Семь шагов за горизонт

Колёса вертятся

Колёса катятся, катятся, катятся прочь

На покинутой планете

Стынет колокольчик

А в обугленном небе зреет

Невыносимая лёгкость бытия

Егор Летов — Невыносимая лёгкость бытия

Разлепить склеенные усталостью и слёзными выделениями глаза оказалось невероятно сложным — казалось, вчера сперма попала не только на его трусы и ноги, но и на всё тело, сковывая каждую частичку тонкой белёсой плёнкой. Она вполне могла мумифицировать его — возможно, даже растворить, превращая мышцы, сухожилия и связки в полужидкое питательное месиво, вытекающее из открытого в ожидании манны небесной рта. Казалось, с утра после душной пелены мутного сновидения оковы ночного анималистического безумия спадут, и можно будет в полной мере влиться в толстый волосяной поток граждан и пометить себя раскалённым тавром нормальности. Хуй там плавал. Как только солнечные лучи начали расстреливать глаза из световых пулеметов, а язык опять попробовал на вкус отменно вентилированный воздух комнаты, мозг опять начало заметать снегом. Робин попробовал уцепиться органами чувств за ускользающую реальность, как насекомое цепкими коготками за ткань. Голограммы на фоне медленно подыхающего, но при этом пышущего термоядерной жизнью солнца заметно потускнели. Пол Пот уже не так грозно указывал узкими зенками на недавние ошибки, Сталин не насмехался, а дружелюбно посмеивался на чёрно-белом фрагменте ушедшей реальности, а Гитлер и вовсе подбадривал — вперёд и с песней, ёб твою мать! Единственные друзья воспалённого мозга желали ему лишь самого лучшего, подначивая продолжать начатое ими дело, так некстати оборванное смертью, и поддаться было уже легче. На завтрак опять был пищевой концентрат со вкусом говядины — несмотря на кулинарные шедевры, которые могли приготовить личные повара и доставить экспресс-конвейером прямо ему на стол, Андерсон предпочитал язвенное напоминание о старой жизни новомодным излишествам свободы. Отрезая по кусочку от помеченного печатью качества буроватого блока, Робин старался заглушить мысли о неполноценности государственными исчислениями — а ведь зря, ты же сам знал, что так нельзя, за такое убивают и перемалывают к хуям собачьим, что, давишься и пиздато тебе, да? А кишки помнишь? Забыл кишки, отрезаешь этот ебанный концентрат и жуешь своими гнилыми выступами во рту, тварь? На вкус это говядину мало напоминало — скорее, тофу, посыпанное приправами для мяса, а кишки какие на вкус, как думаешь, Робби? И ножик так скребёт по тарелочке, как по кости, как пилочка по косточке, отпилит и все отдаст нашему мальчику, лишь бы только стал настоящим уродцем, лишь бы только показал всем, какой отвратительный и непригодный ты на самом деле. А? Что скажешь? Андерсон резал податливую плоть зверя-симулякра, проталкивал меж потресканных губ и циклично надавливал зубами, перемалывал, перемалывал, перемалывал, перемалывал, пока мука из раздавленной пустоты не скользила вниз по пищеводу, а в голове не начинали заново копошиться опарыши. Опарыши, опарыши, затяни-ка галстук посильнее. А вот