лисы и лесные шорохи

      Марка, всё-таки заработавшего хорошую репутацию в рекордные сроки, зовут в бар в следующую же пятницу. Женя, изначально относящийся к пятничным посиделкам скептически, к всеобщему удивлению подхватывает, идет тоже — появляясь в излюбленном поисковиками заведении, возможно, во второй раз с момента вступления.       Медо игриво болтает ногой, свешенной с высокого барного стула, смеется, потягивая Маргариту и поглядывая на свою спутницу — с ней пришла девушка, которую Марк ни разу не встречал, только смутно помнил, что слышал её позывной в разговорах, её точно упоминали на нескольких поисках — зато незнакомка явно знала всех присутствующих лучше, чем сам Марк, и поздоровалась с ним по имени раньше, чем он представился.       Заги, Алина для своих, на вопросы о себе смущенно улыбается. Только потом, когда проходит десять минут, пара глотков, разговор всё-таки завязывается — она оказывается информационным координатором, тем человеком, что с телефонной линии курировал добрую треть всех поисков, в которых Марку доводилось принимать участие; что-то вроде проводника между заявителями и поисковиками, находящегося в самом пекле и регулирующего происходящее на расстоянии. Она, как выяснилось, первой откликается на телефонные заявки, и именно от её команд строятся штабы, составы и первые планы действий.       Алина веселая и расслабленная, стоит только привыкнуть друг к другу, Марк и не замечает, как оказывается в оживленной беседе, смеется в голос, когда та начинает рассказывать про свои неудачные попытки участия в поисках — она, как выяснилось, хотела пойти вместе с Медо, выходить в пеших группах, но ужасно боялась лесной живности, особенно пауков, и терпеть не могла грязную лесную работу.       От Алины получается узнать хоть какие-то подробности про инфоргов, и завидовать там, конечно, нечему — ни романтики, ни рамок, хоть как-то ограничивающих объем работы. Она даже сейчас берется за телефон каждый раз, когда слышит уведомления, видимо, по привычке — и бросает его сразу же, проговаривая забавное «Так, у меня выходной».       На пальцах объясняет, как держит на линии пенсионерок и успокаивает паникующих родителей, как завязала дружбу со всеми больницами в городе, и как в одном из отделов полиции, куда звонить за информацией приходилось чаще, чем в остальные, её узнают по голосу. Жалуется между делом, как тяжело бывает достучаться до строптивых координаторов, сетует, что спать большую часть времени некогда — и когда описывает свой график, становится ясно, что простым поисковикам с отдыхом ещё везет.       Потом, только через несколько дней, Марк узнает, что на обучение информационному координированию, что проходило в конце октября, записывался и Ветлугин — и сходу нашел себя в работе на линии, исправно появляясь на собраниях и тренировочных сборах; рассказал Матвей об этом не сразу, и Марка, не знавшего, что они вновь стали коллегами по поискам, этой новостью страшно обрадовал. Теперь, на коротких обедах в университетской столовой, обсуждать приходилось примерно одно и то же, но с разных ракурсов — с телефонной линии и с непосредственного места событий.       В темных стенах бара, уже набившегося вялыми посетителями, стоит приятный гул, Туктик, вваливаясь запоздало, падает за их стол и в разговор заходит с ноги — содержательно и не во всём культурно. По её влажным волосам и промокшей кожаной куртке, которую приходилось протирать бумажными салфетками, становится ясно, что погода к вечеру испортилась — остается лишь радоваться, что сегодня никаких поисков и в планах быть не может.       Заги, забавно пихая Медо в плечо, пускается в рассказ про глухонемого деда с одного из последних поисков, и явно не беспокоится о том, слушают ли её все присутствующие. Марк слушает, отвлекается только, когда Женя, сидящий рядом, коротко кладет руку на плечо — предупреждает, что отойдет, — и покидает стол, скрываясь в глубине зала. Дорассказав, Алина сама резко сбивается с мысли, протягиваясь через стол и хватая Марка за руку.       — Ты что с Женей сделал, что он в бар пришел? — спрашивает со смешком и явным любопытством, оборачиваясь коротко, проверяя, точно ли Женя не остался где-то поблизости: — Вы с ним так подружились?       — Он вообще пободрее стал, не кажется? — Медо подключается к разговору, оглядывает остальных, ища поддержу и дожидаясь кивков. — В августе вообще никакой был, я думала, что он всё, заканчивает. А оно вот так.       — Думаю, отдых на пользу пошел, — Лиза качает головой, косится на Медо: — Да и не хотел он уходить, я уверена. Просто устал.       — Марк, раскрывай свои секреты, ты коуч по поиску мотивации? — Алина смеется, по-прежнему держа за руку. — У меня тут есть пара человек, которые тоже сдуваться начали, а там такие спецы, ну вообще не вариант терять. Как тебя к ним подослать?       — Да я вообще ничего не делал, — Марк отзывается неуверенно, вжимая голову в плечи смущенно — он в этом разговоре себя чувствовал лишним, и чувствовал, что ходит по опасно-тонкому льду. Хочется по-тихому, вежливо сбежать, и план рождается сам собой: — А можете, кстати, подсказать, где здесь курилка?       Получив достаточно полные инструкции и не получив лишних вопросов, встает из-за стола, мысленно гордясь тем, как легко нашлось оправдание для побега. Вываливается в суматоху душного зала, плутает между стойками и компаниями, стараясь не привлекать лишнего внимания — хотя сам чувствует, что на самом деле, искренне, сейчас мало что волнует — он расслабленный, счастливый и поведенный от усталости, и всё, что происходит вокруг, только с большим трудом поддается осмыслению.       Слишком много хорошего и не очень, сложного и простого, важного и неважного произошло за последние дни. Весь жизненный темп вырос так сильно и так резко, что в такие спокойные, выходные вечера, как сегодня, думать не хотелось совсем.       Поскольку члены отряда делали бару добрую половину пятничной кассы, доступ к крыльцу с заднего двора им предоставляли всегда и без вопросов. За тяжелой железной дверью, которую Марк толкает с кряхтением, слышится шум — за то время, что их компания провела в разговоре, на улице и вправду разошелся холодный, по-настоящему осенний ливень.       Вместе с влажной прохладой, ударяющей в лицо после духоты помещения, неожиданно — или всё-таки ожидаемо — находится и Женя, сидящий на перилах под козырьком, хмуро читающий какие-то конспекты с телефона. Даже сейчас, в праздный пятничный вечер, не переставал думать об учёбе, и даже глаза на вышедшего Марка поднял не сразу. Но улыбнулся сразу же, как заметил — широко и искренне.       — Можно к тебе? — Марк спрашивает зачем-то, присаживается рядом, не дожидаясь ответа; скрипящих под ними перил поначалу пугается — те, пошатнувшись, выдерживают вес, и в темном дворе, заглушенном шумом дождя, бьющего по козырьку, снова воцаряется спокойствие. — Ты как?       — Всё хорошо. Вышел подышать, — Женя отзывается мягко, телефон, не задумываясь, убирая в карман. — А ты чего ушел?       — За тобой, — отвечает, не задумываясь, и ловит Женину ухмылку — довольную и смущенную. — Алина классная, но здесь мне больше нравится.       — Да я вообще пятничные походы в бар не люблю. Это круто, когда хочется пообщаться, но я и не пью-то толком. Сижу за компанию, как дурак, и слушаю чужие разговоры, — Женя плечами пожимает, оглядываясь на усиливающийся дождь — и вздыхает как-то грустно, коротко посматривая на Марка. — Со мной никакого веселья.       — Что в твоем понимании веселье? — спрашивает прямо, цепляясь за эту реплику, и склоняет голову с интересом. — Давай разберемся.       — Не знаю. Общение, все эти тусовки. Ну, не сидение на крыльце с конспектами.       — Устроить веселье можно и на крыльце. Только без конспектов, это да, ты перегибаешь.       — Но общения и тусовок со мной точно нет. Мне бы поспать лишний час и посмотреть что-нибудь по возможности, если не усну в первые пять минут.       — Не ври. Я видел, как ты танцевал на кухне утром, — Марк лукаво улыбается, наслаждаясь реакцией — тем, как Женины глаза округляются, и щеки, и без того покрасневшие от холода, становятся ещё краснее. — Мне нравятся такие тусовки.       Это и вправду было красиво — и, правда, самую малость забавно. Женя, возящийся с завтраком с раннего утра, так и не заметил, что за ним наблюдают, и пританцовывал, размахивая полотенцем, переступая с ноги на ногу, потешно покачивая бедрами; Марк вмешиваться не стал намеренно, боялся, что того может поставить в неловкое положение, решил молча, пусть и подло, подглядывать, прячась за дверным косяком.       Медленно, но верно, с каждым днем — а то была лишь третья ночь в одной квартире, не считая тех, что они провели на поисках, — получалось вылавливать всё новые и новые подробности о Женином характере. И скрипящей идеальности, как оказалось, в нем не было — например, Женя терпеть не мог мыть посуду, и горы, величественно возвышающиеся над раковиной, стали с его приездами только больше; ещё, вопреки тому, каким серьёзным он казался на поисках и в тяжелой, ответственной работе, дома Женя чаще смеялся, говорил тихо и с придыханием, заваливался на бок каждый раз, когда появлялась свободная минута — и подолгу лежал, смотря что-то с телефона, то и дело проваливаясь в сон.       — Какой ужас, — Женя коротко потирает лицо рукой, сдавленно посмеиваясь. — Блин, я так глупо выглядел, наверное.       — Перестань, — Марк, резко качая головой, ободрительно толкает в плечо: — Ты выглядел потрясающе. У меня от этого хореографического перформанса до сих пор настроение хорошее.       