лисы и лесные шорохи

      Тихое попискивание будильника прорывается сквозь неразборчивые кадры сна, капает на мозг, силой вытягивает наружу — в холод багажника, утренний полумрак и почти выветрившийся запах табака. Спина ноет, рука, сунутая под голову, затекла, ноги замерзли — от тонкого пледа, сбившегося где-то на боку, нет никакого толка, от сквозняка в машине он не спасает совсем.       Глаза открываются с трудом, фокус не наводится. Марк пытается покрутиться, но не получается — замирает, понимая, что лежит, прижавшись вплотную к чему-то теплому. Уходят считанные секунды, чтобы осознать всю ситуацию — то, что они с Женей, и вправду ночевавшие вместе, успели за эти полтора часа притереться вполне буквально, скатившись, видимо, вдвоем к середине салона.       Сосед по кровати — багажнику, — просыпается тоже. Тяжело, неуклюже ворочается, но не отодвигается, бормочет что-то едва ли слышное, и выключает звенящий будильник, вымученно вздыхая.       — Спишь? — Женя спрашивает хрипло, и Марк его голос, раздавшийся совсем рядом, различает не сразу; значит, он уже проснулся — и тоже не захотел отодвигаться, хотя все существующие правила этикета, наверное, должны их к этому склонить. Интересно, предусмотрены ли правила этикета для сна в одной кровати между малознакомыми людьми? Марку, чувствующему, как подступает неловкость, они бы сейчас пригодились.       — Уже надо вставать? — вчера, конечно, первым был готов ныть, как неудобно спать на жёстких панелях багажника, от которых спину отделяет только тонкий спальный коврик — но теперь, когда в перспективе был промерзлый, сырой лес, а здесь пригревал чужой бок и потрепанный плед — готов был на всё, лишь бы хоть чуть-чуть оттянуть время до подъема. — Давай ещё хотя бы пять минут полежим. Пожалуйста.       — Только за твое «пожалуйста», — тот бубнит тихо, снова укладываясь удобнее, по-прежнему от Марка не отодвигаясь — тепло и близко, и спокойно так, как давно не было. Будто не на поиске они, не в тяжелой атмосфере монотонной работы, а где-то, где можно получать удовольствие от отдыха и чьей-то, пусть и вынужденной, компании. — Потом сразу встаем.       С улицы доносятся редкие голоса и крики птиц. Там, кажется, уже во всю кипит жизнь, но в неё до упора не хочется окунаться. Марк не спал ни с кем так давно, что успел отвыкнуть от ощущения чьего-то дыхания совсем рядом, и, борясь с желанием провалиться обратно в сон, изучает и запоминает присутствие — то, как едва заметно покачивает, когда вздымаются и опускаются чужие бока, и то, как слышатся редкие сопения, придыхания и покашливания — живые, настоящие, не записанные голоса из подкастов, которые включал на фоне каждую ночь, чтобы забить неинтересными разговорами навязчивые мысли.       Так долго жил в полной свободе, так давно не делил утро с кем-то, что чувствовал себя иноземцем, знакомящимся с чем-то обыденным для окружающих, незнакомым и абсолютно новым. Вот как, оказывается, просыпается большинство людей, любящих кого-то взаимно — и под ребрами от этой мысли начинает болезненно скрестись.       Он бы тоже так хотел. Ему нравится.       Вспоминает озеро. Вспоминает тот момент, когда резко, будто стрелой, пробило желанием чего-то неожиданного и непонятного — понимает, что не отпустило до сих пор. В череде перебежек и нервов, поисков и пробок, учебы и пустой квартиры, смог отвлечься, думать не успевал; сейчас успевает, прощупывает самого себя изнутри — не будь так волнительно и страшно, он очень хотел бы развернуться к Жене лицом, заговорить расслабленно и ни о чем — мог бы задать множество вопросов, обсудить столько всего, познакомиться с самого начала. Перед ним — целая вселенная, огромный мир человека, встреченного совсем недавно, в который хочется провалиться с головой, обойти вдоль и поперек, изучить и выучить.       Только сейчас не место — и он, по правде, совсем не уверен, что Жене это нужно. Но тот ведь сказал, что ему с Марком легко? И работать они, видимо, продолжат, ещё множество раз встретятся в штабах и на собраниях, на учениях и на сборах. Знать бы только, есть ли хоть малейший шанс, что он когда-нибудь его всё-таки поцелует?       — Пять минут прошло, — Женя говорит это тихо, недовольно. — Встаем на счёт «три».       — Раз, — Марк отзывается, намеренно не продолжая, улыбается сам себе — улыбается затертым панелям авто.       — Три, — тот, судя по интонации, улыбается тоже, и начинает подниматься. Марк встает следом, не затягивая — потому что его в этот момент перестало держать то, ради чего он не избегал подъёма.       