aequitas.

Центра нет нигде, периферия везде. Признание принципиального равенства бесконечно различного. Там, где было я, будет оно. Если сознание определяет бытие, значит ему нельзя сопротивляться? Сублимированные экзистенциальные реальногены в зрачках. По-блядски промокшее белье. Творение-серпантин. Укус глубже, но не врозь. Мокро, но не утопая. Бить и ломать. Сокрушающая схватка челюстей. Лиса любит, когда ей бросают вызов. Сексуальные отношения — несуществование, чистая негативность с последствиями в реальности. Все немного неряшливо и рассредоточено. Таким и должен быть настоящий секс. Небрежность покусанных губ и изодранных голосов. Стоны должны проговариваться. Прикосновение-вмешательство, которое нельзя просчитать из текущих условий. Лиса не знает ее имя. Зато знает, какой на ощупь ее зад. Руками под линию платья. Путаясь в стрингах. Путаясь в себе. Лисины бедра придавлены тяжестью чужого тела. "Aequitas" выбито на ее предплечье уверенным шрифтом. Колючие волосы щекочут своей мягкостью. Они проваливаются в дыры в структуре мироздания Консистентный нарратив. Между ними действует право сильного. Касаться прямо, никогда не между. Терпкие последствия страстных прелюдий липнут к пальцам. Мокрые поцелуи-я-тебя-съем по ощущениям скручивают и выжимают. Поглаживания выглядывающих из-под полустянутого лифа сосков. Нежно. Держать такую красотку в руках волнительно. Все под полузакрытыми ресницами, все наполовину. Тело разрывает спазмами желания. Похотливого. Грязного. Последняя черта всех вещей. Все вокруг в цветах порно: наполовину темное, наполовину омерзительно-приятное. Секс — акт трансгрессии. Между ними единство духа и множественность тел. Между ними они. Между. Лиса всасывает в себя кожу на чужих ключицах. Порождение миров, адекватно не конвертируемых друг в друга. Напряжения между смыслами. Так сильно хочется любить, тебя любить. Дыши. Дыши, пока не придавило эгоистичными мерами. Потом вверх и вниз. Люби, люби меня любить. Мерами, темпами, оскорбительными стандартами, гранями, подходами и пределами. Люби и бери, потому что любовь — это об обладании. Обладай, получай, пока не придавило тяжелыми процессами. Вальяжные вверх и вниз. Намерение-желание прямо в организме. Кожа об кожу в акте героизма. Потом вверх и вниз. Спускающиеся лямки лифчика на ее плечах. Кошачьи проблески энергии прямо на ее глазах. Желание убиться где-то в ее ногах. Между. Зажатой. Задушенной. Грубые, горловые "о". Стоны-я-принадлежу-тебе. Причмокивающие толчки. Она идеальна, но что-то в ней не так. У нее нет сердца. У нее нет искренности. Платонические прелюдия, переросшие в прием пищи. Навязчивая зависимость. Безобразный свет придает ее телу асимметрию. Лиса испытывает неудержимое желание рухнуть в ее грудь. Ценой собственных перемен, ценой собственно достоинства. Грязно. Входя и выкручивая. Легкое объятие по шее, романтичные поглаживания кожи. Все как-будто по любви. Поцелуй-бабочка на лисиной груди. Надуто-раздутые губы. Вскользь, увлажняющие укусы в опасной близости к соскам. Все вверх и вниз. Ее грязный рот везде. Следы-безобразные-последствия. Мягкие поглаживания-одобрения челюстей. Легко, с приказом: — Пей. Эстетическая привлекательность непосредственно поражающего. Лиса глохнет от воздуха. Закашливается от чего-то противно-крепкого. Горько. Она больше никогда не будет пить. Но из рук этой красавицы Манобан примет все. Хватит. Холод улицы высасывает из нее воспоминания. Все наперекосяк. С бессердечной незыблемостью. У Лисы нет никаких перспектив. Потому что перспективизм — возможность занимать точку зрения. Точка зрения — привилегия. Потому что нет такого предрассудка как "на самом