Семь шагов за горизонт

Creeping, throbbing Saunter from corner to wall Trying to part the whispers from shouting and calls This will is itching This want is making me soar What is expected to seem a happy whore? iamamiwhoami — kill

Проплывающие за окном массивы желудков зданий, наполненных переваривающимися людьми, сливались в одну сплошную полосу, как какая-то оптическая иллюзия. От переливающихся массивов глаз-окон рябило в глазах. Несмотря на плотный по меркам типичного лондонского рабочего завтрак, Робину пиздец как хотелось жрать. Просто, блять, набивать желудок чем попало, как те черепахи в Тихом Океане, которые жрали пластик и сдыхали с чувством приятной заполненности желудка. Жаль, что не создали ещё технологию переработки пластика в еду, которую можно пропихнуть вниз по пищеводу и сбросить в лабиринты кишок, не думая вообще ни о какой относящейся к жизни залупе. От разговора с Эниолой до сих пор слегка мутило. Несмотря на то, что у марсиан (похуй на политкорректность, все равно парадом в конечном итоге будет командовать он) ещё не успела сформироваться четкая национальная идентичность, было пиздец как сложно игнорировать все отклонения от земного идеала. Блядская прическа и совершенно не формальная одежда, не подчиняющаяся разрабатывающемуся тысячелетиями земному идеалу и отрешение от всего земного в манере поведения, которое не смогла бы перекрыть даже показная скованность — через это он бы не смог переступить. Блять, да даже если бы она стала его союзником и всецело решила соглашаться с каждым его словом, хуй бы он смог вырвать из мозгов корень разрывающего отвращения. Где-то там, за бетонными преградами и нагромождениями стеклянных костей, в червивых останках коридоров и колодцах закрытых дверей сидели тысячи Робертов Уоттерсонов и выкашливали из самой сгнившей части своего организма выедающие мозг идеи. Опарыши в трупе Британии матово блестели в свете солнца времени. Легко было говорить ебланам в интернете, думавшим, что смогли бы перемолоть левых в фарш и сожрать, если бы им удалось занять даже самые мизерные места в Парламенте. Хуй там плавал, сука. У Робина было не больше власти, чем у среднестатистического уборщика туалетов, и от этого хотелось просто разреветься к хуям. Он уже подставил родную страну, и от невозможности спасти чужую, хоть и близкую его сердцу благодаря былой славе, становилось настолько хуёво, что даже выворачивание себя наизнанку и удушение собственными кишками не помогло бы никогда. Доза ксанакса была одной из тех последовательностей чисел, которые Робину удалось безошибочно запомнить и вдавить в мозговые извилины раскаленной аксиомой. Бля, да если бы его разбудили среди ночи и заставили повторить точное количество граммов и таблеток, он бы отчеканил его, как немецкие дети в Гитлерюгенде на перекличке. Полмиллиграмма три раза в день — пиздец как мало для типичного обывателя, как раз достаточно для выебывающихся подростков, которые грозят родителям вскрыть к хуям вены и катастрофически мало для премьер-министра, которому каждый блядский день трахают мозги подчинённые. Конечно, блять, ему бы хватило, если бы Роберт наконец сдох к хуям от его рук и перестал отравлять мир своим существованием. На подсосов вроде Дарио и Кальвина, которым на самом деле было похуй и поебать на настоящую политическую правду его речей, он уже даже не обращал ебучего внимания. Все равно они получат то, что хотят, но какой ценой? Ценой его, блять, спокойствия и здоровья. Руки слегка тряслись, когда Андерсон откручивал крышку саморазлагающейся банки и высыпал на ладонь заветные прямоугольники с закованными в отдельных блоках буквами. Даже здесь, на уровне повседневных предметов, было четко видно отделение одной группы от другой. Нахуя десятилетия назад политикам пришло в голову смешать говно с нормальным населением и породить государство порока и грехопадения? Бля, этого терпеть было невозможно. Почему сейчас он должен был сидеть в одном здании с либеральной грязью, наверняка выскобленного