так выглядит слуга народа, который вчера дрочил на блядские трупы и больше нихуя сделать не может. В рубашечке, бля, пиджак нацепил ещё. Один никогда не будешь, народ везде, настигнет и сожрёт целиком, как удав и высрет в виде своих мыслей и точек зрения. Расчленить. Убить. Пор-р-резать. Сглотнуть и тягуче так выблевать, чтоб потом это на всех таблоидах было. Твоё тело — не твоя крепость. Ты теперь собственность государства. Всех этих Робертов, Ребекк, Дарио. И сделать ты с этим уже нихуя не сможешь. Как только защищённая казённой тканью кожа соприкоснулась с сидениями машины, а руки потянулись к вьюркой змейке ремня, череп опять пробила пуля мысли, размазывая мозги по белым стенкам. Эниола. Сегодня же блядская встреча с Эниолой. Он, по сути, будет первым увиденным ей землянином, если не считать публику с космодрома, эмигрантов-основателей и различных работников. Он же не Джонатан Гэйл из Юкона, у которого в венах вместо крови течет размытый водой красный марсианский грунт. Андерсон — он и в Африке Андерсон, а значит, колкие изъяны не скроешь. Может, она увидит, как он смотрит на Роберта и интерпретирует это по-своему, по-мэттонстонски. Хорошо, если воспримет все эти дёргания и перепады в тоне голоса, как проявление бытового расизма, которые у выкормышей республиканцев записаны где-то на генетическом уровне — а если подумает о чем-то полярно противоположном его истинной первозданной ненависти? Пиздатый заголовок для газет вышел бы — «Премьер-министр тайно влюблен в коллегу: подробности скандала». Если бы с её лёгкой руки на основе плесени сплетен какой-то журналюга настрочил такую хуйню, Андерсон бы без промедления пристрелил сначала его, а потом себя. Ну, и Роберта в придачу. А сердце все равно покрывалось волнами йодированного морского ужаса — как ему говорить с ожившим персонажем научной фантастики, когда его слишком реальные порочные желания плавают где-то на поверхности, как нефть из разъёбанного танкера на воде? В Эниоле же, блять, никаких изъянов — образованная, неплохо выглядит, грамотно ведёт дела страны, пусть и не такой уж и большой. Куда ни пришвартуйся, везде всё гладенько и отшлифовано. Он точно проебётся, даже к бабке не ходи. В попытке отвести мысли от собственного эбонитового ада, Робин посмотрел вниз — на проплывающие под безвольным премьерским телом пейзажи Лондона. На небоскребы, соседствующие со старинной архитектурой, на моря металла и реки растительности — нечто настолько массивное, как труп выброшенного на берег кита, прекрасное и грандиозное, что с трудом верилось, что все это было аккуратно спроектировано всего одной группой людей. И все это в его руках. Робина замутило. Вовсе не от высоты, как показалось бы стороннему наблюдателю, хотя и в факте того, что он был на высоте нескольких сотен метров над землёй, было мало приятного. Ответственность пролезла ледяными ладонями под рубашку, огладила тело слоем мурашек и облизала сердце. Нет, ему с Марией не тягаться. Надо бы в будущем ставить машину на автопилот, а то при водителе блевать в окно от нервов несолидно.