деле". У Лисы есть. У них нет. Неискаженная правда. Без права репрессирующих оценок. Оценивать личность, а не поступок — пережиток прошлого. Отвратительный отказ в самоопределении. Лиса потерпела крушение. Теперь она исчерпывается в решении о решимости своей вере. Но вера — это отнюдь не суть, даже если ты ее помыслил. Боль висит в ее глазах освежеванной тушей. безгранично движущаяся диалектика. Она позволяет себе умалиться до совершенной невнятности. Лиса — честный человек. Но быть честным не означает, что ты должен говорить правду. Когда тебе исполняется тридцать лет, все скручивается. Между нечто и ничто, простое "может быть". Все исчезает перед болезненным размышлением о своей жалкой жизни. Несчастная относительность во всем. Ее бытие не знает однозначной рациональности. Она непрестанно живет, как смертельно раненный человек. Лиса, вечер пятницы, бар, алкоголь, хорошее настроение, очаровательная брюнетка, ее квартира, чужие губы, грудь, секс, пустота. Кровь. Громкие обвинения. Конец жизни, потеря всего. Личность не то же, что человечность. Человек — высшая точка развития, человечность — ситуативное развлечение. Закон наказывает только тех, кто психически ответственен за свои действия. Вина. У Лисы нет вины. Руки греются в карманах. Ей нужна Розэ. Последний пазл, ее единственная надежда. Ее подруга-ночь, подруга-злость. Розэ — любительница тусовок, на который она употребляет и употребляет, пока ее глаза не разъедутся в разные стороны. В ту ночь она была там. Под кайфом, без страха и лица. Лисе нужна Розэ. Ее невнятные ответы. Ее разложение. Завтра была зима. Нельзя ничего. Нельзя даже потом. Зеленый, черный, белый. Contra spem spero. По вечерам Пак придается чревоугодию и похоти. Лиса знает, где ее искать. Гламурная роскошь. Манобан начала забывать эту жизнь спокойного безразличия. Ты никто. Ты остаток вечеринки. Слизь, осевшая на дне стакана. Ты живешь только ради вспышки, которая сжигает тебя полностью, делая абсолютом. Вычурный интерьер и роскошная вонь морепродуктов. Лиса злится. Злится, потому что Розэ даже не написала. Дружба заканчивается на статусе и выгоде. Оказалось, у Лисы вообще никогда не было друзей. Лиса не рефлексирует. Она прибывает в режиме очевидности своей истины. Никогда не быть слабой. Это принцип jus cogens. Глаза Розэ округляются, когда Манобан тенью замирает рядом с ее столиком. Разбросанные раковины устриц, использованные стики айкоса и абсолютное безмятежное спокойствие. Розэ не жаль, что она плохая подруга. Потому что дружба — развлечение для неудачников. Это совокупность образов жизни и модусов бытия. Физическое тело и живое тело — разные вещи. Розэ — первое, здесь нет никакого духа. Отсутствие границы между природой и представлением. Ее зрачки растекаются коричневой кашицей. Гадкий испуг, встреча, которая никогда не должна была произойти. От злости кисти рук начинает выворачивать. — Лиса? Что ты здесь делаешь? Снова вверх и вниз. Вверх и вниз. Откровенность приедается. Судьба уведомила ее о денонсации. Жалкое зрелище хлопающих губ, не способных вымолвить и слова. Откровенно. Нежно. Напополам. — Поговорим? Розэ — типичная столичная сучка, закаленная резиновым бессердечием. Под ее глазами вечно размазана тушь и героиновые слезы. Выродок высшего класса, завтракающий на зарплату убитого горем рабочего. Дорого пахнущая элита, научившая ее употреблять, трахаться и бороться с ненавистью с помощью передозов. Розэ всегда тянуло общаться с низкоклассовыми убожествами. Нищета и истории о финансовой грамотности доставляли ей больше всего удовольствия. Лиса не помнит, чтобы Розэ была просто рада жизни, просто довольна, просто просто. Ее