И не врет совсем. Последние несколько дней и вправду начинались совсем не так, как раньше — ещё с того момента, когда когда просыпался не один, и зависал на светлой макушке, торчащей из одеяла. Слышал бормотания, покашливания, видел, как Женя лениво ворочался на одном месте, оттягивая одеяло. Понимал теперь, что чувствуют люди, которые просыпаются с кем-то — и завидовал сам себе.       День становился ещё лучше, когда Женя просыпался, когда тихо рассказывал, что ему снилось — перепрыгивая с мысли на мысль и прерываясь на зевки. И как бы Марк ни старался слушать, всё равно отвлекался, зависая. Пытаясь осознать, что Женя, лежащий рядом, говорящий, что с Марком ему нравится — это не температурный сон.       А тем более, когда тот вставал, бродил по квартире, как привидение, рылся в шкафах на кухне, бурча, что Марк питается только макаронами. Когда напевал что-то под нос, насыпая растворимый кофе в кружки, и танцевал, танцевал, танцевал, не зная, что со спины наблюдают. Красивый, раскованный и полуголый.       Он абсолютно не врет, говоря, что от такого утра хорошее настроение оставалось на всю следующую неделю.       Сидеть на одном месте, пусть и вспоминая что-то настолько приятное, надоедает. Марк поднимается с перил резво, глядя то на Женю, то на закрытый дворик; если уж пообещал веселье и здесь, то на ходу придется выдумать маленькое безумство — широко расставляя руки, выходит из-под козырька, из-под слабого света фонаря, висящего над входом в бар, подставляясь под непогоду.       Чувствует, как дождь, продолжающий усиливаться, заливает, стучит каплями по плечам и волосам. Почему-то смеется, когда за ворот попадает холодная вода. Всё это нравится, здесь, впервые за долгие годы, чувствует себя на своем месте — даже стремительно, намеренно вымокая насквозь.       — Дурак? Ты же заболеешь, — Женя встает тоже, но остается стоять под козырьком — только смотрит на Марка, задравшего голову к небу, мокнущего на глазах. — Кто лечить тебя будет?       — Ты же будущий врач, нет? — бросает короткий, насмешливый взгляд, заранее предчувствуя, как распаляет разговор — и не собирается останавливаться. — Вот ты и будешь.       — Моё мнение на этот счет спросить забыл? — тот говорит сквозь улыбку, и, словно сторговавшись с самим собой, выходит из-под укрытия, вышагивает под дождь следом, подходя ближе. — Ты просто решил промокнуть шутки ради?       — Ты не понимаешь, это атмосфера, — Марк смеется в ответ, на Женю, у которого пряди волос постепенно начинают сбиваться, засматриваясь. У того в глазах — и осуждение, и непонимание, и какое-то нечеловеческое спокойствие. — Я сто лет не вымокал под дождем.       — Будешь ездить на поиски чаще — сто раз вымокнешь, — Женя отзывается равнодушно, переступая с ноги на ногу, одним движением стирая с лица набегающие капли дождевой воды. — Блин, холодно же.       Как в подтверждение своим же словам, поджимает руки, растирая предплечья — вообще-то, вымачивать Женю — действительно шутки ради — в планы не входило, но он уже здесь, улыбается с прищуром, не пытается отойти или скрыться от вечернего холода и усиливающегося ливня. Ничего не остается, кроме как эту ситуацию, глупую и красивую, вывести в апогей — пойти навстречу, Женю, глядящего в ответ с немым вопросом, загребая в объятия. Согреваться ведь нужно.       Он не сопротивляется, не отходит — прижимает к себе в ответ, вздыхая как-то устало, и гладит рукой по влажной спине, ничего не говоря. Будто ничего говорить и не нужно — и так ведь всё понимают.       Женя взволнованный — рука на его плечо ложится, чувствуется, как он напряжен, хотя улыбается по-прежнему нежно и беззастенчиво. Женя, жмурящийся от попадающих в глаза капель воды, внутри всё переворачивает и крутит, и от того, как греют его ладони, даже холодный дождь перестает казаться существенным. Всё вокруг мало волнует, когда кто-то держит так. Когда кто-то ощущается так.       Не похоже на ту влюбленность, с которой Марк сталкивался в школе, не похоже на ту, что случалась на первом курсе — там всё шло быстро и кое-как, и рассыпалось так же стремительно, как начиналось, с вопросом «А нужно ли оно мне?» — превращалось в пустую неловкость, оставленную в прошлом дружбу, косые взгляды в коридорах.       Женя чихает потешно, резко отворачиваясь, издавая этот сдавленно-хрипящий писк, смеется на тихое «Будь здоров» — и никаких вопросов нет, нужно ли всё это Марку. Он вряд ли когда-то чувствовал с кем-то такую же связь — не романтическую даже, а другую, такую, что каждый вдох хочется ловить, каждое слово цепляет. И почему-то с самого-самого начала не покидает простая уверенность, что просто так они друг друга не отпустят. Так же, как пела Земфира, и так же, как подпевал ей заспанный Женя.       