с самого дна общества? С хуя ли ему приходилось делать вид, что он пиздец как рад видеть человека, держащего в руках вожжи инопланетной колонии, растерявшей весь опыт отцов и дедов? Разве это, сука, свобода? Свобода — это возможность быть членом общества с четко начерченными рамками, за которые ни за что не сможет забраться грязь современности и разъесть его, как кислота. Свобода — это безопасность, это счастье и возможность быть частью чего-то большего, чем существовать бесцельно самому по себе. Так хотелось взять и выдавить ему глаза. Убивать. Резать, выпускать сраные кишки, бить ножом, пока не задохнётся. В каждой таблетке по миллиграмму, одна таблетка — две дозы. Уже не хотелось вообще ни о чем думать — оставалось просто взять и нахуяриться, смывая все налипшее в унитаз. От бессильной злобы сводило скулы и слегка покалывало в носу, в горло же будто опустился камень. Сам факт существования Роберта скручивал грудину колючей проволокой и размешивал внутреннее мясо в кашу. Где-то в мозгу носилось неуравновешенное стадо, разъёбывая все остатки нормальности в кровавую труху с вкраплениями мраморно-белых костей. На этот раз таблетку получилось глотнуть без воды, зажимая рот с носом сухой ладонью и отмечая знакомый горький вкус. А потом ещё одну. И ещё. Стены пахли мокрыми газетами (казалось, только он из всех людей в стране помнил, что такое настоящая газета) и облепляли куколку тела, как папье-маше. Это было так давно. Так пиздецки давно, но все ещё проползало под кожу и откладывало там липкие яйца. Как тогда, на скотобойне, которую по какому-то высшему недоразумению назвали Перерабатывателем, помнишь, Мистер Хуесос? Ты помнишь тот запах пота и шаги? Ты помнишь взгляды и шум вентиляции? Помнишь, как ты подошёл практически вплотную к лопастям, на которые налипли куски не перемолотой кожи, и вдохнул запах сырого мяса? У тебя тогда покраснело в глазах, блять, тебя затошнило и к горлу подступил желудочный сок. Думаешь, ты сбежал? А вот нет, нихуя. Оно вошло в тебя и сломало в тебе ту деталь, которая делала тебя нормальным, дефектный ты ублюдок. Помни об этом. И так будет всегда, всегда, всегда, потому что тебе никогда не убежать и оно настигнет тебя во снах в мечтах в горе и злобе в оргазме в кишках и говне ты должен умереть потому что ты предатель ты предал нацию предал их умри сука умри тварь сдохни сдохни сдохни сдохни сдо х ни с дох ни Ксанакс застрял в пересохшем горле, едва пробираясь сквозь органическую преграду. Воспоминания вытаскивали из тела жизнь, как вытаскивали через ноздри мозг из тел фараонов, разбрасывая серо-розовые комки по кафельному полу. По всему телу словно пустили ток. Робин судорожно задыхался, стараясь пошевелить хотя бы одним мускулом, пока кожа серела на глазах. Блять, такое случалось уже не в первый раз, и дело было нихуя не в ксанаксе. Мясокомбинат металлического нутра Юниона окончательно и бесповоротно сломал очередного белого воротничка. Пиздец как тривиально, если на секунду забыть о том, что этот белый воротничок сейчас сидит в кресле премьер-министра с расширенными, как раздолбанная пизда дешёвой шлюхи, зрачками. Если бы Андерсон смотрел на себя со стороны, то смог бы выжать из себя надтреснутые птичьи смешки. Но сейчас, сука, было не до этого. Нужно было просто подождать, пока дорогой милый любимый ксанакс (спаси меня пожалуйста прошу тебя) подействует и можно будет опять расслабиться. Дарла бы ни за что его не простила. Стал ли он персоной нон грата в Юнионе? Он же так и не прочитал ни одно письмо. Все это было просто буквами на экране. Неплохими, черными изогнутыми буквами. Такими открытыми и тёплыми, как черная дыра, в которую можно было упасть и заснуть там навеки. Можно было опуститься вниз до самой сингулярности и узнать, что же происходит в этой точке, а потом развеяться потоками материи по вселенной. Сердце все ещё бешено билось, посылая неизвестные ему сигналы в мозг. Робин обхватил себя руками, тщетно пытаясь согреть что-то внутри себя. Что-то, спрятанное