лисы и лесные шорохи

      — Вероятность положительного исхода падает с каждой минутой. Сейчас уже восемь градусов, всё в росе, вчера весь день тучи стояли. Воду отрезали, это уже полдела. Свидетельств никаких — девяносто процентов, что лес. Отсиживается, — Сокол резюмирует, вздыхая и растягивая карту, волонтеров, собравшихся вокруг, окидывая серьёзным взглядом. — Работают все службы, а от вас сейчас нужно только одно — предельная внимательность. В том, что вы обходите территорию, нет никакого смысла, если вы не сможете гарантировать, что заглянули под каждый куст. Отклик по-прежнему на каждые пятьдесят метров. На линейке работайте тоже, лишним не будет.       Половина присутствующих из штаба не выезжала дольше, чем на пару часов, кто-то, включая их с Айдолом — не покидал его вовсе. Между машинами можно было наткнуться на случайных поисковиков, спящих на брошенном на землю брезенте, в толпе, гудящей у стола координатора, значительно реже появлялись улыбки. Работа шла на износ — как и на большинстве детских поисков, где права на отдых не дают ни обстоятельства, ни собственная совесть.       Обстановка накалялась по всем параметрам. Вместе с тем, как подходили к концу силы, которые двухчасовой сон и посредственные приемы пищи в придорожном кафе не восстанавливали так, как хотелось бы, постепенно вылезали накопившиеся нервы. Кто-то срывался на повышенные тона, перебиваясь короткими извинениями и замолкая, кто-то начинал сыпать версиями и высказывать недовольства по самым незначительным вопросам, выводя из себя всех, кто находился поблизости. Начало казаться, что всё пространство вокруг натянулось до треска, от любого неосторожного движения, любого неудачного слова, всё может лопнуть к чертям — Марк, по крайней мере, точно знал, что мог.       Оставалось только собираться заново, напоминая себе в тысячный раз, как выглядит ребенок — поглядывая на ориентировку, как на заветную цель, девочкой, потерявшейся в лесу, вытравливая из головы мысли о собственном комфорте.       Нет, Марк, читая комиксы в детстве, и подумать не мог, что «героями, что не носят плащей», называют именно таких людей — грязных и пыльных, изнеможённых и разозленных. Не романтичных, не думающих о высшей миссии человечества, о сострадании и неравнодушии к чужой беде. Все эти прелести, как оказалось, остаются за пределами третьих суток поиска — а здесь есть только две вещи, о которых приходится думать: ребенок, который может уже не отозваться на крики поисковиков, и человеческий сон в теплой кровати, а не в чьем-то багажнике, что промерзает через полчаса после выключения обогрева.       Самого себя, правда, под звание героя вписать никак не мог. Понял, что имел ввиду Алиев, говоря об отсутствии подвига — Марк был здесь по инерции, потому что уже не мог отказаться. Если бы мог — стоял бы здесь? Не проверишь, конечно, но вряд ли. О каком героизме тогда идёт речь?       — Идешь? — Айдол выдергивает из мыслей, ударяя по плечу — Марк дергается, вздрагивая от неудачного поворота — бок уже не болел постоянно, но резких движений по-прежнему не прощал. — Ой, прости. Забыл, что ты подбитый.       — Всё в порядке, — цедит сквозь зубы, сдерживая негодование — даже реплика про «подбитого» казалась до дрожи обидной, и, быть может, вне этой тошнотворной усталости, приправленной постоянным дискомфортом, он и не обратил бы внимания, но здесь прикладывает недюжинные усилия, чтобы не распалять конфликт.       Впереди ночь. В рюкзаке — шоколадные батончики с орехами, какой-то энергетик, который Туктик сунула перед тем, как они выдвинулись в сторону леса, и литр воды, который с психу хотелось вылить, а не тащить на больной спине. Вернется в штаб их группа не раньше пяти утра, и, в идеале, дойдет выделенную часть леса до конца, не оставляя ни одного не прочёсанного квадрата.       Дима Алиев, включившийся в их Лису, приехавший после рабочего дня, на Женю и Марка смотрит то ли с сочувствием, то ли с гордостью — и присвистывает, когда Айдол отчитывается о количестве сна за последние два дня. Самому Марку, если говорить честно, становится дурно, стоит Диме заговорить про недавно купленный ортопедический матрас и тяжелое одеяло. По-настоящему дурно.       Сделать прогнозы о том, чем закончится поиск, получается не всегда, но если такая возможность и появляется, то способствует этому только настрой координаторов. Задача, которая ложится на плечи пеших групп, значительно проще той, что берут на себя голоса Зари — координаторы просчитывают и предполагают, они подбирают и подтягивают людей, строят план и направляют тех, кто уже в их распоряжении, беря на себя ответственность, фактически, за всё, что будет происходить в штабе. Беря ответственность за каждый следующий маневр, который либо приведет их к потерявшемуся, либо запутает ещё сильнее, лишив драгоценного времени.       Правило, о котором идет речь, реже работает с опытными, бывалыми коордами, зато почти безошибочно срабатывает с теми, кто начал занимать этот пост недавно — если дела плохи, то растерянность и волнение будет видно по лицам. В них пропадает запал, появляется что-то, что издалека напоминает отчаяние, и те решения, которые принимают молодые координаторы, оказавшиеся в тупике, похожи на импульсивные выстрелы в воздух, пущенные от злобы за непробитую мишень.       