бросало туда-сюда. Она мечтала об удаче. Об удаче, а не счастье. Ей не светило ни то, ни другое. Бесконечное одиночество ее убивало. Поэтому она меняла партнеров, плескалась в них, выпытывала из них всевозможные разности, заполнялась и вылезала на свет. Такой же голой, как и была. У нее нет никакой уверенности, нет никакой твердости, нет никакой смелости. Она каждый раз клянется, что перестанет употреблять и прожигать свою жизнь, потому что "больше не могу", но почему-то все равно снова и снова "могу". Человек из заплесневелых "я исправлюсь". Ее жизнь и смерть — нечто, подлежащее вопрошанию. Все с приставкой "ультра". Все с пестрыми цветами, с разноцветной судьбой. Все на ладони, в одной таблетке. У нее под губой Шанхай и Париж. Ее характер напоминает суровую непоколебимость Москвы. Лиса знает Розэ пол жизни. Их пути переплетаются отрезвляющей разностью. Лиса — зима, Розэ — зима. Лиса — декабрь, Розэ — январь. Заснеженные мечты. Закостенелые эмоции. Электрический кашель помутневшей реальности. Лиса — рыцарь, Розэ — доспехи. Пак ежится от холода. Ее тощее, прожженное тело подводит ее всегда. Типичное выражение лица after sex, after drugs. — Слушай, Ли, ты же знаешь, случается разное. Я все понимаю, немного перебрала, понюхала пару дорог, слегка перегнула… Сладкий удар-прыжок. Железные звуки, колючий поцелуй кулака о череп, черепа о стену. Лиса врезала ей так, чтобы встало на место, чтобы все было по существу. Чтобы звездочки в глазах, чтобы тошнило от боли. — Ты видела меня в тот вечер, я была похожа на обгашенную в хлам? Хлопок, трение костяшек о чужой нос. Хочется выбить все. До правды и гноя. Чтобы не осталось ничего. Только мокрая плоть и ласковая истерика. Растекаясь по асфальту. Честно. — Отвечай! — Послушай, я ничего не знаю! В тот день я даже не… Раздражающая невнятная речь, мямлящий звук, прожженный MDMA. Вверх и вниз, вверх и вниз. В ее глазах водянистый свет, готовый разлиться при самом легком нажатии. — Может, если бы ты перестала жрать таблетки, в твоей тупой голове осталось бы что-то? Ты знаешь, что я никогда не употребляла эту дрянь, ты это знаешь! Кожа, заляпанная кровью. Лиса не брезгует. У нее больше нет достоинства. У нее больше нет стыда. У нее больше нет чести. Честь — благо и обман. Ловушка, задача со звездочкой. У нее нет правды. Безобразные кляксы. Торжество. Парад красного. Яркие вспышки справедливости. — Когда ты видела меня в последний раз, я была похожа на человека, который не может стоять на ногах? Говори! — Нет, нет не была. Ее опустившееся лицо тусовочной наркоманки гримасничает тупой болью. Лиса сжимает края ее куртки. Правая рука разрывается в танце победных конвульсий. — Ты знаешь, кто это? Ее напуганные глаза смыкаются на помятой фотографии. Наигранно-невинные взмахи ресниц. Лиса решилась зайти слишком далеко. Система рассыпалась, настало время выходить из матрицы. — Нет. Кто это? Вверх и вниз. Оттягивание-шлепок. Хочется порвать щеки. Насквозь. — Как оказалось, в тот вечер со мной пила эта девушка, а потом мы поехали ко мне домой. Дальше я ничего не помню. Я ее ненавижу, Чеён, понимаешь? — Но когда приехала полиция, ты была одна, верно? — Если бы твои зрачки не были так расширены, я бы ударила тебя еще раз. Тебе стоит понять, что я была слишком пьяна, чтобы держать оружие в руках. Я бы не смогла пристрелить его, даже если бы очень захотела. — Точно… Но ты ведь не была вдребезги пьяна, когда покидала бар? — Бинго. — Хреново получается… Тебя подставили? Но зачем? — Это я и пытаюсь выяснить. Найди мне ее, Розэ. Найди, или я убью тебя. Я же уже убила, смогу еще раз, правильно? Ты же веришь в это? — Расслабься, я все сделаю, сделаю!