за печенкой и за ребрами, закопанное в кладбища нервов и рассыпанное по дорогам капилляров. Это была не душа — Андерсон вообще сомневался, что она у него осталась. Её так давно покромсали на фарш в мясорубке, что даже значение этого понятия стёрлось из мозгов и выплеснулось волной желчи в желчный пузырь. Глаза щедро намылили и вставили обратно в глазницы, слегка заволакивая взгляд пеной. В мышцы шприцом ввели холодную, как слова Малькольма (не думать. Забыть напрочь, переварить, убить и закопать), блестящую ртуть. Свинец — самый тяжёлый стабильный металл, но не свинцом отравлялись производители зеркал, в которых Робин мог разглядеть свое еблище и по сей день. Становилось ещё хуёвее, хотя немая стабильность наползла грозовым облаком на покорное тело. Когда-то давно в нем сломалась маленькая деталь, такая хрупкая и незаметная. Он сам переламывал её сквозь слёзы и боль, сквозь потные простыни и горящие лампы, сквозь побег по улицам и удары щекой об асфальт. Сквозь заломанные руки и отрезанный кончик среднего пальца. Ему, блять, казалось, что он все правильно делает, а сзади стоял Малькольм и с лёгким отвращением одобрял каждое действие, не желая самостоятельно марать руки в говнище активизма. Он сколько угодно мог говорить, что сам был безвольной куклой в руках спецслужб — Робин не верил в это с самого начала. Шотландский огонь в глазах сжёг его дотла и превратил в кусок жареной свинины. Сейчас хотелось подавиться собственными лёгкими и выцарапать из глазниц кровавый урожай, хотелось заполнить ноздри и пищевод зародышами оппозиционеров и размозжить череп молотком. В бумажном теле разлагались срезанные с жирных боков хряка куски сала. Это все, что от него осталось. Это все, что требовалось для постройки чего-то нового и толстого, как поросята на мясокомбинате. Молодых петухов до середины века перемалывали в огромной мясорубке за невозможность производства яиц, погребая под лезвиями залежи ДНК и перьев с сизыми птичьими кишками. Молодого Робина так и не успели перемолоть. Тело пожелезнело и застыло на деревянной заготовке, чернея к приходу ночи. Рука двинулась сама по себе, размешивая желеобразный покой. Андерсона опускали в мясной студень раз за разом, и рука непроизвольно тянулась к ремню, чтобы удостовериться, что все части тела на месте и ничто не проросло пшеницей на другой стороне вселенной, где осталось то, что умерло в нем несколько лет назад. Он бы вставил хуй в этот пепельный осколок старой жизни и наполнил его новой индустриализированной частью себя, запихивая его скользкими пальцами в грудную полость и перемешивая пальцами желчь с кровью. В рот набили шифера и расколотили под ногтями сад камней. В углу комнаты висел воздух и трогал его за руку — теплый ветер, осенняя надежда в стеклянном склепе и в сломанных руках. Кто-то вылил серой краски на радугу и размыл её в уставших глазах. Это ксанакс? Нет, нихуя. Это смерть, о которой он пытался забыть. Руки слегка онемели, а лицо свернулось в маску, как сороконожка. Белый воротник становилось сложнее замечать на фоне белеющей шеи, как будто его обмазали штукатуркой и оставили засыхать на долгие месяцы и годы. В кишках распухали черви, насыщаясь невыносимостью, как дрожжи, и просились наружу сквозь пенопластовые шарики глаз. Воздушное желе завибрировало в ушах — какой-то выблядок настойчиво ломился в дверь. Робин потрогал лицо, пытаясь определить форму носа и вычленить из нее решение. Что бы сделал кто-то нормальный без перегоревшей проводки в мозгу на его месте? Ответ, блять, заключался в том, что кто-то нормальный бы просто не оказался на его месте. Не объебался бы ксанаксом до состояния ебучего овоща в надежде убежать от настолько милипиздрических проблем, что любой рабочий бы просто посмеялся и пошел дальше. В начале века так много заводских боялось, что их уволят к хуям собачьим и они разложатся на хлеб и зрелища в холодной земле без надежды на будущее. Ничего из этого так, блять, и не случилось — крупные компании все равно нанимали