Марк видел нечто подобное на том поиске, что координировала Фея — в тот раз, когда они выносили из леса заблудившегося деда Гришу. В какой-то момент, перед тем, как они готовились выходить на задачу, в ней пропала стальная уверенность, пропал холодный расчёт — мог поклясться, что заметил искреннее, явное непонимание, когда к третьему дню поисков группы выходили из леса без новостей. И видел, впрочем, как Аня брала себя в руки, коротко выдыхая и заново простраивая все возможные маршруты и точки выхода, продолжала говорить уверенно и строго, не давая поводов в себе сомневаться.       Эта слабость, едва ли заметная, незначительная, прорезалась даже при том значительном опыте, что уже имелся за её плечами — судя по рассказам, конечно, Марк становление Железной Феи не застал.       Зато Женя, безусловный авторитет в глазах Марка, видел безусловный авторитет в ней, как в координаторе, и не ставил под сомнение ни единое Анино слово. И, стоит отдать должное, деда они в тот день вытащили.       То, что происходит в штабе сейчас, мало похоже на поиски пенсионера. Это другой ранг, другой уровень ответственности и другой уровень подготовки. За столами, разбрасывая группы и вызванивая службы, собирается широкий, бронебойный состав — Профессор снимается, уступая место восстановившейся и взвинченной Светлане, на подмоге у той — Туктик, не смыкавшая глаз на протяжении всех двух суток. Лиза успела выйти в составе пешей группы, успела пробежать по местам учебы, местам жительства, местам, где потерявшаяся девочка проводила свободное время — опрашивая и уточняя, принося всё больше информации, которой, как ни странно, было критически мало.       На карте — ребенок, ушедший в лес без определенной мотивации. Больше ничего.       Но Лиза приезжает под ночь, выкладывая всё, что узнала — любовь потеряшки к водоемам, давнюю привычку уходить на долгие прогулки, страсть ко всевозможным животным — это, впрочем, не давало никаких решающих наводок, но позволяло убедиться в том, что ребенок мог уйти глубоко и напрочь. Тем же путем Лиза выяснила, что воспитатели в коррекционной школе, где та училась, называли пропавшую «Малыш», она всегда отзывалась на ласковое обращение охотнее, чем на собственное имя. Работали на отклик группы теперь именно так.       По лицу Сокола, врезающейся взглядом в запыленный монитор, невозможно было сделать никаких предположений о том, как идут дела. Та умела держать лицо в любой ситуации — только периодически тихо ругалась, пряча монолог в горлышке термоса с кофе, и продолжала командным тоном разгонять заспанных волотнеров. К ней тоже не получалось не проникнуться уважением — как минимум, Коган, руководитель отряда, стоящий за её спиной, методично следящий за всем происходящим в штабе, не говорил ни слова — внимал всем её решениям, в процесс не вмешиваясь. Значит, всё шло так, как должно было идти. То, что стартуют третьи сутки поиска — не следствие когда-то принятых неправильных решений.       Или всё-таки следствие — но сделать выводы не получится, пока они не перестанут искать. Сейчас, несмотря на то что силы практически на нуле, переставать искать никто не планирует.       Правой, левой, правой, левой, высчитывая шаги поначалу, пытаясь вогнать себя в ритм, потом — наоборот переставая считать, стараясь отвлечься от того, как тяжело переставляются ноги; глядя по сторонам со всем вниманием, стараясь не упустить ни единой детали, не оставить ни одного слепого пятна — в белом шуме, стоящем после крика Айдола, пытаясь уловить малейшие колебания, хоть что-то, что напоминало бы детский голос.       В лесу безнадежно тихо. В лесу холодно и сыро, берцы безнадежно мокнут от росы, стволы деревьев, тянущиеся к опустившемуся небу, уже не кажутся чем-то, что укрывает от опасности. Они кажутся нескончаемой вереницей колонн, между которыми можно нарезать бесконечное, уходящее за бесконечность количество петель, плутать до предела — пока не кончатся силы.       Лес начинает казаться опасным. Лес начинает казаться бескрайним. Где-то в нем, где-то в глубине ночи, промозглой и звеняще-тихой, они всё ещё ищут ребенка.       Разговоры рано или поздно утихают. Разговоры продолжатся, когда появятся силы — или не продолжатся, или дальше потянется молчание, прерываемое только командами Айдола. Они бредут прямо так, не обмениваясь даже парой фраз, думая о своем, или не думая вообще, тупо и прямо выполняя задачу. Разговор — тоже своего рода энергообмен, и у Алиева, кажется, на него есть ресурсы и сейчас, он позволяет себе подбадривающие улыбки и одобрительные жесты — но тоже молчит большую часть пути, присоединяясь, видимо, к их неформальному обету молчания. И у Марка, и у Жени, разговаривающего с рацией чаще, чем с членами собственной группы, запасов энергии не осталось совсем — обмениваться нечем. Последние крупицы тратятся на тупое переставление ног.       На то, чтобы поддерживать друг друга, хватать перестает.       Но энергия, даже в тех условиях, что их окружают, к счастью, восполняемая — и восстанавливается постепенно, так же, как после обеда в придорожном кафе и часового сна в машине — медленно, но верно, по чуть-чуть. Раздражение, не сдержанное утром, выплескивается в долгой дороге, шаг за шагом, шаг за шагом. Влажные после тумана ветви, отогнутые Алиевым, прилетают по лицу — Марк тихо ругается, не успевая закрыться от них рукой, но вздыхает и идет дальше. Возмущение тоже оказывается чересчур трудоемким.       