aequitas.

Болючий удар-укол от дверного косяка. В повороты получается вписываться криво. Капюшон, натянутый на кепку, глушит. Ледяная свежесть кожаных рукавов. Картинка отрегулирована, все цветет мраком, оттенком "я больше никогда не буду пить", разбавленным отголосками "трахни меня". Темно-серый с вкраплениями нежно-розового. По утрам бары похожи на космические станции. Здесь нет никого, только ты и твоя ноющая совесть. Рассредоточенная рябь людей больше напоминает декорации. У нее что-то на кончике языка. Это что-то очень мягкое, очень медленное. И легкое. Можно подумать, оно парит в воздухе. Оно подвижно. — Виски без льда, пожалуйста. Веки налиты чем-то похожим на синтепон. Все мокро, напоминает слизь. Включенный телевизор по ощущениям подвешен где-то сбоку. Монотонная новостная плесень вливается в уши. Заманчивое покачивание жидкости в стакане. Горло ежится в приступе жажды. — Нет, я все-таки не понимаю, как ей это удалось? Ведь совершенно ясно, что она виновна. Уверенная твердость барной стойки. Все, что она видит, — черный корешок собственной кепки. Она нагибает голову ниже, чтобы исчезнуть из поля зрения болтливого бармена. Его длинный язык — материал и способ. Легкие приятно надрываются от сильного вздоха. Сухо: — Думаете? — Абсолютно уверен... Ведь ее поймали с поличным. Она была не в себе, обгашена наркотой. Ее руки были в крови, рядом лежал труп. Как же все-таки ей удалось вывернуться? — Присяжные признали ее невиновной. — Знаю, знаю, только в голове не укладывается, как это возможно. Наверное, помог богатый папочка. Скрип чистой посуды. Обреченная музыка рекламы щекочет сердце. Брезгливость распространяется воздушно-капельным путем. Все напополам, все под величием деления. Вверх и вниз. — Вы когда-нибудь видели эту девушку? Дрожащими пальцами. Искренне. Отрывая от сердца. Между ними она. Напечатанная на помятом листке. Улыбающаяся. Девушка-провокатор. Девушка-плеть. Оттепель на спине. Противные сгустки в горле. Один на один. Откровенничая. — Нет. В первый раз вижу ее. Яркий блеск пирсинга на его губе. Его идентичность — временное воображаемое приложение. Лиса знает, что ее желания ближе всего с позиции среднестатистического извращенца. Объективные законы, доступные нейтральному значению, больше не работают. — Вы уверены? Она нехотя поднимает голову и ловит его взгляд. Тревожная судорога разрывает мужское лицо на тринадцать частей. Клацкающий звон. Это их зрачки врезаются в друг друга. Удаляющаяся вибрация. Из его рта выдавливается по слогам: — Вы... вы Лалиса? — Ага. — Конечно, вы дочь Марко Манобан. Безнесвумен-убийца. Послушайте, ведь я... — Хватит об этом. Вы знаете, кто эта девушка? — Слушайте, зачем Вам это? Вы ведь оправданы, так? Что Вам еще нужно? — В ту ночь здесь работали не Вы, верно? Это был другой парень. — Мэм, какое это имеет значение? Я не думаю, что… Вся ее жизнь — неясность относительно того, чем она является для другого. Лисино сердце выковано тяжелыми ударами железа о естество, о душу. Иногда разрывало насквозь. Иногда отшибало кривые куски. Она слабая. Потому что ненавидит. Ненависть — соль, рассыпанная на голое мясо. Все дергается. Ненависть заставляет ее жить. Говорить, несмотря ни на что. Даже если звуки выкручивают глотку. — Последнее, что я видела в тот день, ее глаза. Она сломала мою жизнь. Отняла все, что у меня есть. Я просто хочу узнать правду. Помогите мне. Его пальцы ощупью взяли протянутую фотографию. Ее persona grata. Ее проклятие. Ее судный день. Лиса — бдительная рациональность, страдающая бессонницей. Верить и не задавать вопросов. Поэтический момент мышления. — Спросите о ней у Вашего коллеги и позвоните мне. Просьба-приказ. Ее задача не в том, чтобы приобрести очертания, а в том, чтобы сложить их в складку, уплотнить их и добиться их преломления. Нужно склеивать своей кровью разломанные позвонки времени. Нужно посмотреть ей в глаза.