их на работу после всемирных законов об искусственном интеллекте, а прекрасное будущее оказалось не таким уж и прекрасным. Неизвестный пидор продолжал ломиться в открытую дверь, не смея нарушать покой министра неожиданным вторжением в личное, отобранное у мира сквозь пот, слёзы и сперму пространство. Робину в первый раз было абсолютно похуй на все звуки, ебущие его в уши тысячами и миллионами молекулярных хуев. Мысли вообще было пиздец как тяжело формулировать — они висели в голове мертвым грузом, как дохлые заспиртованные младенцы в формалине и толкались об стены черепной коробки только от колыхания волн спиртового моря. Когда дверь открывалась, казалось, сама по себе, ему было настолько, блять, похуй, что даже если бы по ту сторону встал кольцеобразный ангел из Ветхого Завета, он бы просто махнул рукой в знак приветствия и сблевал непереваренными таблетками на рубашку. Тень за дверью принимала неровную форму с высеченными из камня острыми углами. Настолько острыми, что ими можно было бы пробивать грудину оппозиционера и вытаскивать слегка бьющееся сердце сквозь осколки ребер. Сраный камень смерти и резни, на котором он, скорее всего, сдохнет в луже своей ссанины. Спокойствие все равно не было нарушено, насильно вжимая его в стул и отрезая язык для продолжения премьерского анабиоза. Дикобраз не спешил поднимать смертоносные иглы. В горло налили древесной смолы, пригвоздив его в кресло и превратив в безмолвного зрителя театра одного актера. Осталось только беспомощно наблюдать за тем, как человек за дверью принимает настолько знакомую и такую, блять, ненавистную ему форму. Сраная Ребекка Ван Дер Берг. Робин понятия не имел о её происхождении — судя по акценту, в Британии она жила с рождения, но блядские нидерландские корни, тянущиеся к разврату и разрушению традиций, все равно прорастали сквозь глазницы и выедали все остатки человеческого в теле. Под ксанаксом получалось ненавидеть только вполсилы, с трудом прикрывая открытый в припадке нечеловеческой усталости рот. Глаза слегка прикрылись, заволакиваясь молочной белизной. Сучка. Убить и расчленить. Вывесить на воротах. Выдавить глаза и спать. — Великий премьер Робин Андерсон, — в тоне остроносой суки явно слышалась кислотная насмешка. — Таблетки, я так понимаю, нужны для помощи гражданам? — я не хотел это все ксанакс просто они все выблядки ненавижу я забыл как уметь — блядский ксанакс. Невозможно было сформировать нормальное предложение. Казалось, что он говорит с ней через несколько наслоений сна, с трудом вычленяя подходящие мысли и насаживая их на кол слов. Глаза оппозиционной свиньи опять блеснули двумя черными шарами на гипсокартонном лице. Так хотелось их выцарапать и сжать в руках настолько сильно, чтобы по рукам потекла неизвестная ему жидкость и эта шлюха больше никогда не смогла показать свое несуществующее превосходство. — И это будущее? — змея улыбки опять пошевелила хвостом на фарфоровом лице, — Это венец бюрократии и главное лицо традиций? Сложно найти бездомного наркомана с более тупым выражением лица. — задушу сука умри если бы я мог ты умрешь тварь — слова выходили неровными кусками, как гной из особо крупного прыща. Чувства должны были быть — бурлить, как суп под крышкой на плите или реактивная смесь в колбе — но их просто, сука, не было. Не скребся страх на задворках сознания, недостаточно сильно била в набат ненависть ко всему сущему и голландской хуесоске, не раздирало грудь распухающее, как почерневшая нога больного гангреной, отчаяние. — У меня достаточно материала для шантажа, премьер, — каждое слово казалось болезненным щипком, — но вы же знаете, я добрая, м? Добрая, блять. Пиздец какая добрая разрушительница железобетонных семейных ценностей и крушительница необходимой для жизни морали, выращенной в американских пригородах и перевезенной через океан. Невероятная, блять, доброта, особенно если учесть, что от этой доброты он не раз и не два ебашил голову об стенку в попытке успокоиться и взять себя в руки. Пока в руки