* * *

Звенящая раззявленная пустота космической пасти уже понемногу отпускала не двигавшиеся пять месяцев конечности. Совсем недавно, прильнув всем телом к маленькому иллюминатору, в котором почти полгода плыли лишь безмолвные звёзды и чёрное молоко вакуума, Эниола встречала глазами Землю. На космодроме столпилось столько людей, что от их обилия рябило в глазах — казалось, почти половина населения Мэттонстона смотрела на стремительно увеличивающуюся точку сверхбыстрой ракеты. Слегка поодаль от Марии держался за ручку возле ещё одного иллюминатора старый добрый Джонатан, слегка поёживаясь от холода, даже будучи закованным в высококачественный скафандр. Хаос, воцарившийся на космодроме после того, как раскрашенная в цвета мэттонстонского флага — красный, синий и зелёный — ракета приземлилась на твёрдую поверхность, было слишком сложно описать. Их были сотни, возможно, почти тысяча — тысяча едва заметных с высоты муравьиных телец, выстроившихся в нестройные цепочки и замершие в ожидании небесного чуда. Удался ли начатый ещё до их рождения эксперимент по колонизации чужой, неприветливой планеты? Насколько правдива крупа текстов в изданиях вроде ВВС и что успело обрасти слухами до такой степени, что от правды осталась лишь пара костей? Они видели в ней ожившее будущее, хотя на деле она была звенящим отголоском отгремевшего крестьянского прошлого. Странно было осознавать, что все эти люди, радующиеся, как дети, появляются в её жизни, скорее всего, в первый и последний раз. Выход из ракеты и вступление на твердую землю казались непомерно тяжёлыми, словно это все происходило не с ней, а с кем-то другим. А может, ей всё это просто приснилось, и сейчас она стряхнёт с глаз липкую пелену, проснувшись на привычном матрасе возле окна с видом на заржавевшие барханы Марса. Походы по искривлённым кишкам коридора закручивались перед глазами сотнями металлических спиралей, скрипя осознанием нечеловеческой величины. Эниола, меряя тогда шагами непривычную текстуру деревянного пола, казалась себе сельской девчонкой из земных фильмов, прибывшей в большой город впервые в жизни. Мэттонстон, конечно, отнюдь не был деревней, но по населению и размерам вряд ли смог бы сравниться с большинством земных стран. Гэйлу не впервой было находиться в подобных зданиях — родившийся на Земле, можно сказать, вернулся домой — но после десятков лет на Марсе земной быт стёрся из памяти, сменившись синтетической рутиной работы в лабораториях Нью-Канберры. Несмотря на радушный прием, оказанный ей как политиками, так и простыми жителями необъятной для нее Британии, на душе было слегка неспокойно. Ей предстояло встретиться с ещё многими лидерами различных стран — что, если она не сможет произвести впечатление на самого первого из них? Идеально ровная, словно сошедшая с чертежа фигура Андерсона была совсем рядом, и по выражению его лица Мария не могла догадаться ни об одной кипящей внутри эмоции. В единственной — на момент взросления самой Марии — школе Мэттонстона преподавали как марсианскую, так и земную историю, поэтому Эниола имела некое представление о событиях в Юнионе. Этот человек вырвался из бесконечного ада белых воротничков, хватаясь за одному ему известные нити, и сейчас смог взять в крепкие свободолюбивые руки чужую страну. Взял за узду бравого британского коня и понёсся вскачь в рассвет бодрыми взмахами кисточки — вверх, галопом, с ветром в волосах. — В комнате, я предполагаю, будет три стула, — начал Гэйл, плавно перемещаясь по правую руку от Марии. — Советую вам сесть на средний. — Я понимаю ваше желание помочь, но, думаю, у меня есть опыт в сидении на стульях, — улыбнулась Мария. — В сидении на земных стульях — нет, — с абсолютно серьезным выражением лица ответил Гэйл. — Они что, построены по-другому? — Сами стулья, естественно, нет, а вот культура сидения отличается. Это мэттонстонцы прямолинейные и могут позволить себе хоть на руки встать, лишь бы диалог вышел конструктивным, а у землян все совсем не так. Для них часто процесс важнее результата. Возьмём, к примеру, рыбалку, — поймав недоуменный взгляд