Садятся как-то шатко, устало — Женя потирает лицо руками, коротко выглядывая в тонированные окна. Удивительно, что он после часа сна выглядит таким свежим — даже растрепавшиеся волосы кажутся идеально уложенными, и глаза у него — кристально чистые, внимательные, уже начинающие, кажется, делить окружающие леса на задачи.       — Умывальник около фургона, там можно воду питьевую взять. Предлагаю ехать до кафе, плотно поесть и выдвигаться сразу же.       — Так точно, — Марк криво улыбается, склоняя голову, пытаясь соскрести разбежавшиеся мысли в кучу — надо, наверное, настроиться и собраться, дать самому себе какое-то внутреннее наставление, оценить самочувствие, в конце концов. Он начинает вторые сутки в лесу, в компании людей, с которыми едва ли знаком, ему нужно думать о том, как организовывать быт, как держать под контролем собственную провизию, как пережить очередной поход. Но он об этом не думает.       Прикидывает только, что об этом обязательно нужно будет подумать потом, а сам, абсолютно забывая, что мир вокруг не встает на стоп-кадр, зависает на том, как Женя небрежно приглаживает челку и поправляет ворот футболки. Он расстегивает молнию на флиске почти до груди, на шее, кажется, видно следы лесной пыли, но на грязь они не похожи — наоборот, какая-то правильная, заводящая деталь, напоминание о том, что они здесь не просто так. Женя руки разминает, сжимает кулаки до хруста, крутит головой, потягивается — Марку тоже стоило бы, плечи ноют от сна на жестких панелях, но он оторвать взгляд не способен. Женя в ответ глядит то ли с насмешкой, то ли с вопросом, так смело и так прямо — не отвернуться.       — Почему ты так смотришь? — Женя, видимо, пристальное внимание замечает, и, если дело не в Марковом сумасшествии, сам от своего вопроса смущается — отводит взгляд на доли секунд, задавливая улыбку.       — Как? — Марк спрашивает раньше, чем успевает подумать, хотя сам стесняется этого вопроса не меньше; сжимает руки, которые резко оказалось некуда деть — нет, он догадывается, что пялился. Женя, видимо, тоже догадывается, что он пялился. Неудобно.       — Прямо, — тот отзывается, снова коротко ухмыляясь, и сразу возвращая спокойно-нейтральное выражение лица.       — Могу смотреть косо, — Марк, цепляясь за подвернувшуюся возможность, отшучивается, наклоняет голову, глядя исподлобья, нахмурившись, и первым срывается на смешок. — Не получается.       — Мы так бесконечно можем дурачиться, — Женя отрезает мягко, снисходительно, и первым, отвлекаясь от затянувшихся молчаливых переглядок, начинает ползти к выходу из машины. — Пойдем. Работать надо.       Марк порывается ответить, но останавливает себя — наверное, будет звучать совсем странно, если он скажет вслух, что дурачиться так бесконечно хочет сильнее всего.       Снаружи свежо и прохладно, трава вокруг блестит росой, вдалеке ещё стоит густой, низкий утренний туман. Голосов на поляне и вправду много — здесь работа кипит круглосуточно, негромко переговариваются едва вышедшие группы, что-то обсуждают подозрительно бодро выглядящие незнакомые волонтеры — видимо, уезжали в город, и спали ночь в человеческих условиях. В тот момент, когда Женя с Марком подходят к штабу, заспанные и потрепанные, Сокол сдает поиск Профессору — возрастному, но самому опытному координатору, закрывшему под сотню заявок на «НЖ». Марк уважительно кивает ему, здороваясь, и невольно напрягается — если в ход пошел Профессор, значит дела у них идут неважно.       — С такими коордами точно найдем, — Женя бросает, оборачиваясь, подбадривая — будто почувствовал, о чем Марк подумал, наблюдая за пересменкой. Возможно, его тоже посетили те же мысли. — И давай поживее, надо выдвигаться уже, а мы ещё не поели.       Вода в умывальнике ледяная, будит так, что тянет встряхнуться — и руки какое-то время трясутся от холода. Встречается Дикий, что тоже спал в штабе, он напрашивается на завтрак за компанию, и занимает тишину в пути ни к чему не обязывающими разговорами; его выносливости, той, что выражалась в отличном настроении в полшестого утра, можно было только позавидовать — Влад учился с сумасшедшей скоростью, и, несмотря на свои двадцать, впахивал не меньше тех, кто поисками занимался годами. Марку с Диким было весело, и компания его точно не мешала, даже нравилась — в первую очередь, нравилось его чувство юмора, умело сочетающееся с серьёзностью в нужный момент. Важное качество, спасающее в тех случаях, когда психологические ресурсы на исходе.       