получалось брать только хуй, чтобы подрочить на трупы, ну да похуй. — Всего лишь небольшая сумма — и компромат никогда не будет опубликован, — лучезарная улыбка разрезала казавшееся человеческим лицо надвое, обнажив звериный оскал. — Понимаете, что я говорю, или таблеточки не отпускают? — Давай сюда руку, — впервые за долгие секунды погружения в невыносимую лёгкость бытия он смог произвести осмысленные слова несовершенными машинами в глотке и рту. Тупая сука, казалось, со слегка притворной скованностью обнажила левую руку, открывая небольшой экран — как будто тянула кожицу на хуе вниз, чтобы открыть головку. Хотелось её изнасиловать, но нихуя не потому, что её обвисшие сиськи, плоская жопа или змеиное ебало казались ему привлекательными — нужно было показать свое превосходство над ней путем вспахивания её сырого нутра своим плугом, унижая и причиняя несовместимую с жизнью боль. Если бы он выстрелил ей в башку аккурат в момент оргазма, это бы точно усилило удовольствие и напор его спермы. Можно было бы разрядить две обоймы сразу. Робин рваными движениями стянул рукав рубашки вниз — хули ещё делать, если все двоится в глазах и пытается опустить его ещё глубже в сон? — и набрал нужный код в собственном мининотере, едва попадая пальцами по сенсорному экрану. Ребекка все с той же улыбкой повторила действия Андерсона, как пиздецки уродливое отражение в зеркале, набирая нужную ей комбинацию цифр. Задворками сознания Андерсон понимал, что она просто пользуется его объебанным состоянием, разъебывая прямую кишку госбюджета огромным членом жадности, но сейчас ему было похуй. Она была просто очередным раздражителем, который нужно было устранить. Даже если бы ради этого пришлось встать на колени и отлизать ей, он бы не остановился, чтобы подумать о последствиях дважды. В конце концов, кого это ебёт? Кендалла же, блять, не сняли с поста премьера два года назад после того, как кто-то слил видео, где он ебёт модифицированную шлюху в засранном отеле. Стекло столкнулось со стеклом, как два атома в колбе. Опять пришлось мысленно поблагодарить создателей этой залупы, что они не додумались соединить мининотер с нервными окончаниями в руке, чтобы можно было чувствовать каждое прикосновение к нему. Совершенно не хотелось чувствовать её гниющее рыхлое тело даже в такой форме, чувствуя, как руку прошивает болью, а в мозгу двоится и течет гной усталости. Сколько нолей было на ебучем экране? Наверное, достаточно, чтобы купить пару килограмм кокаина и сдохнуть от передоза. Лучше бы так и было. Собаке — собачья смерть. Таблетка аспириновой реальности растворялась в воде времени, распределяясь по прозрачной жидкости и смешиваясь с миллиардами молекул. — Спасибо за правильное решение, достопочтенный премьер-министр, — блядский яд просто стекал по подбородку Ребекки, как слюна по ебалу душевнобольного, в которого он, судя по всему, превращался. Или он всегда был ебанутым? Бля, никто уже не смог бы дать ответа на этот вопрос, даже если бы Робин предложил ему все деньги мира и свою душу в придачу. У него даже не было сил смотреть, как она утопает в красном ковре из органических человеческих волос и выскальзывает через дверь, как полоз из норы — все смешалось в глазах, как опилки на столе столяра. В желудке скапливался трупный яд, царапая пищевод. Злоебучий ксанакс. С вальяжным вздохом Робин наконец расслабил мышцы, на дававшие ему спокойно выдохнуть, и позволил угасающему агонизирующему клёкоту вырваться из горла, как говну с пастообразной мочой из птичьей клоаки. Разъедающая жидкость подходила ближе и ближе ко рту, обещая одарить его неповторимым вкусом кислотных остатков человечности на последнем вдохе. Блядская Британия. Если он не выдержит, это можно будет считать протестом — и против неправильно выстроенного им режима, и против собственного асбоцементного бессилия. Склонив голову к груди и уткнувшись подбородком в дорогой черный галстук (пара зарплат инженера, которым он так и не стал), Андерсон с наслаждением блеванул.