Эниолы, Гэйл объяснил: — процесс поимки рыбы в водоемах с помощью специального снаряжения. Это сейчас оно даже на Земле практически не распространено, а вот во времена моей молодости многие ещё рыбачили. Если вы думаете, что делалось это ради рыбы, то глубоко заблуждаетесь. Главное — процесс! Посидеть с друзьями на вечерней зорьке, выпить бурбона, полюбоваться природой — вот что такое рыбалка! А рыба, скорее, приятное дополнение. Так и здесь. Если сядете на крайний стул, вас посчитают либо трусливой, раз не хотите напрямую разговаривать с премьером, либо незаинтересованной. Место посредине и ближе к собеседнику и показывает решительность. Вы же хотите, чтоб вас считали решительной? Пальцы предательски начали двигаться, словно бы без ведома хозяйки — пережимали друг друга, чтоб хрустнули костяшки, сплетались в самые спонтанно-невообразимые узоры, которые только могли позволить пределы изгиба суставов. Кто вообще говорил, что будет просто? Это вам не слезливые теледрамы о встрече с родителями жениха — тут все слишком по-настоящему. Слишком много мёртвого пластика и неорганического металла, бьющего по лицу своей настоящестью — смотри, это я! Казалось, Андерсон прямо сейчас отломает от стены увесистый кусок и вложит ей в руки, нарекая это его плотью. Кровь же его — это необъятная ширина Темзы, по капиллярам труб проникающая в каждый дом, каждый угол, слушающая и знающая, что варится в головных котлах каждого жителя страны. До зуда в языке хотелось спросить: «Почему так?», хотя она и сама знала, почему. Прогресс необратимо обрастает вытащенными из прошлого ритуалами, которые несовершенные человеческие умы так и не смогли отвергнуть, даже сменив каменные стены пещеры на бетон, стекло и металл. Вместо танцев у костра и призыва духов у них теперь другие зацикленные действия. Правильные действия для правильных граждан. Заправленные в штаны рубашки, начищенные до блеска лакированные туфли, заменённые на бездушный пластик конечности. У одного из сопровождающих охранников лысина отливала совсем не по-кожному, а синева электронного глазного протеза Гэйла, казавшаяся неестественно-мёртвенной на Марсе, идеально вписывалась в перевёрнутые с ног на голову земные каноны. Казавшийся неестественно длинным, — длиннее, чем не населенные никакими животными прерии Марса, — коридор подошёл к естественному концу в виде дверных створок. Сзади зашевелились скользкими червями киношники, шурша аппаратурой. Андерсон не стал ждать, когда стоящий по правую руку худощавый мужчина толкнет податливую дверь — сам надавил на твердую деревянную поверхность, обнажая нутро сводчатого зала. В голове Эниолы крутилась глупейшая ассоциация с пищеводом и защищённым от него сфинктером желудком. Светлые стены и покрытый размазанной краснотой бархатного ковра пол оттенят её отсутствие принадлежности к этому кривому отражению её мира. Хотя кто сказал, что именно её мир — оригинал, а не зыбкая копия на речной глади? Ведь когда-то и мэттонстонцы обрастут предрассудками и ритуальными замашками, когда слишком много рутины будет автоматизировано, а истории о великом прошлом превратятся в устаревшую пыль. Три стула плотно угнездились в ковровой траве, повторяя изгибы общей формы человеческого тела. Обивка завлекала иллюзией спокойствия, пока рабочие усталыми руками настраивали аппаратуру в надежде запечатлеть единственный в своём роде момент и передать его в руки голодных до знаний следующих поколений. Совсем не так фантасты прошедших времён видели встречу с жителями Марса. Хотя, судя по полным некоего нездорового любопытства взглядам окружающих, — может, именно так смотрели на чернокожих рабов посетители человеческих зоопарков, — все не так уж и сильно отличается. — Рад вас приветствовать в Соединённом Королевстве, — без каких-либо чувств в голосе, как недоброжелательных, так и одобрительных, проговорил Андерсон, сцепив полые ветки пальцев в плотный замок. Эниола старалась смотреть в глаза — так надо, так научили, так было записано во всех учебниках по земной культуре, которые она успела прочитать в рамках подготовительной