Забегаловка, в которую они ввалились втроем, пахла борщом и дальнобойщиками. Котлеты с трудом давились вилкой, картофельное пюре, приклеившееся к тарелке, напоминало консистенцией желе, зато горячий кофе здорово поднимал боевой дух — пусть и мало был похож на тот кофе, к которому приучили пафосные городские заведения. Все вопросы к местной кухне сглаживались женщиной на выдаче — та, поправляя засаленный фартук, попискивала про пропавшего ребенка, и, заметив шевроны поисковиков, не взяла с их компании никаких денег.       Женя, кажется, всё-таки оставил несколько купюр на прилавке, но жест женщины стал ещё одним кирпичиком настроя на предстоящий заход — выезжали к штабу они сытыми, но по-хорошему злыми, и без единой мысли о том, чтобы сняться до долгожданной смены статуса.       Выходить приходится Второй Лисой — одними из первых в новом световом дне. Профессор, поджимающий губы над потрепанной записной книжкой, делится подробностями — у девочки есть проблемы со зрением, может плохо слышать, зато способна проходить большие расстояния. Она пугливая, и, что самое дурное во всей этой ситуации — наверняка обессиленная на вторые сутки в лесу. К тому моменту, когда их тройка выдвигается к лесу, сзади начинается шум — Марк оборачивается, издалека уже слабо различая силуэты, но замечает паркующиеся на поляне машины служб.       Женя предсказал — МЧС и полиция появились в штабе к утру следующего дня. К обеду, значит, можно ждать журналистов.       Шаг равняется. Утром работать в поиске оказывается проще, чем днем — будто и сил остается больше, и видно, как ни крути, лучше. После того, как сошел туман, от видимости начало казаться, что всю бесконечную вереницу деревьев, уходящую вдаль перед ними, можно пересчитать, если как следует напрячься. Марк даже пробует — но бросает эту затею, сбиваясь на третьей сосне.       Путь идет ровно, спокойно, и, если сравнивать с предыдущими выходами, в чем-то и размеренно — Женя задает бодрый темп, подгоняет, изредка оборачиваясь, но в воздухе, пока они режут сотню метров за сотней, нет той душащей тревоги, что накрывает в ночном лесу. К тому же, как из ниоткуда появляется простая, звенящая уверенность — пока есть время, пока позволяет погода и силы, нужно делать всё, на что они способны.       Рация не замолкает — то и дело выходят новые группы, передаются свидетельства, меняются задачи. Над ухом пару раз задается короткое жужжание, и Марк не сразу понимает, что в ход пошли дроны — теперь периодически поглядывет наверх, пытаясь разглядеть сквозь крону изредка пролетающее черное пятно, и думает о том, попала ли их группа на снимки с воздуха. Женя предполагает в разговоре, что добровольцев, пришедших после ориентировок и постов в интернете, к вечеру наберется под сотню — Марк ему охотно верит, вспоминая, что ещё вчера в штабе побывало полдеревни. Если дело пойдет ко второй ночи, то люди начнут ехать массово.       В этом есть что-то воодушевляющее. Головной боли, конечно, координаторам добавляет, от многих решительно настроенных новичков оказывается мало пользы, и их группе тоже придется брать на себя кого-то, кто, как и Марк в свой первый день, попытается отбиться от группы, сломать ногу или уместить эти два развлечения в одно. Но всё это — второй вопрос, не так важно, и справятся они, как ни крути. Первым по-прежнему остается чье-то неравнодушие и готовность ринуться в леса, чтобы девочка, зачем-то ушедшая в чащу прошлым утром, смогла вернуться домой.       Первые два часа проходят незаметно. Они выходят на заваленную тропу, и Женя, видимо, взбодрившийся, останавливается у высокого пня. Перерывов не было давно — даже курить приходилось на ходу, экономя время, пользуясь тем, что ноги ещё не успели забиться. Здесь, на небольшой поляне, вполне можно было бы сделать привал — но старший по группе, отдавая Дикому рацию, подозрительно оценивающе глядит на обрубленный ствол.       — Сейчас заберусь, попробую глянуть по сторонам, — Женя бормочет под нос, хватаясь за верхушку, подтягивается, цепляя ногами торчащие прутья; он, оказывается, имеет недурную физическую подготовку — нет, это, конечно, видно со стороны, и на озере было особенно видно, но Марк всё равно засматривается, с опаской наблюдая за тем, как тот пытается встать на ноги на высоте пары метров.       Думает про себя, что Женя страдает ерундой — и толку-то от того, что залезет на дерево, что он оттуда увидит, кроме верхушек кустарников? Хочется сделать замечание, но догадки, объясняющие Женин приступ гиперактивности, всё же есть — тот так, видимо, борется со скукой, и отвлекается от безостановочной ходьбы. Тоже не железный.       — Только не свались, — Дикий высказывает те же опасения, с недоумением глядя на Женю, и Марк кивает, прикидывая, как, в случае чего, их отважного старшего ловить. Тут, в целом, падать мягко, на земле валежник, и можно подбежать, если…       Нога врезается во что-то, застревая, и Марк валится вперед, запоздало выставляя руки перед собой — те только проскальзывают по шершавой коре, и бок врезается в подло лежащее перед ним поваленное бревно, мгновенно отдавая тупой болью по ребрам. Сползает со ствола на землю, скручиваясь — дыхание на пару секунд спирает, к горлу подступает ком — как только отступает это подобие тошноты, поднимается на ноги, подхваченный под руку Диким, и ловит ртом воздух, отходя от удара под дых.       — Просьба не свалиться на всех вообще-то распространялась, — Влад, посмеиваясь, поднимает того на ноги, стряхивая листья со спецовки, оглядывает уже с беспокойством: — Ты нормально?       — Блядь, — Женя замечает шум, начиная спускаться, ловко спрыгивая на пружинящую от землю. — Марк, живой?       — Да, — выпрямляется с трудом, неосознанно накрывая ушибленный бок ладонью, жмурится — ничего серьёзного, кажется, встал ведь, но каждый вдох ощущается чуть острее, чем до этого — поворачивать корпус страшно даже пытаться. — Нормально, не сильно.       — Не сломал? — Женин вопрос отдает искренним волнением, тот пристально следит, видимо, прикидывая, что делать дальше — целость и сохранность участников группы остается его личной ответственностью. — Куда ты собрался, постой нормально, точно целый?       Марк только беспорядочно водит рукой по боку, пытаясь, видимо, нащупать, насколько всё плачевно. В миг прорезается неприятное, жгучее чувство стыда — они должны работать максимально быстро, и становиться преградой на пути группы хотелось меньше всего. Встряхивается ещё раз, осторожно пытается повернуться — тянет, но выносимо, — и отвечает, натягивая кривоватую улыбку, что всё в полном порядке.       Женя на это неубедительное успокоение только косо поглядывает, осуждающе покачивает головой, явно недовольный — но, к общему счастью, молчит, уточняя изредка, точно ли Марк готов идти дальше. От веселья с покорением ствола приходится отказаться, и в том же ритме продолжить идти дальше — только чуть тише и чуть мрачнее, чем до этого.       Один только Влад, не стесненный ни травмой, ни волнением за подопечного, беспорядочно поднимает тему за темой — отзываются, правда, ему нечасто. Марк говорить лишний раз боится, чувствуя, как с вдохом подкатывает тошнота, а Женя, снова посерьёзневший, мастерски делает вид, что не слышит раздающихся за спиной вопросов.       Поднывающий ушиб утихает, становится легче — страх, что боль не пройдет, отступает; на отклик, правда, Марк больше не работает — набирать полную грудь для крика позволить себе не может совсем. Зато работает Дикий, выкриками окатывая лес, едва ли не срывая голос — и, выжидая положенную паузу в тишине, продолжая идти.       Задача, следующая, новая — квадрат за квадратом, без долгих перерывов. Женя чешет голову, нервно наворачивает круги, сжимая в одной руке навигатор, в другой — рацию и сигарету. Они сниматься не планировали, сниматься не должны — но дело переваливает за обед, в лесу всё больше людей, сил всё меньше — результата по-прежнему нет.       Петли, нарезаемые одна за другой, даются труднее, когда за спиной не остается результата. В очередной раз Влад оказывается ценным напарником, хоть немного сбрасывающим вес напряжения — почти беспечно рассказывает что-то про танцы, заявляет уверенно, что им точно нужно заняться хореографией, показывает какие-то странноватые движения, пока они продолжают уходить вглубь леса. Марк, промолчавший добрую половину всего их маршрута, понемногу заряжается оптимизмом — даже посмеивается, забывая про стреляющую боль в груди, и сам удивляется тому, как выправилось безнадежно поганое настроение.       Такие разговоры, приземленные, даже забавные, не завязанные на чьей-то пропаже, какой-то ответственности и каких-то рисках, кажутся сущим абсурдом в канве происходящего — но здорово расслабляют кипящую от усталости голову.       — И у меня вообще проблема, — Дикий продолжает выбрасывать тему за темой, видимо, определив своей миссией именно общение внутри группы, пока они идут к штабу. Хотя сам тяжело вздыхает, и явно открывает душу: — Девушке не нравится, что я пропадаю на поисках, а идти со мной она не хочет. Вот и разорвись.       — Тяжелый случай, — Женя отзывается спокойно, впервые за долгое время подает голос, заглядывая между поваленными деревьями. — Куча семей по этой причине разваливались. Находили себе в итоге кого-то в отряде. Вон, Сокола помнишь? А Рукавицу? Яркий пример.       — Вы с Феей тоже по такому принципу сошлись? — Влад спрашивает неожиданно, и Марк чувствует, как сам вытягивается от любопытства — жмурясь, правда, от прострела в боку. Сам бы никогда не смог задать подобный вопрос, зато как никогда остро ощущал необходимость знать ответ — и что всё-таки между ними.       — Что? — тот оборачивается, хмурясь, и, поняв, о чем речь, хитро улыбается. — Нет, мы с Аней никогда не встречались. Мы очень сдружились, когда пришли в отряд, но не более того.       — Серьёзно? А чего так? — Дикий аж замедляет шаг, спроваживая Женю удивленным взглядом, и, поздно спохватываясь, осматривается по сторонам. — Да гонишь, по вам видно.       — Ну, как есть. С Аней мы друзья. И я придерживаюсь мнения, что отношения в отряде это плохая идея. И всегда был резким противником, — тот пожимает плечами, отворачиваясь, продолжая шагать вперед. — Мы, кстати, почти дошли, сейчас тормознуть можно будет.       — Прям совсем противник? — Влад, игнорируя попытку вывернуться из разговора, нагоняет выходящего вперед Женю — Марк от них отстает безнадежно, ковыляет из последних сил, и только бестолково смотрит в спины, вслушиваясь в разговор. — И ни разу никто не нравился?       — Я здесь не для этого, — Женя отзывается чересчур пафосно, снова резко переводя тему: — Тут поворачиваем. Влад, по сторонам чаще смотри, а не болтай.       Те сколько-то часов, что они провели в лесу, проходят так быстро, что контроль над временем окончательно теряется. То ли темно, то ли светло — то ли раннее утро, то ли обед, то ли дело к вечеру. Вот, казалось бы, едва вышли, а задача закончена — убеждает в этом только ноющая боль в ногах, сбитых постоянной ходьбой, и напоминание о бревне, оказавшемся на пути в неподходящий момент — каждый наклон отдает в ребра, и добивается тяжелым рюкзаком, тянущим спину.       Их маршрут, сохраненный на карте в навигаторе, выглядит монструозно, представлять, что показал бы шагомер, попросту страшно — достаточно непрекращающегося гудения в икрах, достаточно того, что на пальцах ног отчетливо чувствовались назревающие мозоли, хватало того, как каждые две минуты приходилось сгибать и разгибать разболевшуюся спину. Квадрат закрыт — они ещё несколько раз прочесали полкилометра на полкилометра, и это не первые, не вторые, даже не десятые прочёсанные квадраты — ребенок по-прежнему не найден.       И всё пройденное казалось бессмысленным без осязаемого результата.       — Надо сниматься, — Влад первым начинает этот разговор, когда за плечами остается ещё полкилометра на полкилометра. Ни Женя, ни Марк на это не смогли найти смелости. — Какой толк сейчас? Только от голода и усталости помрем, а концентрации уже никакой.       — Ты прав. Хотя бы на пару часов нужно вернуться, — Женя неожиданно просто соглашается, потирая лоб почти болезненно, вздыхая шумно — у самого лицо посерело, то ли от усталости, то ли от пыли, и кристальной чистоты во взгляде, что была с утра, уже не осталось. Только мутная, видимая усталость, и полопавшиеся в уголках глаз капилляры. — Вы в город?       — Нет, — Влад бросает тихо, отворачиваясь, без команды начиная шагать в обратном направлении. — Пойду драться за фургончик.       Женя на его самовольный разворот не реагирует — только кивает, подносит рацию к лицу, обращаясь к Заре — с явной тяжестью, нехотя озвучивает, что их группа работать закончила. Возвращаются.       До штаба отсюда какой-то километр — мелочь в сравнении с тем, какое расстояние уже было без толку пройдено по лесу. Женя какое-то время идет рядом, пока они плетутся обратно, ещё несколько раз спрашивает про ребра — в какой-то момент начинает казаться, что того и вправду волнует самочувствие, а не работоспособность Марка, едва не подставившего группу нелепым падением.       Даже приходится убеждать, что обошлось без последствий — широко, почти искренне улыбаться, и через дискомфорт наклоняться из стороны в сторону, приговаривая, что никаких проблем несчастное бревно Марку не доставило. Не сказать, правда, что Женя выглядел убежденным, но и спорить не стал — покачал головой с сомнением, и вышел вперед, обгоняя ускорившегося Дикого.       Ещё каких-то полкилометра — кажется, что в этом участке леса они были уже тысячу раз, или не были ни разу — места здесь знакомые и незнакомые одновременно, не отделаться от ощущения, что одно и то же поваленное дерево, развалившееся пополам, лежащее посреди тропы, Марк видел трижды, в разных частях их маршрута. Даже мох на одинаковых-разных бревнах рос одинаково.       И только чудом, из-за бессильно опущенной головы — смысла оглядываться уже не было, они зачищали этот участок столько раз, что не сосчитать — удается поймать краем глаза что-то в густой, желтеющей зелени. Что-то яркое.       — Стоп, — Марк, сам растерявшийся от находки, останавливается, окликая группу — это что-то лежало в траве, небольшое, но тревожно привлекающее внимание розовым цветом. — Что это?       