* * *

Между пальцев проползали медные пружины волос. Сотни, тысячи бесконечно тонких кератиновых лент, закрученных в замысловатые узоры. Неосторожными, слегка испуганными прикосновениями Мария прошлась подушечками пальцев по очертаниям талии, очерчивая нечто никогда не существовавшее — может, зарождающееся, может, давно умершее, глубоко укоренившееся под кожей, как корни проросшего дуба. Первая земная ночь в её жизни. Конечно, в это время дня и в Мэттонстоне не стояло спокойной убаюкивающей тишины — тихо шумели устройства для вентиляции и фильтрации воздуха, незримыми слезами текла вода по трубам в стене в никуда из ниоткуда, ходили неспешными привидениями редкие ночные рабочие — но по сравнению с Лондоном это казалось почти что звенящей тишиной в пространстве между планетами. Здесь, в невероятно тесной матке цивилизации, шум сверкал в каждом углу, обволакивал голову тяжёлой войлочной шапкой и то и дело встревал ножом в одно из ушей, пронизывая все тело до костей. Все казалось слишком открытым, как бескрайние марсианские пустыни, где что угодно могло быть безвозвратно затеряно и в то же время выставлено напоказ для бесконечного перемывания костей и перебирания органов, чтоб найти малейшее отличие и гордо представить его миру. Мэттонстон надолго остался где-то там, за забором колючих звёзд и бесчувственных километров мертвого воздуха. Люди жили без полноценного президента — хоть бы Труман справился с временно возложенными на него обязанностями — уже пять промозглых месяцев, задыхаясь хлопковой повседневностью. Если бы Мария прямо сейчас могла выйти из своего тела, вознесясь куда-то к небесному потолку, она бы смотрела на себя, как на обезличенного предателя. В такие моменты нужно думать о судьбах людей, сохраняя их вырезанные в мясе портреты глубоко в сердце и надеяться на лучшее со всей присущей ей президентской силой. Если бы она была героиней милой пропагандистской книжицы, так бы и было — просто и гладко, как озёрная поверхность. Жаль, что на дне озера лежали легионы позеленевших от времени и вездесущих мысленных водорослей полуразложившиеся трупы. Робин. Робин Андерсон. Человек из переработанного пластика и осколков разрушенных анархистами оконных стекол. Чуть ли не каждый вечер Мария читала о бесчисленных президентах, премьерах и даже монархах, с которыми ей предстояло встретиться на пути к познанию и построению отношений с Землёй, но именно связанные с его именем бусины букв выбивались из общего ряда. Десятки историй успешных олигархов, яростных ораторов и даже искренне желающих изменений реформаторов блекли на фоне человека, который выжил. Выжил и вылез из слепой кишки в подсознательно обожаемый им дивный новый мир, зарекаясь не повторять ни единой ошибки взявшего его за горло диктатора. Ещё на кровавой марсианской земле мысли о нем пробирались в повседневные тактики направления страны в нужное русло, несмотря на в корне отличающуюся от её позицию. Мать бы, конечно, не одобрила её интереса к белым мужчинам — муж обязательно должен быть черным, чтоб не плодить больше цветных детей и не давать мэттонстонцам забывать о стирающихся год за годом различиях. Конечно, она оставалась дома — или, по крайней мере, в том месте, которое считала домом сама Мария, — и не могла упрекнуть её в том, что она hule и подаёт всем нормальным мэттонстонцам плохой пример, но черные когти сомнения все равно царапали мозг и смешивали его с черным пеплом выхлопных труб. Что вообще было не так? Почему этот интерес не шел на спад, прорастая в теле и закапываясь в сердце, как прорывающий в грунте ходы земляной червь? Стоило обращать больше внимания на Уоттерсона — хоть он и не родился в Африке, но представлял куда больше интереса для сохранения черной расы, чем кто-либо ещё. Самой Эниоле было все равно. Несмотря на то, что в соседней комнате самого дорогого отеля в Лондоне засыпал под звуки телевизора Гэйл, а по коридорам сновали роботы — на Земле их по неизвестной ей причине называли модифицированными типа В4, какие же странные слова — одиночество разрывало грудную клетку ещё больше, чем перед пятимесячным сном в криокамере. Впервые за такое долгое время хотелось просто взять кого-то за руку, почувствовав сухость кожи, и сказать хоть одно слово. Непривычно мягкая кровать липко трогала все части тела. Молочно-белый ночник слепо моргал в волнах иллюзии всепоглощающей темноты. За окном искрился город, открывая все секреты переливами света в оконных рамах, но сердца одного человека просто бы не хватило, чтобы проникнуться всей печалью и радостью, болью