программы — но какая-то лёгкая дрожь в районе груди всё равно бессовестно подводила. — Каким вы находите перелет? — Спасибо, условия были нормальными, — в сердце под слоями светлой одежды и тёмной неровной кожи что-то замельтешило. Как же формально он разговаривал. Сколько пришлось оттачивать навыки ношения официозной маски? Сейчас, в освещении более яркого, чем на марсианском ландшафте, солнца, его контраст с окружающей мягкостью и плавностью форм казался по-настоящему неотразимым. В Мэттонстоне мужчины казались тусклыми и невзрачными, как вечно работающие муравьи — здесь же, когда оставалось больше времени на общечеловеческие размышления, они могли расцвести. Это было видно и в уверенных линиях спин охранников, и в угловатых фигурах операторов, и в слившихся в одну желатиновую массу наблюдателей с космодрома, но сейчас, когда их разделяли считанные дециметры воздуха, это становилось особенно заметно. Вот они, настоящие различия между культурами. Несмотря на лёгкую прохладу в помещении, Марии становилось жарко. — Благодарю за ваше беспокойство, мистер Андерсон, — ответил сзади Гэйл голосом, напоминающим шорох листьев, и внутри словно взорвалась миниатюрная атомная бомба. Она неправильно ответила. Не смогла считать с мраморного лица нужные сигналы и облачить каждое выходящее изо рта слово в строгий деловой костюм. Ничего. Ещё все выйдет. Пока ещё нет непрямого осуждения и поворачивающихся шестерёнок отвращения. Пока. — Для меня честь сегодня первым из всех лидеров мира приветствовать вас здесь, на землях страны, которая подарила цивилизованную жизнь половине мира, — в тоне слов читался лёгкий намек на поклон. Длинные волосы, собранные в десятки косичек сзади, неприятно кололи и нагревали шею. Что-то внутри словно перекатывалось от каждого стерильного звука; шорох офисной бумаги, вот на что он был похож. Адаптация к более сильной земной гравитации? Возможно. — Для меня тоже честь иметь возможность с вами встретиться в вашей стране и на вашей планете, — с неожиданной теплотой наконец смогла ответить Мария, выдыхая из груди спёртый воздух саванны. Как же странно это звучало. На их планете. Как же сильно они всё-таки различались, что бы ни говорили все книги об истории и анатомии человеческих массивов. Хотелось ткнуть пальцем в гладко выбритую щёку и почувствовать упругость мембраны кожи — убедиться, что он настоящий. Кристаллы его голубых стеклообразных глаз мягко двинулись, повернувшись в направлении её радужек цвета чернозёма. Едва удалось удержать руки в узде и не дать им принять замысловатые ветвистые формы, пока горло пересохло пустынной жаждой. Он смотрел словно оценивающе — почём товар? Какой срок годности? Когда можно будет наиграться им и выкинуть на помойку, переломав тонкие эбонитовые руки и проломив чашу черепа? Что прямо сейчас проносится сотнями лошадиных табунов в его голове, трансформируясь в отрывистые слова? — Придерживаюсь мнения мисс Эниолы, — коротко буркнул Джонатан. Если бы не камеры, смотрящие мертвыми глазницами со всех сторон и не бледное внимание британского премьера — Мария даже в мыслях не решалась назвать его по имени — она бы точно дернула его за плотный рукав в тщетной попытке образумить. Почему-то твердо казалось, что с Андерсоном так нельзя. Нельзя было метать в него медные стрелы снисхождения и невнимания, впитывая каждое слово человекообразной губкой. Внутри глухо перекатилась волна чего-то странного и ударилась об плотную кожно-жировую прослойку. — Начать наше обсуждение я хотел бы с темы, которая, в своем роде, близка любому государству, — блеснул глазами Андерсон. Словно блесна мелькнула перед носом доверчивой рыбы, готовая продырявить бесполезное тельце и вытащить его на берег из родной стихии, предав жестокой казни на медленном огне. — Эта тема — армия. Несмотря на небольшое количество времени, прошедшее с того дня, когда Мэттонстон получил статус государства, его организации порой можно только позавидовать. В связи с этим можно предположить, что вы хотели бы обзавестись ещё одним атрибутом полноценного государства, коим и является армия.