Вся эта привязанность, построенная на нужном месте и нужном времени, в жизнь ворвалась без спроса и без предупреждения, и от всего этого нового смысла, от которого на неделе почти не осталось свободных вечеров, дома всегда ждала постиранная спецовка, и берцы стали вполне обыденной обувью, все мысли в голове построились заново. И что-то действительно изменилось в лучшую сторону — хотелось бы верить, что безвозвратно.       Улыбаться стало проще, засыпать стало проще, и думать о том, есть ли толк в завтрашнем дне, уже не приходится. Толк есть, если получится приложить руку к тому, что очередная бабушка найдет дорогу домой. Бороться за этот толк тоже приятно — в такой-то компании.       Кем при этом будет Марк — менеджером среднего звена, курьером или веб-разработчиком, уже мало волнует. С этим он что-нибудь придумает, пристроится. Женя тоже так говорит — разберутся, пристроятся. И Женя говорит так уверенно, что сомнений не остается. Лидерские качества.       — Я думал, что ты из отряда смоешься сразу же, — Женя говорит негромко, отстраняясь, заглядывая в глаза — близко и прямо. — Ну, такие, как ты, обычно надолго не задерживаются. И я ещё подумал, что ты, блин, такой хороший, но это ведь ничем путёвым не закончится.       — То, что сейчас происходит, это достаточно путёво? — Марк посмеивается, стирая с лица дождевую воду, жмурясь рефлекторно. — Погоди, хороший? Я думал, я тебе сразу не понравился.       — Понравился. Но я старался не строить лишних ожиданий. А потом неделя, ещё одна, месяц, ты всё ещё не уходишь, не косячишь особо. И в этот последний раз, когда третья ночь начинается, а ты всё ещё ищешь, — Женя сбивается, прокашливаясь, и крепче сжимает руки, лежащие на поясе. — Понял, что мы на одной волне.       «На одной волне». Такая простая фраза, брошенная между делом, слабая улыбка — а Марк, жадно всматривающийся в разоткровенничавшегося, раскрасневшегося Женю, понимает, о чем тот говорит, до каждой буквы.       Это легкое, но самое настоящее сумасшествие, это готовность жертвовать всем, чем не стоило бы жертвовать, это постоянное, не проходящее желание делать что-то важное — ценой бессонных ночей, тремора в руках и пропущенных утренних лекций.       Может, цели в этих поисках у них и разные — ну, глобально, Марк от них, вроде бы, не до такой степени эмоционально зависим. Но уже чувствует, что вечер вне активного поиска, вечер дома, кажется чем-то неправильным. Чем-то, что хочется исправить, попросив в чате подхватить на попутке.       Сумасшествие. Радует, что сумасшедших здесь больше, чем можно было бы себе представить — а конкретно в этом дворике, около этого входа в бар, сразу двое.       Здесь ничто не спасает от дождевой воды, заливающей без перерыва, не оставляющей сухого места, и здесь, кажется, нет ни одного лишнего взгляда, ни души — а на душе по-прежнему неистово светятся и искрятся лампочки. Марк, заглядывающийся на влажные, подрагивающие ресницы, капли воды, сползающие по щекам, вздрагивает, когда Женя едва уловимо наклоняется вперед. Не говоря ни слова.       В голове набатом та непроизвольная мысль о поцелуе, засевшая так давно и так надолго, в голове одно-только понимание, что дальше некуда тянуть — ведь вполне подходящие обстоятельства.       Решается за считанные секунды, не спрашивает и не задумывается, укладывая руки на горячую шею — ладони по ней проскальзывают, кожа влажная, уже ледяная — и, сжимая изо всех сил, тянется вперед, порывистым, грубым движением всё-таки прижимается губами к Жениным, резко и почти испуганно, не решаясь лишний раз шевельнуться и не давая ни ему, ни самому себе времени передумать.       Так, будто они оба целуются в первый раз — про Женю Марк не знал, но сам-то имел опыт; не получалось, правда, применить его сейчас — выходит напористо, прямо и нагло, не давая тому вставить и слова, не давая отреагировать, не давая сделать и вдох. И сам же, выдержав эту долгую, длящуюся секунды паузу, пугается порыва, пугается, замечая, что Женя на поцелуй не отвечает — просто позволяет жаться к себе, и не вмешивается.       — Всё в порядке? — Марк спрашивает в губы, коротко отстраняясь, и видит, больше чувствует Женину ухмылку; издалека, с оживленной улицы слышится чей-то крик, похожий на то, как долетает хвост откликов в лесах, но вокруг них город, дороги и бесконечный стук капель об ржавые подоконники, журчание водосточных труб — и, кажется, сердцебиение тоже можно разобрать в этом гомоне звуков.       — Даже слишком, — Женя шепчет, громко выдыхая, и подается вперед, следом бросаясь в омут с головой — все пути назад и так оказались перерезаны. Тянет к себе сам теперь, мажет по губам рассеянно, широко, с напором, словно время для них ограничено, словно кто-то эти беспорядочные касания может забрать.       Дождь крупными каплями бьет по лицу, холодный, совсем не летний, но ладони на талии, сжимающие всё сильнее, этот холод перебивают напрочь, греют, обжигают почти, сминая под пальцами промокшую насквозь ткань рубашки.       