Женя, подмечая поваленное бревно, сам предлагает короткий перевал, такой же тихий — только с шуршанием упаковок батончиков и звоном крышек от термосов. От чего-то горячего, пусть и крепкого до невозможности, смотреть в ближайшее будущее становится становится чуточку проще. Женя расслабляется, закуривая — зачем-то пересаживается ближе к Марку, сидящему на расстоянии, и приваливается плечом к плечу. Так, будто они не были готовы убить друг друга пару часов назад.       Марк теряется — хочет отодвинуться сначала, вспоминая острый приказной тон, но останавливает себя вовремя. Во-первых, отодвинулся бы сейчас — оттолкнул бы Женю этим коротким отказом, возможно, на долгие годы вперед; сам знает, как трудно даются такие жесты, и не стал бы испытывать судьбу. Во-вторых, догадывается, так или иначе, что тот притирается не от большого желания Марку насолить. Чувствует, как Женя давит на плечо, прижимается сильно — словно подсознательно ища дополнительную точку опоры, и в оказавшемся рядом Марке её находя.       В такие моменты не принято отказывать. Отталкивать в такие моменты — дурной тон. Он, может, злится на Женю, тот его, может, и раздражает, но поиск закончится — рано или поздно они выйдут из леса. Мимолетная злоба останется там же, где и пыль в волосах, а обиды и выводы, способные засесть глубже, чем грибник в тайге, могут и не пройти.       Терпит. Опирается в ответ. Перестает терпеть — расслабляется тоже, тяжело вздыхая, и вглядываясь в высвеченные фонарем стволы перед собой. У Жени плечо по-прежнему теплое и крепкое, такое же, как ощущалось тогда, в машине, ранним-ранним утром — когда они в первый раз проснулись рядом. От этого тепла парадоксально становится спокойнее.       Становится тоскливо, когда Женя докуривает, поднимаясь — оставляя после себя сырой ночной холод.       Путь продолжается, дыхание выравнивается. Всё, кажется, выравнивается, когда получается войти в шаг, проснуться окончательно, когда догоняет выпитый кофе, замешанный в кипятке до густоты.       — Мы вытаскивали ребенка на пятые сутки, — Алиев говорит зачем-то, протаптывая дорогу через влажную траву, и оборачивается на Марка — тот только кивает в ответ, не находя, что ответить. Не сказать, что Марк потерял веру — нет, он по-прежнему сохранял в себе странную, не слишком рациональную уверенность, что девочку они найдут в ближайшее время. Но и поддержки, такой неожиданной и ничем не оправданной, тоже не понимал.       Впрочем, в любом случае Алиеву был благодарен. Он уже в сотый раз пытается помочь, и неважно, есть ли в этой помощи нужда — то сглаживал углы, когда Женя разносил Марка за дело, то делился подробностями о чьих-то взаимоотношениях и личных драмах, о которых стоило знать заранее, то разряжал обстановку, неустанно болтая ни о чем и шлифуя общую усталость недурными шутками. Алиев, видимо, душа каждой группы, в которой оказывается, это ясно стало с первого дня, и без него, наверное, все прошедшие поиски не приносили бы и толики того удовлетворения, что удавалось получить на выходе.       А ещё — Алиев тоже имел свою мотивацию, никак не связанную с желанием безвозмездно помогать людям. Смеялся, когда Марк спрашивал его об этом, пояснял коротко и ясно — пришел за компанией и спутницей жизни, которую, как видится, смог найти — судя по тому, что на поиски они часто приезжали с Туктиком, а каждый раз, когда удавалось поймать связь на перерывах, Дима слушал голосовые от Дровосека, что приходили ему, видимо, ежечасно. В подробности их отношений, впрочем, Марк не вдавался, и не планировал. Понял, главное, что Дима здесь чувствует себя превосходно, и сам был за него рад.       Когда переваливает очередной рубеж — очередной закрытый квадрат, — Женя, отчитываясь в рацию и согласовывая следующую задачу, как-то совсем истерически ударяет кулаком по случайно подвернувшемуся сосновому стволу. Дима, наблюдающий за его порывом, многозначительно цокает, а Марк, не уверенный в том, что хотел видеть именно такую гамму Жениных эмоций, согласно кивает на Димино цоканье.       Но в тот момент, когда они вновь входят в маршрут, Женю, идущего впереди, нагоняет — пусть и с трудом, потому что шагает тот широко, быстро, так, будто не было всех марафонов последних дней, — и привлекает к себе внимание, робко дергая за рукав.       — Ты как? — спрашивает тихо, осторожно, не имея ни малейшего представления о том, какой может оказаться реакция. Он явно на исходе, явно взвинченный, и последние их разговоры не задавались совсем; но и идти молча, игнорируя то, как болезненно тот трясет головой, то и дело ударяя себя по щекам, тоже не получается. Оставаться на безопасном расстоянии не хочется.       Женя, смотрящий перед собой, сжимающий ручной фонарь до того, что пятно света на земле заходится дрожью, на вопрос оборачивается запоздало.       — Думаю, так же, как и ты, — улыбается невесело, слабо, коротко бросая взгляд на Алиева — теперь тот отстает, просматривая окружающий лес следом. — Но спасибо, что спросил.       — Если у вас были поиски, которые идут неделями, как вы выживали? Это же нечеловеческие условия, если отказываться от сна и еды, — Марк продолжает разговор с долей сомнения — чувствует, впрочем, что от той ссоры, с которой ночь началась, они всё-таки ушли. Пусть собственное раздражение ещё помнилось, тот факт, что с Женей по-прежнему можно спокойно поговорить, уже радовал.       — Перерывы. Не такие, как здесь. Мы уезжали в город между днями. У меня тогда ещё прав не было, поэтому сам не решал. Как забрали — так уехал, как подвезли — так приехал. А пока ждешь попутку, можно и поспать, — Женя начинает рассказывать так мерно, будто сам ждал возможности поделиться — словно выдержал нужную паузу и снова готов был открыться. — Там всё было даже проще. И в университете ещё завала такого не было, и я был младше, не так тяжело переносил ночи без сна. Знаешь, с возрастом становится тяжелее.       — Есть какой-то предел, Жень? — за вопрос, заданный вполголоса, сам Марк чувствует неловкость. По-прежнему не хочется казаться слабым, не хочется первым взращивать сомнения. — Сколько мы будем искать? Что, если не найдем? Когда остановиться?       — Когда Сокол даст стоп, — Женя отвечает просто, усмехаясь. — Да и завтра пары, мне придется уехать. Потом вернусь. Потом снова уеду на пары, потом снова вернусь. Пока будет штаб, буду здесь.       — А отдых?       — Я так давно в этом варюсь, что не знаю, что такое отдых. Ты красавчик, Марк, вывозишь то, что многие не вывозят. Мне-то привычно. Мне так легче, — сбавляет шаг, снова ободрительно толкаясь плечом в плечо, так же, как Марк какое-то время назад — недавно, но так давно. — Ты кстати, всё ещё ходишь с этим дурацким позывным?       — Сам ты дурацкий, обычный позывной, — Марк смеется, толкаясь в ответ, и отшатывается по инерции. — Мне никто про него ни слова не сказал, один ты прикопался.       — Я, может, тебе должность старшего предвижу, вот и хочу, чтобы общаться удобнее было, — тот щурится, поправляя лямки рюкзака, и отворачивается к лесу, всматриваясь в темноту. — Не обижайся.       Их группа, то и дело мешающаяся по порядку, сама собой рассредотачивается по широкой тропе. Марк снова сбивается с шага, отставая, Дима, сдавленно кашляющий в кулак, наоборот ускоряется. Женя по-прежнему держится локомотивом — молча протаптывает траву, прислушиваясь к радиоэфиру.       Там никаких новостей. Никаких новых находок, никаких обнаруженных следов, никаких подвижек; голос Зари — Сокола, — всё яснее тяжелеет, когда та принимает отчеты. Видимо, усталость, видимо, подступающие сомнения, которые есть у каждого, но не высказываются вслух из нежелания портить настрой остальным.       Алиев с Женей меняются, работая на отклик — Марк по-прежнему в криках не участвует, зная, что за каждым глубоким вдохом последует новый прострел. Он и сейчас останавливается, дожидаясь, когда те отработают, только смотрит в спины — и замирает, уже привычно, вызубренно, когда голоса стихают.       Где-то вдалеке трещат ветви, над головами, в верхушках деревьев, шумит холодный ветер, Дима громко дышит, переступая с ноги на ногу.       Марк эти звуки разбирает, раскладывает в голове по дорожкам, пытается представить всю их панораму — и отчетливо, вздрагивая от неожиданности, слышит в установившейся тишине что-то, напоминающее глухой крик.       Задирает руку инстинктивно, указывая туда, откуда раздался звук, и ловит на себе шокированный взгляд развернувшегося Жени — тот, широко раскрыв глаза, словно не может поверить собственным ушам, запоздало указывает в ту же сторону, куда показал Марк.       — Девятая Лиса Заре, слышали отклик. Проверяем, — Женя проговаривает в рацию быстро, дрожащим от волнения голосом, и с места срывается, ту тропку, по которой они пробирались, оставляя позади — вламываясь в густые заросли, заполняя всё вокруг глухим шелестом ветвей об ткань спецовок. — Проходим вперед, кричим ещё раз. Живее!       Острые ветви царапают ладони, вязнущая земля под ногами, уже закрытая плотным слоем опавшей листвы, то и дело проваливается, когда под подошвами оказываются ручьи, Женя останавливается резко — Дима ему в спину почти врезается, за ним, не отставая, впечатывается Марк, едва не теряющий равновесие; они замирают, Женя повторяет крик — так близко, что в ушах раздается протяжный звон.       Остается зависнуть в немом ожидании, мерещится даже, что слышно собственное биение сердца, ускорившееся до нездоровой частоты — и замедляющееся с каждой секундой тишины, висящей в воздухе.       Пока не повторяется звук. Тихий и далекий, словно неуверенный — но они вскидывают руки одновременно, и стороны совпадают. Это оно.       Отчет в рацию Марк не расслышал — они уже шли вперед, продавливая собой кустарники и молодые деревья, видимость шла к нулю от того, как часто приходилось прикрываться от ветвей, рюкзак перевешивает — шаг сбивается, одной ногой Алиев проваливается в неглубокую, заполненную стоячей водой яму — и сразу же перескакивает, на автомате подавая руку поспевающему Марку, перетягивая его за собой. Резкие наклоны и постоянные повороты напоминают о ноющих ребрах, но боль проглатывается в широком ходу, в сбитом дыхании и мерцающем фонаре, что в самый неподходящий момент начинает сдыхать — только бьет по нему тыльной стороной ладони несколько раз, добивается того, что свет перестает дрожать, и идет дальше, не сводя глаз с шеврона на Диминой спине. Держась за него, как за маячащий ориентир.       