* * *

Армия. Блядская армия. Тысячи марширующих солдат, месящих сапогами говно марсианской земли. Аты-баты, шли, мать его, солдаты. Руки непроизвольно сжались в кулаки, позволяя талой воде света с экрана скользнуть по коже. Зубы сжались мёртвой хваткой, непроизвольно скрипнув эмалью по эмали. Пустоглазые картины гнило смотрели с шероховатых квартирных стен. Миниатюрный Андерсон в телевизоре продолжал что-то говорить о величии прекрасной британской армии, победившей не в одной войне и полившей матушку-землю кровавыми слезами. Какого хуя он рассуждает о тех, к кому не имеет практически никакого отношения? Щелочки глаз под рыжими бровями сузились, мышцы на бледной коже заметно напряглись. Малькольм чувствовал себя даже не зверем — насекомым, двигающим голодными скрипящими жвалами, с которых медленно стекают капли яда. И ведь во всем этом блядском цирке виноват он. Нахуй было играть в героя? Нахуй было спасать человека, не нуждавшегося в его ебучем спасении? Если бы не его лёгкая рука, не легкомысленная благодать, не эмпатичная рука помощи, протянутая не тому человеку не в то время, этот блядский Робин сидел бы себе за компьютером в Юнионе и рисовал хуи в таблице в Экселе. Нос по-бычьему втянул воздух, фыркая расширенной от невероятной злости ноздрей. Так хотелось проломить телевизор кулаком и добраться до сверкающего мира за ним — а потом бить, превращать лицо недополитика в кровавый фарш, выбивать из коровьей головы праворадикальные идеи и успокаивать бушующую в голове бурю. Выблядок. Тупой американский выблядок. И ведь если бы не он, не МакГи, все было бы как раньше. Премьером бы избрали Уоттерсона, который взял бы вожжи британской колесницы в руки и направил куда подальше от того бездонного обрыва, в который её с таким упорством пытался скатить Андерсон. Подумать только, он когда-то даже считал, что из него выйдет что-то нормальное. Что он станет, мать его, среднестатистическим членом общества и перестанет мыслить американскими шаблонами. Но хуй там плавал. Все деньги, которые отдал ему Малькольм на психолога, он слил на страховую компанию, а она принесла ему столько прибыли, что он поднялся по ступенькам из фунтов прямиком в Парламент. Если бы не разнесли в клочья последние, связанные с национальностью, законы по избранию в премьер-министры, черта с два бы он грел жопу в парламентском кресле. Тварь. Камера тем временем дёрнулась, как умирающее в конвульсиях животное, и осветила черным глазом сидящую в кресле женщину. Что-то в ней было от загнанного в угол зверька — такая же зажатая, уставшая от бесконечных расспросов, с трудом проговаривающая шаблонные ответы на настолько же шаблонные вопросы. Наверное, это и была та самая Эниола. Увидев истинный вид марсиан — которые, кстати, и произошли с Земли — Брэдбери бы обрыдался и подавился вырванными с собственной печатной машинки кнопками. И, вполне возможно, в его штанах в эти моменты бы назрела немаленькая эрекция. Нужно было что-то делать. Он, в конце концов, не хуй с горы, а бывший работник МІ6. Если не для всех жителей страны — которая с лёгкой руки этого Мистера Дегенерата могла превратиться в Юнион-2, то хотя бы для себя самого. Для этой женщины, которой предстоит вести переговоры с этим шизофреником ещё много часов до окончательного отлёта на Марс. Пусть МакГи ненавидел колонизаторов-англичан, которые до сих пор любили надрачивать грибообразные хуйцы на колониальное прошлое, сейчас он был с ними на одной стороне. Кто не за Андерсона, тот с ним. А с ним — и он был в этом уверен при одном взгляде на замешкавшееся лицо Эниолы, словно выточенное из высококачественного черного дерева — было пиздец как много людей.