В этом всё сразу — и желание вырвать друг у друга тепло, и желание ближе быть, чем когда-либо, и совсем безумное желание делать всё, что придет в голову, не оглядываясь по сторонам, как привыкли, дорвавшись друг до друга; Женя тянется обернуться то и дело, бросает кривые взгляды, как может, прерываясь, восстанавливая дыхание, но Марк его возвращает к себе сразу, стоит только заметить, обхватывает ладонями щеки, разворачивая обратно, снова утягивая в долгий, тягучий поцелуй — не дает отвлечься.       Это так глупо и так несерьезно, но когда, если не сейчас, брать от одного, уже наступившего момента каждую секунду — запомнить, прожить каждое легкое касание, каждый рваный выдох, быть глупыми, быть свободными, быть безбашенными, быть мокрыми насквозь, собирающими губами капли дождевой воды, бегущие по лицу — они будут такими сейчас, потому что могут, потому что свою долю безрассудства точно заслужили.              Когда кончается дыхание, когда получается замереть на считанные секунды, Женя ни с чего отстраняется резко — отшатывается почти, мотая головой, вскидывая нечитаемый, тяжелый взгляд — неожиданно и грубовато.       — Марк, погоди, — беспорядочно ищет чужую ладонь, цепляется за руку, сжимая до хруста в костяшках — от этого жеста, рваного, но сближающего, становится чуть спокойнее — но резкость и напряжение в голосе по-прежнему пугают. — Пожалуйста.       — В чем дело? — отзывается запоздало, непонимающе сводя брови, жмурясь от попадающей в глаза воды; улавливать перемену Жениных эмоций оказывается труднее, чем казалось, не получается совсем — того перещелкнуло в доли секунд.       — Я понимаю, как это будет звучать, но я не смогу так, — тот говорит тихо, запинаясь, мокрый насквозь, посерьёзневший, затянувшийся тревогой — её не было считанные минуты назад, теперь — в глазах испуг, стерлась подчистую уверенность. Холод, пронизывающий от ветра на мокрое тело, только сейчас начинает ощущаться. — Давай не будем, если это ненадолго, ладно? Не нужно.       — Ты не хочешь? Подожди, стой, — Марк, растерявшись, не отпускает, хмурится от непонимания. — Нет, надолго. Я не хочу ненадолго.       — Всерьёз, ладно? Только если всерьёз, — Женя договаривает, оседая, своего же порыва, сбившего с толку обоих, заметно стесняясь. То сжимает, то разжимает Маркову руку, влажную и от дождя, и от волнения, и сбивчиво продолжает: — Я понимаю, что ты не можешь ничего обещать, не должен ничего обещать, но я прошу тебя. Я очень не хочу потом отпускать.       — Нет, нет, — Марк, по-прежнему не до конца понимающий, как резко тот переключился, Женино лицо, взволнованное, влажное, холодное, обхватывает ладонями — держит крепко, не давая отвести взгляд, говоря глаза в глаза: — Всерьёз и надолго. По-другому не надо.       — Прости, — тот шепчет на выдохе, кивая, упираясь лбом в лоб с силой. — Я не знаю, насколько это хорошая идея, Марк.       — Я для себя всё решил, — отвечает вполголоса, волнением, исходящим от Жени, всё-таки заражаясь — но понимая, что никаких других вариантов, кроме того, чтобы снова прижать к себе, всё равно не рассматривает. Дождь, кажется, понемногу стихает — или на то, как тарабанит по плечам и волосам, Марк перестал обращать внимание. — И уже не передумаю.       Ловит кивок — короткий, понятный. Доверительный.       Как всё это вырулит дальше — никто не предскажет. И Марк не был бы реалистом, если бы клялся, что каждые отношения — разом и до гроба. Женя это всё-таки понимает, они оба понимают, что под холодным, осенним дождем, разошедшемся к вечеру, только делают первый, шаткий шаг вперед. Догадываясь, что впереди ещё десятки, сотни, а может — хочется верить — и тысячи таких же шагов.       И к тому моменту, когда за окнами сыпет снег, дело клонится к декабрю, приходит время для очередного, какого-то-там-по-счету шага — с новыми, нудными обязательствами, прошедшим шоком от чьего-то присутствия в собственной жизни, и постепенным знакомством с привычками друг друга.       Когда Марк притаскивает в гостиную мольберт, который в прошлой квартире был спрятан за шкафом, Женя, вопреки ожиданиям, даже сильно не удивляется — только присвистывает одобрительно, поднимаясь из-за стола и разглядывая причудливую, запачканную краской треногу.       В новой квартире, снятой, по счастливому стечению обстоятельств, ровно между двумя их предыдущими, оказалось чуть меньше места. Возможно, дело в том, что теперь жилплощадь приходится тратить на двоих, но Марк предпочитает думать, что проблема в квадратах и метрах, а не в них — хотя Женя всё-таки замечает между делом, что на полках, забитых теперь кое-чьими цветастыми свитерами, не хватает места даже под пару его халатов.       Он и вправду занимает куда меньше места. Ему нужен только уголок под спецовку и оборудование, нормальный стол, за которым будет удобно просиживать сутки, пока разгребается с накопленными домашними заданиями, и нормальная кровать, после которой спина не будет болеть так, как болит после ночей в машине.       