Женя снова кричит, вставая посреди бурелома. Тишина затягивается.       За те доли секунд, что не раздается отклика, успевают пролететь тысячи мыслей — показалось? Не ответит? Перестанет подавать голос? Не она?       Голос.       Ближе, четче — ослабленный. Детский.       Женя зовет уже беспорядочно, не по протоколам и правилам, только старается уловить ответ, замирая, не дожидаясь, когда остановятся отстающие товарищи — и продолжает идти, словно боясь, что они могут сбиться, могут перестать слышать, перестать чувствовать наводки.       Лучи фонарей скользят по завядающей зелени, дрожат от быстрой ходьбы. Ещё один крик — совсем близко. Ещё десятки и сотни шагов, хлестких ударов отлетающими ветками, перехваченных рук, когда ноги вязнут в зарослях, и Женя, замирая на доли секунд, выдыхает так шумно, что Марк слышит это сквозь шум листвы. Зажатая рация — и отчет Заре. Они нашли.        Они нашли.       Сгорбленный силуэт, прибившийся к широкому стволу, едва ли похож на ребенка — когда до него доползает холодный свет фонарей, видятся только огромные, перепуганные глаза, словно горящие в темноте — как у диких зверьков, окруженных, забившихся и загнанных.       Жива. Она всё ещё жива. Дима звенит рюкзаком, вытягивая фольгу, осторожно накрывая сжавшиеся плечи — девочка, покусанная комарами с головы до ног, бледная и вывозившаяся то ли в земле, то ли в грязи, не говорит ни слова.       — Можешь сказать, как тебя зовут? Да, да, всё хорошо. Ты молодец. Только пей осторожно, пожалуйста, маленькими глотками, — Алиев, мягко забирая бутылку, говорит безостановочно — тихо, мягко и трепетно, не давая ребенку, с трудом смотрящему в ответ, отвлечься хоть на секунду. — Мама и папа тебя очень ждут. Они рядом, мы сейчас пойдем к ним. Всё хорошо.       Его голос заполняет всё вокруг фоном, безостановочно пульсирует кровь в висках. От девочки взгляд отвести сложно, сложно справиться с тремором, из ниоткуда взявшимся в руках. Рюкзак сам собой падает с плеч, Дима оборачивается, просит подать салфетки — Марк понимает, что тот обращается к нему, только со второго раза.       Пока перебрасываются квадроциклы, что прочесывали трассу, пока в радиоэфире повторяются отчеты и «стопы», вновь воцаряется тишина, прерываемая только воркованием Димы. Даже птицы, что, казалось, начали просыпаться к рассвету, замолкают — теперь по-настоящему становится явным биение сердца, не готового выровнять ритм, и вдохи и выдохи, рваные, не получается взять под контроль.       Женя, ни разу не подошедший к девочке, отходит в сторону, доставая сигареты. Марк, какое-то время понаблюдав за тем, как та цепляется грязными ладошками за руку Алиева, отвлекается, отходит тоже, и пытается справиться с непроходящим оцепенением. Никакой конкретной эмоции — то ли кончилось всё, что было запрятано в закромах, то ли расплескал по пути, пока расталкивал нависшие ветви, то ли это всегда происходит так — не сносит счастьем и радостью, не хочется плакать и кричать, не хочется обниматься и целоваться, когда получается найти.       Хочется молчать.       Они молчат. Марк только поглядывает на Женино лицо изредка — тот тоже не улыбается, не смеется и не плачет. Спокойно смотрит перед собой, будто не произошло ничего особого, не было двух суток, смутных надежд и холода по коже, когда влажный воздух промерзал к ночи. Действительно, ничего особого — просто нашли. Так, как и должны были.       И только сейчас, отпуская первый, сносящий голову выброс адреналина, первый шок, затопивший от расслышанного отклика, не вслушиваясь в размеренный шепот Димы, Марк задумывается, разглядывая Женины подрагивающие пальцы, безостановочно прокручивающие окурок. Только сейчас на уме медленно, неповоротливо выстраиваются параллели —       Женя, даже завершив этот долгий, невыносимо тяжелый поиск, наверняка думает о том, что не нашел. Глаза начинает щипать. То ли дым попал, то ли от недосыпа. То ли нервы и вправду сдают.       Поспевает подмога. Получается обойтись без носилок, Дима забирает ребенка, координаты вбиваются в навигатор — им отсюда всего пару сотен метров, там — уже гул квадроциклов, пугающий девочку, свет фар, бьющий по глазам, громкие, радостные голоса, которые становится трудно разобрать.       Их забирают тоже, и обратный путь, преодоленный за какие-то полчаса, смазывается из памяти мгновенно. Мелькают однообразные дебри и тропы, уши закладывает, и когда кто-то бьет по плечу с силой, обзывая героем, не получается даже разглядеть лицо поздравляющего.       Только в штабе, оставив лес позади, наваливается неожиданное, почти сбивающее с ног облегчение, и Марк, по случайности наткнувшись на Сокола первой, виснет на плече женщины, едва спешившись. Голос Туктика, звонкий, счастливый, слышится поверх остальных — краем глаза успевает заметить родителей, плачущих навзрыд, забирающих ребенка с рук поисковиков, хватающихся за девочку испуганно, но до животного крепко — словно боясь, что та ещё может исчезнуть.       Руку жмет мужчина в форме МЧС, полицейский при погонах, обходящий толпу вымотанных волонтеров, бросает искреннее, почему-то приятное «Молодцы». Медо говорит то же самое, обнимает следом, целует в щеку звонко — хотя на самой лица нет, сама только вышла с задачи. Алиев, успокаивающий родителей перед машиной скорой помощи, потирает покрасневшие глаза.       