* * *

— Что-то в этом Андерсоне не то, — задумчиво проговорил Джонатан, устраиваясь поудобнее на сидении автопилотируемого флайкара. — Я, конечно, не такой уж и эксперт по психологии, но живу немало и что-то да знаю о людях. — Это всего лишь первое впечатление, — пожала плечами Эниола, делая первый в своей жизни глоток земной воды. Жидкость прокатилась холодной волной по горлу, опустившись в готовый принять её желудок. За окном мелькало невообразимое великолепие вечернего Лондона, распластавшись под ней шкурой убитого и освежеванного зверя. Сотни тысяч разноцветных огоньков переливались и мерцали в тишине, разрезая непоколебимость темноты. Планета была повернута к Солнцу другой стороной, позволяя людям отдохнуть от плена всевидящего звёздного Ока. Здания громоздились друг на друга неуклюжими коробками, металлически отражая оконный свет. Чёрной лентой змеилась по сумеречному калейдоскопу Темза. — Может, и первое, но ошибочным я его не считаю. Для меня он просто выскочка, — повернулся к окну Гэйл, словно желая пересчитать взглядом каждую зажженную лампу в Лондоне. — Я, например, представляю интересы Марса, но сам не марсианин и никогда им не стану. И я это осознаю. Во время встреч я не пытаюсь казаться тем, кем не являюсь. Он, может, и представляет интересы Британии, но сам не британец и должен это понимать. А он не понимает! Страна, которая подарила цивилизованную жизнь половине мира… Сразу видно, что именно ему нужно. Тотальная колонизация, и совсем не факт, что от лица Великобритании. — Может, он просто неправильно выразился, — пожала плечами Эниола. — Со всеми бывает. Конечно, мы первые жители Марса, которых он видит, для него это шок. — Шок? Я вас умоляю! Он полностью осознаёт свои действия и при этом ведёт себя, как пуп земли. С ним явно что-то не так, и хотел бы я знать, что именно, — задумчиво проговорил Гэйл. — С другой стороны, зачем вам его защищать? Его интересы прямо противоположны нашим. Даже не перпендикулярны, так как не соприкасаются ни в одной точке. Армия? Зачем Мэттонстону армия, тем более на этом этапе его развития? Это все равно, что выйти в поле и дать ружьё корове. Осознание накатило ледяным душем, упав вместе с каплями слов Джонатана куда-то на темечко. Действительно, зачем? Зачем ей сотрудничать с этим выточенным из мрамора человеком, если в конце это может привести разве что к краху её маленькой красногрунтовой утопии? Даже думать не хотелось о том судьбоносном дне, когда ноги первых интерпланетарных солдат в британской форме встанут на кровавую землю возле ограды Мэттонстона и превратят половину населения в органическую кашицу. Земля сольётся с кровью и примет её, как родная мать. И во всем этом будет виновата она — Мария Эниола. Но что тогда сжималось и разжималось в слоистом нутре, как напряжённый кулак каждый раз, как он обращался прямо к ней? Откуда бралась нечеловеческая гордость, даже больше той, которая горела в ней, когда её избрали на пост президента, после каждого признания её достоинства этим невероятным человеком? Почему хотелось продолжать переговоры? Возможно, если она направит это неизвестное ей чувство в правильное русло, то сможет добиться если не доброжелательного к себе отношения, то хотя бы некоего нейтралитета — и, если эти ощущения повторятся, то применить его на лидерах других стран. У неё в планах было объездить большинство стран мира за не такой уж и краткий срок пребывания на Земле — если добираться до неё так долго, то почему бы не провести время с максимальной пользой? В страны разлагающегося, как в свое время СССР, Евросоюза она должна была отправиться не сегодня и не завтра, а значит, на построение деловых отношений оставалось время. Не год, конечно, но и не день. — Задумались? — повернул голову в её сторону Гэйл, и Мария могла поклясться, что в шее во время движения что-то металлически хрустнуло. — Думаю, не стоило так сильно на вас давить. Принимать решения такого веса после пяти месяцев в криокамере, конечно, нелегко. Я тоже думаю с трудом. Это как-то не по-человечески — с трапа сразу в переговорную. Надо бы дать нам отдохнуть. С вами хоть все ясно, молодость даёт свои плоды, а я? Кости болят, да ещё и протез подводить начинает — стреляет, как будто в глазницу током бьют. — Поэтому мы и едем отдохнуть, — полуулыбнулась Эниола, стараясь заглушить скрежет когтей по металлу где-то глубоко в душе. Отдохнуть. Естественно, отдохнуть. Только вот от того самого, накатывающего волнами трупного яда и разрывающего плоть, отдохнуть не выйдет — для этого понадобилось бы покинуть сначала мясную тюрьму тела, а потом и душу, а такое было не под силу ни одному человеку. Кто он, этот Андерсон? Нет, не Андерсон. Робин. Что скрывают глубины его делового костюма и страдающей в тисках чужой страны американской души? И самое главное, почему так хотелось ему помочь?