Марк, кажется, даже с таким небольшим списком требований умудряется его потеснить. Перетаскивает с десяток коробок и сумок, набитых памятными безделушками, купленными когда-то холстами и собственными метровыми работами — которые, в общем-то, не имели особой ценности, но и на мусорку их вынести — ну, рука не поднялась.       И одежды у него и вправду больше, и огромными кроссовками обувная полка забилась быстро. Но, главное, осталось место для двух пар берцев, бережно натертых от влаги. Шевроны тоже лежали в одной куче, пока стиралась форма — и потом, когда надо было цеплять их обратно, даже умудрялись путаться: было по-настоящему неловко, когда Ракета, прокашлившись, спросила, почему у Марка на груди шеврон с фамилией «Семененко».       В остальном — быт сложился куда лучше, чем можно было себе представить. Женя не спал ночами из-за учебы, Марк не спал ночами по разным причинам — то от бессонницы, то от непреодолимого желания добить случайную книжку одним заходом, то от срочных хвостов по учебе и работе, которые продолжал умело оттягивать до последнего момента.       И, конечно, иногда ночами сна не было у обоих, по одной общей и очевидной причине — когда поздним вечером в них прилетали заявки на поиски, от которых ни Марк, ни Женя не собирались отказываться. К зиме, правда, когда сезон грибов наконец-то закончился полностью, с загруженностью стало попроще — зато городских потерявшихся, срочных, к тому же, из-за холода, приходилось отрабатывать стабильно каждые выходные.       Но это поиски, а дома, в новом доме, всё поменялось кардинально — в холодильнике, например, теперь не бывало пусто. В той квартире Марка, где он прожил последние пару лет, было нормой обнаружить одну пачку роллтона, зачем-то засунутую в морозилку — и больше не найти ничего, что можно было бы съесть без последствий для ЖКТ. Женя к питанию относился куда серьёзнее, тащил домой пакеты с йогуртами и овощами, жарил курицу, деловито обвязавшись полотенцем вместо фартука, и настаивал, что крупы на кухне должны быть всегда.       Он же, кстати, покупал новую сковородку — и едва не подрался с Марком, когда тот громко возмущался ценникам на посуду и нагло обесценивал антипригарное покрытие.       Дома стало тепло. Дома часто играла музыка, собранная из их плейлистов в один общий, шли фоном случайные сериалы — Женя их толком не смотрел, хотел только, чтобы вокруг никогда не было тишины, — и периодически затягивались вечерние разговоры на кухне, когда вместо запланированных пятнадцати минут, лечь спать получалось только к пяти утра. Дома, как правило, оставались зашторенными окна, а ещё — кирпичные стены наконец-то лишили подробностей личной жизни соседей.       Домой возвращаться хотелось всегда. Женя перестал оставаться в университетской библиотеке, когда хотел поучиться, и Марк стал куда реже бесцельно слоняться по городу, стараясь уйти хоть куда-то, где не будет давящих стен. Встречались то к вечеру, то в обед, освобождаясь раньше, подолгу жаловались на погоду, преподавателей и дураков на дорогах, строили планы на следующий день, строили планы на вечер — расплывчатые, такие, что только через раз получалось реализовать. Всё равно в любой их вечер мог вмешаться сбежавший на соседней улице подросток.       Поиски, регулярные и выматывающие, никуда не делись. Только Марк, с волнением записавшись на курсы, понемногу начал тянуться к должности старшего поисковой группы. Всё идет своим чередом — и с балкона в новой квартире, кажется, видно даже больше звезд, чем из окна предыдущей.       Женя и вправду совсем не умеет отдыхать. Марк его видит чаще, чем свое отражение в зеркале, но большую часть времени ловит только сосредоточенность и серьёзность — тот или приезжает с учебы, или сидит за домашним заданием, или отписывается в чате, когда очередной координатор за уши тянет на поиск несчастной бабули. Разгон от рабочего состояния, того, что на поисках, того, что в университете, до обычного, домашнего — когда Женя часто смеется и подолгу валяется в кровати — занимает так много времени, что по расслабленности и мягкости, редкой, особенной, Марк часто скучает.       Зато однажды, совсем случайно, застает того за просмотром футбольного матча — и трескается в улыбке, застывая в проходе.       Понять в футболе, правда, ничего не смог ещё со школьных лет. Ну, так бывает, не проникся — хотя честно высидел в тот день два последних тайма, задумчиво подпирая кулаком подбородок и периодически задавая уточняющие вопросы о происходящем на поле. Разделить бурные эмоции от победы так и не смог, зато впервые увидел, как Женя вскакивает от радости, закусывает губу, волнуясь в какой-то непонятный, но явно напряженный момент — и в очередной раз понял, как много всего им друг о друге предстоит узнать.       