Женю получается найти не сразу — его поздравляют дольше всех, он, как-никак, старший по группе, нашел-таки — и бился с Соколом за этот квадрат, в котором они услышали девочку, доказывал, что его нужно закрыть, не оттягивая. Будто знал — и сделал всё правильно. Справился.       В тот момент, когда они вновь оказываются лицом к лицу, выбитые из гурьбы радостных и шумных поисковиков, Женя Марка обнимает — неожиданно, не церемонясь, крепко до невозможности. Буквально стискивает, вжимаясь лбом в плечо, руками обхватывая накрепко — остается только жаться в ответ, все остатки сил выплескивая, расслабляясь наконец-то. Разом сбрасывая напряжение, стоящее в каждой клетке тела, разом снимая с себя всю тяжесть, нависшую за эти ночи.       До того сдаваясь, что ноги, кажется, становятся ватными — они друг на друге виснут, пошатываясь, не говоря ни слова, и не ослабляя почти болезненные объятия ни на секунду, не давая друг другу отстраниться — и не хочется отстраняться, потому что так — тепло, безопасно и до дрожи спокойно, так, будто и не было изнуряющих километров, срывов и ноющей боли — всё позади.       Руки слабеют — отстраняются, зависая, по-прежнему молча, словно не зная, нужны ли слова. Женя улыбается — вымученно и кривовато, но искренне, и Марк улыбается в ответ, запоздало понимая, что Женя не отпустил его талию — продолжал держать на ней ладони обыденно, будто привычно — Марк держал его за предплечья, тоже не отпуская, и его в этом положении дел, странном и необычном, абсолютно всё устраивало. Или, по крайней мере, не оставалось сил на то, чтобы реагировать.       Благо, вокруг все были слишком увлечены своими делами — кипели разговоры, по-прежнему звучали радостные возгласы, кто-то делился впечатлениями и историями из поиска; разбирался штаб, гремели столы и стойки, собиралась аппаратура, Сокол просила отметиться только вышедшие группы.       Всё крутилось, шумело, медленно, совсем медленно стихало, дело только шло к рассвету, ещё достаточно темно, штабной прожектор погашен — они с Женей, держащиеся за друг за друга так глупо и откровенно-отчаянно, в гомоне теряются. Их, кажется, и не видит никто — они тоже никого не видят, продолжая смотреть в глаза без слов. Марк улыбается, когда ловит простую, кажущуюся до ужаса смешной мысль — он всё ещё хочет поцеловать его. До сих пор.       — Подвезешь? — говорит вместо этого, натягивающуюся, сгущающуюся неловкость, пытаясь вывести обратно — в обычный разговор.       — Ты спрашиваешь? — Женя неожиданно улыбается в ответ, отпуская Маркову талию только сейчас, принимая предложение между строк — предложение вернуться к простому разговору. — Пошли, пока я на адреналине. Вырублюсь опять потом.       — Повезло, у тебя ещё есть адреналин, — смеется, кивая, двигая к знакомой машине — выученной за этот поиск. — Я, кажется, если остановлюсь, то дальше уже не пойду.       Они выезжают из штаба — вернее, из того места, где часом ранее был штаб, — одними из первых, не размениваясь на долгие прощания. Проселочная дорога тоже кажется вызубренной, будто каждую выбоину они успели запомнить, столько времени тут провели. Деревня, через которую выбирались к трассе, и та стала привычной — но ни одной положительной эмоции от её видов не было. Даже сейчас, когда за ними тащился счастливый конец, покосившиеся дома и кирпичные коробки, обвешанные выцветшими вывесками, казались оплотом тоски и бессилия.       Та семья, что встречала потерявшуюся девочку, ощущение благополучия тоже не вызывала. Но это уже не дело Марка, не то, чем он должен занимать свои мысли, и не то, во что должен совать свой нос. Их работа здесь выполнена — а всё остальное, как бы иногда ни хотелось обратного, от них не зависит.       Чем ближе к трассе — тем живее, тем дальше остается эта затянувшаяся история. Там слепят высокие фонари, там горят дорожные знаки и первые, ещё редкие билборды, там начинается путь к большому городу — путь обратно в жизнь, от которой Марк, застрявший в лесу, как между временем, успел отвыкнуть.       Но Женя, подозрительно жмурящийся, сбрасывает скорость, как только они приближаются к первому же удобному свертку.       — Остановимся? — спрашивает больше формально, от попутчика не дожидаясь согласия, уже заворачивая — выныривает из редкого, но шумного потока, отъезжая от обочины дальше, прямо в темноту. — Мне выйти подышать надо, ты не против?       В детстве, когда в жизни Марка ещё были автомобильные путешествия, мама шутливо называла такие карманы «туалетными» — бессмысленная полоса асфальта, ползущая от трассы, обрывающаяся через пару сотен метров. Женя, не глуша мотор, выходит из машины первым, резко и нетерпеливо — Марк, не успевший выдать в ответ ни слова, какое-то время остается в салоне, наблюдая, и видит только, как тот выходит перед машиной, едва ли не с грохотом садится на капот, обессилено и чересчур резко, изредка поглядывая по сторонам.       Протянув ещё пару секунд в раздумьях, всё-таки берется за ручку, выбираясь из душного салона и оглядываясь; вокруг — просека и уходящая в горизонт щетка леса, такая же, как вокруг штаба. Предрассветная свежесть, стоящая в воздухе, уже не удивляет, её здесь, к тому же, гораздо меньше, чем в деревне — всё-таки ближе к трассе. Но дышится, как ни странно, легче, чем на том месте, где шел поиск.       