и эйфорией продолжающего влечь свое существование колоссального муравейника. Что Мэттонстону даст сотрудничество с Соединённым Королевством? У Мэттонстона, как ни крути, более либеральные ценности — какие-нибудь коммунисты из двадцатого века от одной идеи подобного государства были бы в экстазе. Экспорт продуктов, к примеру? Но у Британии не так уж и много плодородной земли. Мощные конкуренты напирают и с севера, и с юга, высасывая последние ресурсы из давшей им жизнь земляной матери, дабы получить очередную дозу денег вместо героина. Вероятность войны на данном этапе настолько низкая, что не стоит беспокоиться об оружии (или всё-таки стоит? Ну да ладно, все равно они и в этом аспекте значительно ослабли). Вопрос был поставлен неправильно. От осознания в животе скрутилась струна, прошибая сердце. Что ей даст сотрудничество с Соединенным Королевством? Часы переговоров в душных залах со стаканом воды и океанами льда в глазах напротив; обсуждения насущных проблем, во время которых придется применять все скудные актерские способности; рукопожатия в начале каждой встречи — неизменно, как ток крови по кровеносным сосудам; шершавые взгляды и надломленный тон, убитая весна в глазах и распирающее грудь чувство невозможности, бьющееся в лёгких и отравляющее все тело прямоугольниками токсичного микропластика. «Ulahla imbo yako ngopoyiyana», сказала бы мать, вздыхая и покачивая головой — и была бы абсолютно, на все сто процентов права. Нельзя одновременно стремиться к сохранению статуса страны и желанию наладить сотрудничество с заинтересовавшим её по какой-то причине премьером. Американским премьером, кстати говоря. Премьером страны, которая столетия назад высасывала из Африки все соки и строила на костях предков новое гнилое жилище. Сколько кхоса умерло, задыхаясь кровью и слезами? От чисел мутнели глаза. Да кого она обманывала, в конце концов? Все равно Эниоле хотелось окончательно отвергнуть все, связанное с земным прошлым и выстроить новое, полностью преданное равенству и стиранию границ государство. Даже её родители в некой степени разделяли похожие взгляды — именно поэтому её именем в итоге стало универсальное, практически всемирное Мария, а не Олуватомилола. Да и Андерсон — нет, пусть будет Робин — сын совершенно другой Америки, в которой люди делятся не на белых и черных, а на образцовых рабочих и врагов народа. Что ей нужно? Что с ней продолжал делать этот lukozo lomya, сдавливая грудную клетку и с силой выталкивая из лёгких каждый вздох? Да, он был красивым. Не моделью с сияющего рекламного билборда, не идеалом мужской красоты с полотна всемирно известного художника, но по-своему красивым. Его красота была красотой мертвого мрамора и пластиковой коробки, красотой стеклянного окна и металлической балки. Красотой опоры и будущего, которое не наступило. Кто-то считал его уродливым и неподходящим под каноны красоты, которые собирали с малиновых кустов веками — отсутствие впалых щек и ярко выраженных костей давало свои плоды, но Эниоле этого было вполне достаточно. Хотелось просто поддержать его, направив на правильный путь, и вдохнуть крупицу жизни в околевшие глаза. Он бы точно был благодарен. Казалось, что ему катастрофически чего-то не хватало — нужно было заполнить промозглую дыру в сердце теплом далёкого Солнца, опустив голову и впитывая грусть. Что ей было нужно на самом деле? Что вытащил из нее один день в Лондоне и чем подтолкнул то, что кипело внутри долгие месяцы без должного названия вместе с постоянными мыслями о поиске заглушки? Казалось, что ей снова четырнадцать — возраст полного отсутствия логики и постоянного нарастания эмоций, сжигающий эбонитовое дерево дотла. Эниола вгляделась в потолок на финальном аккорде, выдыхая скопившийся в лёгких и отравляющий каждый вдох углекислый газ, опять проявив в памяти потускневший, словно опущенный в молоко, образ. Совсем скоро нужно было продолжить перемещение по земному шару — не завтра, но и не в следующем году. И что оставалось делать — с разбитыми глазами, с inja yomoya в кресле премьера и собственными неровностями? Склера затянулась мутными дождевыми облаками. На пальцах налипла копоть вчерашнего дня, которую невозможно было обтереть о белую простыню. Она все ещё ничего не знала — ни о том, что будет завтра, ни о том, что было сейчас, ни о том, что происходит в узелках квартир, разбросанных по веревкам лондонских улиц. В горле застрял немой крик и не до конца сформировавшееся, как зародыш в утробе матери, isivumo sothando. Хотелось верить, что все совсем не так.