Узнавать Женю — разного, полуживого и ленивого, гладящего халат в бессознательном состоянии, или бодрого в семь утра, гаркающего на новичков, прослушавших инструктаж — нравится до одури. Нравится видеть, как тот на глазах меняется в лице, стоит только выйти из штаба, нравится видеть, как каждый раз он улыбается, слыша в радиоэфире смену статуса. Нравится видеть, как подпевает, пока простаиваются километры в пробках на выезде из города, нравится видеть, как танцует на кухне, не оборачиваясь, по-прежнему не замечая свидетелей — и как пугается, обнаруживая Марка, беззвучно хохочущего за спиной.       Жене, привыкшему быть начеку, приятно давать расслабиться. Он сам не умел, даже не пытался научиться, и Марк сходу зацепился за идею брать это на себя. Закрывать глаза ладонями, цепляться и не отпускать, не позволяя вылезти из постели раньше восьми утра.       Выключать звук на телефонах, запирать входную дверь изнутри — уславливаясь, что никто из них не откроет, пока не закончится время на паузу. Паузу в пару часов, в полдня, в один, но очень приятный день. День — это максимум, дольше не позволят новые заявки, дольше не дают университеты и подработки, дольше и сам Женя не может сидеть на одном месте, потихоньку начиная закипать и сходить с ума.       Зато в эти пару часов, полдня, день, они не говорят ни о чем — ни о поисках, ни о долгах, ни о том, проверялась ли Женина семейная электронная почта. На неё он, правда, уведомления не выключает никогда, так же, как никогда не запрещает звонки с незнакомых номеров — Марк и с этим пытался бороться, но понял, что не сможет. И мог понять, в чем необходимость всегда быть готовым к попыткам связаться.       Первые недели, даже первые месяцы, каждый разговор, подходящий к откровенности, казался опасным. Казался риском, казался игрой в морской бой, где можно ударить не в тот квадрат, сказать не те слова, затронуть не ту тему — только потом, за одним из ужинов, когда Марк поперхнулся на упоминании сестры, тот одернул строго — и дал понять, что броней обрасти успел. Не ранит, не задевает так, чтобы избегать разговоров о том, что уже случилось — и случилось так давно, что говорить получается практически без боли.       Но Женя всё ещё вздрагивает, когда приходят детские заявки. Марк всё ещё ловит редкие, пугающие моменты, когда того утягивает в мысли о прошлом — когда каменеет, зависая с пустым взглядом, мрачнеет за считанные секунды. «С ним бывает», Петя заметил по справедливости, у него полжизни — по-прежнему не заживающая рана, с которой приходится мириться.       Марк сам до сих пор жмурится, представляя всю ту драму, развернувшуюся в его жизни, при том, что не знал всех тех подробностей, которыми Женя, даже пускаясь в воспоминания, не делился.       Хватало образа тринадцатилетнего мальчика, носящегося между домами и прохожими, ищущего маленькую девочку в каждом встреченном ребенке, окидывающего безумным взглядом ни о чем не подозревающих мамочек на детских площадках. Когда тот рассказывал про одну такую маму, напугавшуюся его напора и бешеных глаз, Марк сам стыдливо отворачивался к окну переднего пассажирского, надеялся, что Женя не заметит — у него ком к горлу сам собой подступал, стоило лишь представить.       Не нашлось за то время, что они провели вместе, никакого рецепта, как можно в такие моменты помочь. Марк пробует по-прежнему, выясняет короткими жестами — сжимает руку крепче обычного, часто кивает и внимательно слушает, когда тот выговаривается, или разделяет долгие, молчаливые паузы. Заметил только, что чаще всего Жене хватает простого присутствия.       То, что он продолжает искать, несмотря на давнюю идею забросить волонтерство, каждый раз вызывает тихое желание обладать хотя бы долей такой же силы — и желание быть рядом на тот случай, если понадобится привалиться плечом к плечу, переводя дух. Пока получается — Женя, долго ворочаясь в кровати одним утром, шутливо говорит, что стал лучше спать. И количество удачных поисков, по воли обстоятельств разделенное на двоих, у них уверенно идет в гору.       Марк по-прежнему не знает, как представлять себя в незнакомых компаниях — но от неловкой паузы перешел к тому, как твердо выговаривает собственное имя, зная, что за ним, в целом, стоит достаточно. И навыков, и опыта, и набитых шишек. Он, конечно, по-прежнему не художник, не поэт и не прозаик — но он Марк, учится на менеджменте, и в свободное время и вправду спасает пенсионерок.       Будущее, не ставшее яснее, как по взмаху волшебной палочки, хотя бы перестало так сильно пугать — накопилась, видимо, простая готовность ко всему, что может сложиться дальше. Справятся — и, как поисковики, обязательно найдут выход из любой ситуации.       Уже столько всего нашли. Столько людей — бабушек, дедушек, женщин, мужчин, девочек и мальчиков — Марк нашел друзей, Марк нашел отдушину, без которой уже не сможет.       