Возможно, дышится легче ещё с того момента, когда скорая забрала ребенка, ещё способного на слабую улыбку.       — Прости, — Женя говорит тихо, переминаясь с ноги на ногу, приваливаясь к машине задумчиво. Тоже смотрит перед собой, туда же, куда и Марк, в уходящую в перспективу синюшную зелень — туда, где виднелся горизонт, укутывающийся первым туманом. — Надо перевести дух. Не могу пока ехать.       Марк кивает, осторожно присаживается рядом, чувствуя тепло капота сквозь ткань спецовки. Это тепло с ледяным ветром так странно перекликается — и уже, правда, плевать на холод, когда самое сложное позади, даже нравится, что ещё получается что-то чувствовать, и последние всплески эйфории от закончившегося поиска — обостренное осязание.       — Я Алиску не искал, — Женя роняет ни к чему, безэмоционально, на Марка не оборачиваясь — забыв будто, что он до сих пор стоит рядом. — Не искал её все двое суток. Это хорошо или плохо?       Голос звучит тихо и сбито, он всё-таки переводит взгляд — ползут мурашки от того, какими стеклянными кажутся его глаза, пустыми, едва ли живыми — в них о жизни напоминает только влажный блеск и едва уловимая дрожь в ресницах, которую подмечать получается по чистой случайности. Из-за того, что Марк Женю рассматривает так же, как полотна в галереях, как скульптуры в выставочных залах, как цветы в ботанических садах — с жадной, изголодавшейся внимательностью.       Но теряется, слыша вопрос. Понимает, что тот имеет в виду, успевает вспомнить тот разговор в первый день поиска, и догадывается, о чем Женя думает сейчас. Он не знает, что может ответить, и не знает, чем может помочь.       — Я не знаю, Жень, — откликается после паузы, под внимательным взглядом себя чувствуя безоружным. Если бы мог, если бы только умел — знает ведь, что тому очень сложно и больно, видит это. Если бы только мог, то протянул бы руки, забрал бы хоть часть этой боли себе, разделил бы на двоих, чтобы было не так тяжело идти. Если бы только мог. Договаривает, разбавляя тишину, прерываемую только шумом трассы за спиной: — Наверное, хорошо.       Хочет продолжить, в голове рождаются вялые мысли — о том, что нужно отпускать, о том, что нужно переставать жить прошлым. Но Марк никогда не терял близких так — без вести и на восемь лет. Он понятия не имеет, каково это, и понятия не имеет, применимо ли слово «отпустить» в этом контексте — отпускать-то приходится не событие и не часть прошлого, не отрезок времени, не что-то обобщенное и абстрактное — отпускать приходится человека. Не решается заговорить, оставляет свои рассуждения при себе, понимая, что всё равно не поможет словами.       — Ненавижу себя большую часть своей жизни, — Женя продолжает так же тихо, сжимает руки до хруста, глядя перед собой. — Каждый день в ненависти. Кажется, перестаешь себя винить, но это никогда не проходит до конца. Только когда на поисках, то перестаю ненавидеть. Когда нахожу — перестаю ненавидеть. Искупаю вину, наверное.       — Ты ведь сам был ребенком, — Марк отзывается вполголоса, разворачиваясь, хотя бы так, долгим взглядом и тихим голосом, передать всё то, что испытывал. И сочувствие, и искреннее желание помочь.       — Психолог тоже так говорила. Хреновый, правда, психолог. Вообще не помогло, — он посмеивается неожиданно, тянется в карман — но передумывает будто в последний момент, снова сжимая руки. — Да я ведь всё понимаю. Но от этого никуда не деться. Оправдываться не помогает.       — Что помогает? — спрашивает с опаской, внимательно следя за чужой мимикой — замечая, как в опущенном взгляде появляется задумчивость. — Только поиски?       — Поиски. И люди. Любить помогает.       После этих слов, так спокойно выброшенных по ветру, затягивается молчание — один лишь прерывистый гул с трассы, редкие птичьи крики, напоминающие, что дело к рассвету, и скрежет песка под ногами, когда подошва ботинок проезжает по асфальту.       — Зачем ты пришел в отряд? — Женя опять ставит в тупик вопросом, заглядывая в глаза уже без доли стеснения. С таким серьёзным, напряженным видом, словно от ответа зависит чья-то жизнь, словно ответ может многое определить — и что-то прямо сейчас должно произойти.       — Изначально — от скуки. А остался? Наверное, нашел в этом смысл, — Марк, на уставшую голову пытающийся сформулировать давние выводы в кучу, чувствует себя студентом, пришедшим на экзамен без подготовки. И он понятия не имеет, есть ли к этим вопросам правильные ответы. — Перестаю здесь чувствовать себя бесполезным, знаешь. Перестает грызть совесть и меньше времени остается на мысли о том, куда катится жизнь.       — Не планируешь уходить?       — Нет, — отвечает сразу, не задумываясь. Даже после этого поиска, не оставившего после себя ничего, кроме изнеможения, не задумался ни на секунду. — А ты?       — Нет. Я бы хотел продолжать искать, — Женя проговаривает, вздыхая, и заканчивает тихо: — С тобой. Мне нравится с тобой.       Марк оборачивается резче, чем стоило бы — на Женю, упирающегося взглядом в собственные руки, глядя с тревогой. Тот молчит как специально, улыбается каким-то собственным мыслям, тревожно и отвлеченно.       — Мне с тобой тоже, — отзывается, понимая, что таких случайностей не бывает — и, даже если рискует сейчас всем, что есть на руках, если идет в олл-ин, всё равно должен сказать. По крайней мере, если разговор стал таким откровенным. — Очень нравится. Я бы хотел так всегда.       — Всегда искать? — Женя, спрашивая, не смотрит в ответ. Смотрит перед собой, напряженный и неподвижный. Вокруг — прохлада и тишина, и где-то сзади, далеко их спинами, завывают сирены проезжающей скорой помощи — словно тревога, нависшая вокруг, вылилась в отзвуках.       — Всегда с тобой.       Марк выдает это, не находя в себе сил даже на улыбку — просто вываливает, не думая ни о последствиях, ни о чьей-то реакции. Только тянет вздохнуть с облегчением — так оно, кажется, и должно было закончиться. Он догадывался, что к этому всё придет. Не бывает таких совпадений.       А если окажется, что он сошел с ума за эти ночи, не так понял всё, что между ними происходило, и выглядит сейчас полным идиотом, посягнувшим на чью-то гетеросексуальность — значит, так тому и быть. Марк, в целом, готов получить по лицу и остаться где-нибудь на обочине, в лесочке, растущем вдоль трассы, удобрять собой будущие чащи, где будущие поисковики будут искать пенсионерок.       Женя молчит — снова разворачивается на Марка, глядя совсем по-новому — растерянно и ошарашенно. Будто и вправду не ожидал такого исхода. От его искреннего удивления вдруг становится так забавно — Марк улыбается слабо, и, когда Женя улыбается в ответ, срывается на смех — тихий, сдавленный, больше истерический.       Как ещё на такое реагировать — не имеет понятия.       — Ты ведь серьёзно? — Женя уточняет вновь, будто по-прежнему сомневаясь — такой сконфуженный, тоже не знающий, как быть дальше. — Я серьёзно.       — А похоже, что я шучу? — Марк плечами жмет, не отнекиваясь — деваться от этого разговора, и деваться от всех этих выводов, выговоренных, наконец-то, словами и через рот, всё равно некуда.       Тот вздыхает, коротко отводя взгляд — тянется за сигаретами, всю абсурдность происходящего, видимо, до конца не принимая. Марк протягивает руку молча — Женя делится, ничего не говоря, даже не оборачиваясь. Только по-прежнему виснет на виде, смотрит то вдаль, то под ноги, и щелкает затертой зажигалкой у самого лица.       — Что делать будем? — у Марка голос хрипит с холода, он жмурится, когда слабый ветер бьет по глазам; те болят от сухости, болят от усталости, всё тело тоже от усталости болит — с каждой минутой пустеют последние резервы, ему бы дотянуть до кровати, не вырубившись по дороге. — Ну, со всем этим.       — Не знаю. А что нужно делать? — Женя спрашивает просто и мягко — и правда не знает, не имеет понятия. Что ж, они, по крайней мере, оказались в этой ситуации вместе. — Я, честно говоря, не рассчитывал, что ты так отреагируешь. Думал, что отправлю тебя в город на такси и поеду домой один под грустную музыку.       — Нихрена себе, — Марк аж надувается, слыша это, и возмущенно вскидывает брови: — Так ты просто избавиться от попутчика так хотел? Ну сказал бы, я бы к Диме прибился.       — Нет, — Женя пытается оправдаться, но сбивается на тихий смех. — Всё было не так, правда.       — Я тебе верю, — бросает в ответ спокойно, даже не пытаясь продолжать шутить; всё наваливается, наваливается разом — и рассвет, проступающий из-за леса перед ними, начинает расплываться. Марк уже не осознает, что происходит — не пытается вникать, знает, что не сможет. — Ладно, разберемся на ходу.       — Разберемся, — Женя кивает, шумно выдыхая. Пар густеет от холода, почти облаком кажется. — И что, ты даже не удивился?       — Нет, я, культурно выражаясь, нахожусь в легком оцепенении. Но у меня нет сил на то, чтобы показывать эмоции, — Марк отзывается честно, слабо улыбаясь, и наклоняется, впечатывая окурок в землю. — Поехали?       — Марк, — Женя вторит, тоже наклоняясь, и, когда поднимается, останавливается, заглядывая в глаза с явным волнением: — Можно к тебе? Ну, домой. Я не хочу возвращаться к себе. Я на диване посплю, мне лишь бы не в пустую квартиру. Утром всё равно уеду.       — Мы, кажется, только что о чувствах разговаривали, и выяснили, что это, ну, взаимно. Как думаешь, я могу отказать? — спрашивает с ухмылкой, едва ли обдумывая, что говорит — но видит, как Женя смущенно улыбается, и понимает, что с подбором слов справился. — Можешь даже не уезжать утром, только поехали, пожалуйста. Я, кажется, скоро отключусь.       Пользуясь едва появившимся привилегиями, Марк забирает аукс, зарываясь в старые плейлисты. Включает первое, что попадает под дрожащий палец, и откидывается на сидении, то и дело поглядывая на Женю — и на довольную, пусть и усталую улыбку, что по-прежнему не спадала с его губ. Наверное, если он улыбается — даже сейчас, даже после всего улыбается — это уже повод для радости.       У самого, кажется, всё смешалось — в груди и пусто до тяжести, и всё горит, искрит аж, и не верится до конца, что происходящее — по-настоящему. Слишком многое выпало на одну ночь. Хочется вернуться домой.       Земфира всё спрашивает, спрашивает — Женя через раз подпевает, стучит ладонью по бедру, оборачивается —       и вправду, и звезды утром показал, и видеть ночью научил.       И кто, если не он?