И Женя, и Влад, успевшие выйти вперед, тормозят сразу, срываются к Марку — и заглядывают снизу-вверх туда, куда он пристально смотрел.       На земле валялась розовая детская кепка.       — Лиса Два, Заря на связь. Нашли детскую розовую кепку, у неё такая была? — Женя, ставящий точку и на всякий случай надиктовывающий координаты, звучит напряженным и сконцентрированным; находка не давала поводов беспокоиться, но резко и отрезвляюще напомнила, как и почему они тут оказались.       Маленькая, яркая, с какой-то умилительной нашивкой — уже измазанная землей и влажная от росы.       Если сейчас, когда Заря отчитается, всё подтвердится — это будет указателем, что выбранный путь так или иначе является верным. Незначительный, но сдвиг. Незначительная, но первая находка.       На какое-то время вопрос остается открытым, до уточнения от родителей они продолжают идти. Заря отчитывается — кепка у ребенка была. Женя ещё раз проверяет, стоит ли точка, хлопает Марка по плечу ободрительно — за ними первый прорыв. Они уже вышли не с пустыми руками.       В штабе людно и шумно. Прогнозы вновь оправдались — журналисты, подпирающие подбородки, сидят на своих машинах, словно ожидая сенсационных новостей — или момента, когда координаторы согласятся дать комментарий. Профессор, со всей серьёзностью растолковывающий задачу новичкам в городских ветровках и капюшонах, пересекается с Айдолом взглядами — кивает, давая понять, что их группа встает на ожидание.       Туман над полем, впечатливший ранним утром, рассеявшийся к обеду, снова начал собираться в низине поля — тянуло влагой и холодом, сырыми листьями и надвигающимся вечером. С деревень, рассыпанных вокруг пятака, где пропал ребенок, опять доносился запах дыма. Марк, отбившись от гущи событий посреди штаба, отходит в сторону, зависает на виде, переводя дух; спина от отсутствия рюкзака наконец расслабилась, тянуло лечь прямо здесь, на траве, лишь бы дать себе немного отдыха, но мешала роса — даже устойчивая к влаге спецовка таких ошибок не простит.       — Марк, — Женя, подошедший со спины неожиданно, уже обыденно укладывает ладонь на плечо — заглядывая в глаза прямо и серьёзно. — Держишься? Там два экипажа до города, есть места.       — Всё в порядке. После кепки убедился, что нельзя останавливаться, — только потирает лицо руками, пытаясь стряхнуть усталость и налипшую за день паутину, чувствует, что на коже слоем осела грязь. — Ты ведь останешься?       — Спрашиваешь? — Женя улыбается вдруг, крепче сжимая руку на плече, оборачиваясь на штаб коротко. — Раз уж мы сбились двойкой, предлагаю поспать часа полтора, потом махнуть на ужин и уйти в ночной до утра.       — Охренеть, — Марк выговаривает искренне шокированно, почти по слогам. Нет ни малейших представлений о том, как это будет ощущаться — не свалиться бы замертво где-то на ходу, пытаясь выжать из себя все резервы. Сам коротко на Женю поглядывает, пытаясь оценить его состояние по виду — тот кажется помотанным, но явно бодрится, коротко встряхивая головой. — А если выйти сейчас?       — Там одиннадцать Лис в лесу. К ночи разойдутся работающие, — Женя отвечает ровно, устало потягиваясь, ещё раз оборачивается на оживленный штаб. — Будет сильно меньше людей. Если не найдут за вечер, конечно.       — Тебе тоже кажется, что… — Марк обрывается на полуслове, глотая конец предложения — понимая, что не хочет произносить предположение вслух, и слышать Женя, судя по нахмуренному лицу с одного только начала фразы, тоже не хочет. — Если одиннадцать Лис, то ты прав. Я, правда, не знаю, вывезу ли вторую ночь.       — Решай, — тот ведет плечами, вглядываясь в лес, переминаясь с ноги на ногу — и сжимает ладонь на плече крепче. — Если что-то пойдет не так — снимешься. Тут выезжают каждые полчаса, сможешь вернуться в любой момент. Или пересидишь, если почувствуешь, что нужно.       — Сейчас — поспать, да? — вздыхает, переключаясь, стараясь хоть как-то настроиться на предстоящую ночь. Ловит на себе короткую, мягкую улыбку — сил становится на сотую долю больше.       — Ага. Там пока свободен второй фургон, если что, можешь поспать там. Маленький, но мягкий диван.       Марк, слыша это, теряется откровенно — он, если честно, уходить в фургон совсем не хочет, но и сказать об этом не может — получилось бы оправдать всё, но попытки залезть к кому-то в кровать, кажется, с любого ракурса будут выглядеть странно.       Женя, видимо, подмечает, как у того меняется выражение лица, и беспечно добавляет:       — Ну, и у меня можно. Просто подумал, может, тебе было неудобно. В машине тесно ведь.       — Нет. Мне было отлично, — говорит честно, не скрывая облегчения — благо, сил на эмоции и так не оставалось. — Я бы лучше у тебя, чем в фургоне в центре штаба.       — Понимаю. Тоже не люблю там спать, — Женя вздыхает, убирая руку с плеча только сейчас — на месте ладони, ушедшей неожиданно, разом становится холодно. — Тогда пошли. Раньше ляжем, раньше выйдем, раньше найдем.       Влажные салфетки от ощущения грязи на коже не спасают. Медо, только вернувшаяся из города, делится пирогом, и после лапши, протеиновых батончиков и клейких котлет, составляющих весь рацион последних дней, это кажется маленьким праздником. От горячего чая начинает морить, холод, засевший в костях, почти получается вытравить.       Только думать о предстоящей ночи совсем не хочется. Трудно пережить и то, что происходит сейчас.       Спина болит сильнее, стоит только забраться в знакомый тесный салон. Виной тому и сон в машине, и постоянная ходьба с перевешивающим рюкзаком, и то неудачное падение, всё-таки выбившее из колеи. Приходится, спасаясь от того, как ноет в боку, укладываться к Жениной стороне багажника лицом — и пялиться в его затылок, пытаясь нагнать сонливость обратно.       Тот копошится, подтягивая на себя одеяло, крутится — и переворачивается на другой бок тоже, сталкиваясь с Марком взглядами. Как специально.       — Тебе правда удобно? — Женя спрашивает неожиданно, пользуясь, видимо, тем, как хорошо сейчас видны Марковы эмоции — всё как на ладони, не отвернешься и не утаишь.       — Более чем. Спина болит, но это из-за бревна.       — Будь осторожнее и почаще смотри под ноги, — бубнит в ответ недовольно, подкладывая руку под голову, пытаясь, видимо, лечь удобнее. — Ещё в первый день же говорили, чтоб вы не переломались по пути.       — Это твоя вина, что я под ноги не смотрел, — Марк отзывается, закатывая глаза, Жене отвечая в тон — с наигранным недовольством.       — Чего? — тот аж вытягивается от возмущения и удивления, комично вздергивая брови. — А я тут причем?       — Я смотрел, как ты лезешь на пень, вот и просмотрел бревно.       — А зачем тебе надо было на меня смотреть?       — А думал, как тебя ловить, если свалишься.       — И свалился сам?       — И свалился сам.       — Какие итоги? — Женя не сдерживает улыбки, поглядывая из-под ресниц насмешливо — с уже знакомым снисхождением.       — Мы не на задаче, чтобы проводить разбор полетов, — Марк обреченно вздыхает, заточенный в завязавшийся разговор — отвернуться по-прежнему не позволял бок. Напарник, видимо, этим варварски пользуется — и приходится поддаваться, борясь с желанием выкинуть что-нибудь эдакое.       Он, например, сейчас с радостью ткнул бы Женю в нос, покрасневший от ветра и холода, или схватил бы за палец шутливо, или прервал его речь тем самым поцелуем, что так давно не выходит из головы — наглым и неожиданным, чтобы у того надолго пропал дар речи, и можно было выспаться спокойно, не отвлекаясь на тихий Женин голос. Спать после такого, правда, пришлось бы на улице — или двигать спящего в фургоне Дикого, или какого-нибудь незнакомого поисковика, и делить с ним небольшой диванчик. Того не стоит, в общем — лучше уж остаться здесь.       Хотя хочется ужасно.       — Твоих полётов, прошу заметить. Я не упал, — Женя договаривает, снова улыбаясь — даже близко не делая этой улыбкой Марку лучше. Близко, открыто, так, будто догадывается, что эти расслабленные взгляды — персональная пытка, и издевается намеренно.       — И слава богу, — Марк бормочет, снова вздыхая, стараясь не выдать всего того, что роится на уме. Остается надеяться, что телепатия — чистой воды выдумки, и тот не подозревает, насколько далеко Женин подопечный заходит в размышлениях, деля салон одной машины на двоих.       Женя замолкает, всматриваясь опять — с этой своей внимательностью и чем-то ещё, на чём Марк не хочет концентрироваться. Вернее, хочет, даже очень — но не находит в себе сил, он заканчивается уже сейчас, в том моменте, где они лежат лицом к лицу. Женя так и не отворачивается, как специально, словно проверяя, насколько у Марка хватит терпения.       — Сильно болит? — спрашивает вдруг, замечая, видимо, как тот жмурится, пытаясь минимально поменять положение. Они должны засыпать, должны отвернуться и дать себе отдых — Женя сам действует не по плану, сам создает им трудности — Марку, по крайней мере, точно создает, потому что с каждой минутой, проведенной в том положении, в котором они находятся, становится всё сложнее отвлекаться от мыслей, которым определенно нет места в тесном салоне.       — Да нормально. В плане, нет, не сильно. Всё в порядке.       — У меня мазь есть. Просто к сведению.       — Да нет, обойдусь, — Марк слабо улыбается, коротко кивая, прикрывает глаза — стараясь от Жениного лица избавиться, как от наваждения. Получается плохо — он не смотреть на него не может физически. — Спасибо за предложение.       — Не благодари, — тот улыбается хитро, и, выдержав паузу, всё-таки отворачивается, кряхтя и путаясь в одеяле. От такой перемены мест слагаемых становится и радостно, и грустно. Но, по крайней мере, Марк теперь сможет уснуть.       Вопреки всем подлым закономерностям, от усталости вырубает практически мгновенно. В этот раз не случается ни снов, ни преждевременных пробуждений — только короткое выключение картинки и звуков вокруг, после которого всё начинается заново — в том же промерзшем, пахнущем пылью салоне авто.       К тому моменту, когда где-то рядом появляется копошение, глаза открываются легко и без проблем. Женя по-прежнему здесь, уже полусидящий-полулежащий, упирающийся спиной в переднее кресло с телефоном в руках.       — Нашли? — первый вопрос, пришедший в голову, срывается с языка раньше, чем Марк окончательно просыпается. Видимо, сознание простраивает цепочки между расслабленным Женей и телефоном в его руках — но тот отрицательно качает головой, ничего не отвечая.       Приходится, тяжело вздыхая, подниматься на локтях, поправлять перекрутившийся ворот спецовки. В голове вдруг появляется одно-единственное желание — помыться и переодеться, всю лесную пыль оставив в прошлом. Но не светит, видимо — в штабе только охлаждающий умывальник и большие пачки салфеток, от которых нет никакого толка.       За тонированными окнами — кромешная темень и яркий огонек штабного прожектора. Стоит только попытаться развернуться к Жене, сидящему сзади, как подбитый бок дает о себе знать — простреливает, и Марк жмурится сам собой, втягивая воздух сквозь зубы.       — Сломал всё-таки? — от Жени долетает спокойный вопрос, и Марк только машет головой, хотя сам уже ни в чем не уверен. — Может всё-таки снимешься? А если перелом?       — Ты про мазь что-то говорил, — бормочет вместо ответа, разворачиваясь, на Женю глядя выжидающе. — Пригодилась бы.       — Я серьёзно. Лучше снимись, — Женя телефон откладывает, смотрит в ответ серьёзно и строго — так, что от взгляда становится не по себе. Командный, приказной — Женя всё ещё старший поисковой группы, всё ещё знает, как правильнее, всё ещё несет за членов своих групп отвественность — но от того, как он настаивает на Марковой неспособности работать, само собой прорезается нешуточное раздражение.       Марк не отвечает. Выдерживает зрительный контакт, как в игре в гляделки — кто первый сдастся и пойдет на уступки. Выигрывает — Женя в очередной раз осуждающе качает головой, протягиваясь на переднее сидение к рюкзаку.       Мазь прилетает почти в лицо — он кидает её, ничего не говоря, и снова берется за телефон.       — Почему ты тут сидишь? — вопрос, заданный Марком между делом, сам по себе приобретает ноты претензии, которые он вкладывать не планировал; избегая того, каким колючим может быть Женин ответный взгляд, отворачивается заранее, и слышит за спиной тяжелый, такой же раздраженный вздох.       Заношенная футболка, кажется, уже начала липнуть к телу, задирать её тяжело — ребра тянет, когда Марк поднимает руки, и очередное болезненное шипение приходится проглотить, лишь бы не давать Жене поводов заговаривать о снятии.       — Тебя жду, зачем мне ещё тут сидеть? — тот цедит грубо, с искренним и почти задевающим недовольством. — Если так уверен в своих силах, то давай поживее. Мы из-за тебя кучу времени впустую потратим.       — Ты спал плохо? — не выдерживая, огрызается в ответ, вскидывая на Женю почти озлобленный взгляд — от банальной усталости, надоевшей боли, проснувшегося голода, одной и той же грязной спецовки, пыли, что собирается комками в волосах, терпеть язвительный тон становится невыносимо. — Вчера нормально всё было, сейчас ты что взъелся?       — А ты хорошо спал? Оставь свои разборки себе на уме, мы здесь не для этого, — Айдол проговаривает сквозь зубы, поднимаясь, двигаясь к выходу из машины. — Через пять минут должен быть в боевой готовности. Едем поесть и выходим без пауз.       Марк не отвечает — провожает того взглядом, втирая мазь в ребра с силой, надавливая на синяк, всю злобу, взявшуюся из ниоткуда, вскипевшую резко и неожиданно, в этом вымещая. За окнами темно, с двери, которой Женя хлопает, выходя, тянет холодом, и по спине, влажной от мази, бегут мурашки. Все часы поисков налипают, как снежный ком.       Глубокий вдох — простреливает бок, — короткий выдох. Сил нет.       Ребенок всё ещё в лесу.