ним бездонными черными полостями глаз и рта. Гнать мысли от себя, блять. Ещё одна фотография — рабочие штаны, коричневатая кожа, крупный план остатков тела. Ниже живота, где-то в глубине переплетения тела и души, нарастало что-то, как будто сейчас что-то взорвётся, как выдавленный прыщ, сброшенная на Ирландию атомная бомба. Захотелось ссать, но похуй, система сменит кровать, если он сейчас зальёт простыни мочой, спермой и концентрированной ненавистью ко всему. Андерсон продолжал надрачивать, хаотично подергивая ногами и словно подсознательно расставляя их шире. Блять, сейчас. Специально сконцентрировал свой взгляд на определенной части фотографии, где на колесо намотало черные водоросли волос какой-то сучки вместе с розовыми мозгами сейчас блять уже почти нахуй сперма течет по уретре су ка Такого Андерсон ещё не чувствовал. Для этого не было слов в английском или каких-либо других языках. Тепло спермы казалось ближе тепла матери, когда он почти что выдавливал ее из члена, и молочная белизна стекала вниз, пока внутри взрывались тысячи водородных бомб и запускали какую-то неизвестную ему цепную реакцию. Ну ебаный рот. Осознание приходило медленно, как британские колонизаторы на американскую землю. Пиздец. Он только что подрочил и первый раз в своей жизни кончил на трупы. Трупы подвластных ему граждан Британии, которые могли бы дышать, двигаться и развивать страну. Холод пролился по кишкам жидким азотом. Это было последним гвоздем в крышке гроба и последним доказательством глубинной неправильности. Он никогда не мог быть таким, каким должен был. Не мог почувствовать ничего к живому человеку, принимая в сердце выход чужих эмоций только в том случае, если он совокуплялся с выходом органов из разорванного тела. Как можно было полностью понять живого британца, если лишь его мертвое тело давало все ответы, когда раскрывалось перед ним картой местности? По положению почек и углу разреза желудка можно было определить степень внутреннего разложения. Алая солоноватая каша из сердца рассказывала шепотом о неумении любить. Хитросплетения кишечника показывали змеевидную путь-дорогу к источнику всей телесной и душевной гнили. Открыть душу по-настоящему нельзя без открытия тела. Рывком Робин выключил голограммы и свернул экраны, нажав на небольшую черную кнопку, стирая все ядерным взрывом и погружая мир в благую неизведанность темноты. Место всех шлюх под машиной, раздавленных тоннами стали и неорганической резины, размазанные по асфальту после покушения на божий престол. Андерсон не потрудился смыть белые следы вечера с кожи — нахуя? Слегка давило и тянуло вниз за глазными яблоками, как будто к глазу сзади прижимали тяжёлый блок металла. От одного соприкосновения головы с подушкой в глазные впадины влились литры свинца. Сотни тысяч мыслей спутывались в голове рыболовной леской, накладываясь одна на другую и сплетаясь в неевклидовую поебень. Как там Дарла? Имя не вызывало практически ничего, кроме лёгкой дрожи неназванной струны в сердце. Хорда круга. Что сейчас чувствует вершина юнионовской мысли, сидя в стерильном алебастровом кабинете и отстукивая ритм собственного сердца по клавишам компьютера, зная, что ее единственный шанс создать идеальную семью где-то за морем, предает ее ради абстрактных идеалов лживой свободы? Что бы она сказала, зная, что он никогда и ничего не чувствовал к ее телу, воспринимая душу только как идеал идеологии? Если он не смог изменить себя ради Дарлы, то стоит попытаться изменить хотя бы Соединённое Королевство, заклеив все пробоины и покрыв тонким слоем металла сверху. И тогда, возможно, где-то за тысячи километров народ Юниона с Пэджет во главе наконец его простит.