Марк нашел Женю. Или Женя нашел Марка — и заодно нашел новые поводы продолжать вгрызаться в каждый новый день. Вдвоем колесить по Петербургу, рыская по переулкам в поисках старушек, бродить по лесам, стаптывая ноги, оказалось даже интереснее, чем в одиночку.       Когда на одном из поисков, вечернем, затянувшемся до ночи, Марк с Женей сцепляются яростно, Петя, к несчастью для себя угодивший в их Лису, за дискуссией наблюдает молча. Его в ожесточенный спор затягивают силой, требуя стать третьей стороной, и определить, кто всё-таки прав — Петя отмахивается, говоря, что не полезет в их семейные разборки.       И ссора утихает сама собой — оба замолкают, продолжая идти вперед с растерянными лицами, и задевшее слово обрабатывая на уме — по-странному теплое, греющее, совсем незнакомое. Его нравится обдумывать, разбирать по буквам, примерять на свою жизнь. До чего странно, что Петя так это назвал, и до чего странно, что звучит это так приятно.       К концу декабря, когда все вокруг — в частности, многочисленные новые знакомые из отряда, заполонившие все ленты во всех социальных сетях, — начинают подводить итоги года, Марк сам собой задумывается в один из вечеров, прокручивая карусельку историй.       У Ракеты всё понятно, много красивых, ярких фотографий со свадьбы, широких улыбок и тепла — смеется по-доброму, вспоминая, как мялся у джипа, и думает в очередной раз, что всё в эти месяцы сложилось правильно. Медо, кажется, вообще никогда не сидит на одном месте — если прямо сейчас та напишет в чате, что полетела на новогоднюю командировку в Усть-Каменогорск, не удивится ни на секунду. Да и у самого, когда в графике появились сборы и курсы повышения поисковой квалификации, дни перед глазами начали мелькать короткими кадрами, жизнь нагрелась до точки кипения — и именно этого, наверное, так сильно не хватало раньше. Что Алиев, что Дровосек с радаров к концу декабря пропали; помнил смутно, что те планировали съездить к морю на праздники, и почему-то был уверен — время они проводят отлично и без социальных сетей.       Матвей на последних выложенных фото сидит с гарнитурой на ухе и синяками под глазами; его, кажется, чуть не выгнали из театра за пропуск нескольких репетиций подряд, зато на обеде между зачетами, злобно стуча клавишами по ноутбуку, тот рассказывал, что за один вечер закрыл два инфопоиска, вернув домой деда с деменцией и маленькую девочку. Марк им гордился очень — и не мог сдержать улыбки от мысли, что в поисково-спасательном котле они всё-таки остались вариться вместе.       Петя и Дикий позвали в новогоднюю ночь к себе — и с ними, кажется, соберется добрая треть всего отряда. Марк, пока не решивший, чего хочет больше — шумную, многолюдную компанию или только Женю, тихо посапывающего под боком после курантов — на предложение ответил расплывчато, но догадывался, что они попробуют совместить. Уехать домой смогут всегда, и спокойные, размеренные ночи, что только для двоих, в новом году ещё выкроят; зато праздник, поделенный с людьми, окружившими так резко и так плотно, хочется испытать и запомнить — ещё раз убедиться в том, как правильно был выбран путь к концу уходящего.       Вопреки всем правилам баланса, резко и кардинально перестроив свою жизнь, в промежуточном итоге Марк обрел столько всего — и ничего не потерял. Только ребра, в которых, по-видимому, всё-таки была пресловутая трещина, теперь постоянно болят на погоду.       Но это не страшно. На другой чаше весов — друзья, коллеги, товарищи, поддержка — и, видимо, семья. Совсем-совсем родная. Женя берет за руку, пока они двигают к выходу из леса — и берет за руку, когда едут в сторону города, оставив позади очередной НЖ. Не на заднем сидении, конечно, но так, на переднем, нравится даже больше.       Даже с трещиной в ребрах и хроническим недосыпом — получился вполне себе выгодный обмен. За людей, за дом, за семью, готов был бы отдать и больше.       В шуме поздравлений и криков, слыша тяжелый отзвон до двенадцати и зажимая в пальцах искрящий бенгальский огонь, Марк забывает загадать желание — под столом, путаясь в скатерти, мизинцами держится с Женей, уже пьющим шампанское до дна.       Ему, кажется, больше ничего не нужно — если и попросил бы что-то, то только самое простое — чтобы всё было хорошо. У самого, начинающего новую главу с чистого листа, не наступающего на припорошенные снегом грабли, на уме нет лишних мыслей.       Там одни только Лисы, один лис, сидящий по правое плечо, смеющийся в фужер и поправляющий спавшую на глаза челку, и всякие лесные шорохи, которые вспоминают остальные, подытоживая выезды прошедшего года. Разные, страшные, интересные и сложные. Всякие.       Алиев, говоря о том, что дальше — проще, всё-таки привирал. Проще не оказалось совсем.       Но оно того, оглядываясь назад, точно стоило.