лисы и лесные шорохи

      Миновало уже несколько поисков. Два городских — сбежавший подросток и бабушка с деменцией, ещё один лесной — ничего серьёзного, грибники, которые вышли сами, ещё до того, как в глубину леса зашли первые группы.       Редкие, но регулярные выезды быстро встроились в рутину, и чем больше за плечами оказывалось опыта, тем спокойнее становилось — не сказать, конечно, что во всех этих «Найден. Жив», что случились за последние дни, есть существенная заслуга Марка, но он, по крайней мере, своим присутствием ничего не сломал, и какой-никакой положительный вклад внес. Волноваться перед тем, как в очередной раз отозваться на форуме, теперь приходилось гораздо меньше.       Сейчас, правда, дела обстояли иначе. Когда Марк в названии темы поиска увидел возраст потерявшегося — четыре года — сорвался, не задумываясь, и Матвей, верный спутник, его в этом поддержал. Пришлось пожертвовать последней парой, чтобы успеть приехать в штаб до позднего вечера, и собираться с бешеной скоростью, забегая домой только за снаряжением.       Всё для того, чтобы попасть в Лису к знакомым старшим — заранее договорились с Алиевым, любезно давшим свой номер телефона, чтобы тот взял их под своё крыло, и подождал их в штабе, если по пути придется задержаться.       Но они успели, приехали даже раньше — и наблюдали теперь за тем, как кипела жизнь между множеством внедорожников и фургонов; раздавался громкий голос координаторши, шумели новые подъезжающие легковушки, в штабе ненадолго задерживались водолазы, готовые к выходу, ожидалось прибытие кинологов — во всём этом гомоне они терлись, как неприкаянные, ожидая Алиева и выдачу задачи.       Тот сильно не опоздал, но всем видом давал понять, что тоже не планировал выезд; по штабу практически бегал, вылавливая из толпы своих новичков на ходу, здоровался коротко, закидывал рюкзак на плечо, вслух перечислял, ничего ли не забыл — и, подхватив второго старшего, звал за собой, зажимая в руке навигатор и твердо шагая в сторону леса.       Сейчас, когда солнце едва ли скрылось за горизонтом, с земли ещё тянуло чем-то, издалека напоминающим тепло — даже пахло по-летнему, прогретой, сухой травой и влажностью. Но Марк, пока они выдвигались из штаба, уже почувствовал, как потянуло холодом по ветру — и догадывался, что к ночи станет только хуже. Времени, несмотря на обманчиво-теплый вечер, у них было мало.       Зайти в этот раз получилось рано, не было и семи часов вечера, как их Лиса отчиталась о начале работы. Чесать в этот раз приходилось небольшой, достаточно безобидный лес, расположенный неподалеку от дачного поселка — там, с одного из участков и пропал ребенок, имя которого висело в заявке.       Здесь, на первый взгляд, не было бурелома и серьёзных болот, только мелкая речушка и озера, которые приходилось огибать, тратя время. О вводных координаторы говорили мало — на таких поисках, детских и с подозрением на криминал, все наводки и подробности выдавали дозированно, до простых Лис они доходили едва ли; Алиев, долго общавшийся с координатором поиска, тоже был немногословен — пробросил только, что всё должно быть нормально, и дал наставление — работать быстро и внимательно.        Состав группы обновился — с ними за старшего, помимо Димы Алиева, был Дровосек — Саша в народе, высоченный парень со светлыми рыжими волосами, который, в отличие от того же Айдола, и вправду был похож на опытного поисковика. Они уже виделись мельком на прошлом лесном поиске, но были в разных группах, и Марк был рад познакомиться с ним ближе — тот беззаботно травил байки, пока они уходили вглубь леса, рассказывал, как сам начинал искать, и даже делился подробностями из неформальной жизни отряда, в которой сам явно принимал активное участие.       Жизнь эта, как выяснилось, кипела — регулярные встречи в барах и излюбленных забегаловках, совместные праздники и выезды, множество событий и переплетений — все знали друг друга так или иначе, половина находилась в отношениях или когда-то из них вышла, а ещё — существовали филиалы из других городов, в частности — московский, с которым частенько приходилось пересекаться и срабатываться на сборах.       Избавляясь от лукавства — Марка в поисках привлекала и возможность познакомиться с такими же слегка безумными людьми, для которых окажется нормой сорваться в бега за старушками посреди ночи. Внимательно слушал о том, какое множество разнообразных поводов завести знакомства ещё предоставится, и понял сам для себя, что цель так или иначе выполнит — через пару месяцев, а то и раньше, если притрется к старшим, даже будет торжественно приглашен в бар вечером пятницы.       Сам по себе Дровосек, широко шагающий по густой траве, кажется бриллиантом — таких людей видно издалека, такие люди, как правило, западают в душу с первой встречи; кажущийся простым, как пять копеек, но надежный и рассудительный, вдумчиво, но по-свойски рассказывающий о вещах, которые мог и не рассказывать. Они с Алиевым, равняясь шагом, отрываются от новичков, обсуждают что-то вполголоса — Марк не вслушивается, ловит только что-то про азимуты и незнакомые аббревиатуры, но видит со стороны, как сработана их двойка; спросит потом, когда придется к слову, как давно те знакомы — кажется, что счёт идет на долгие годы.       Легкая, лишенная напряжения беседа, шедшая в группе, со временем начала сходить на нет. С тем, как стремительно темнело, столбик термометра ожидаемо полз вниз, это чувствовалось через три слоя одежды, предусмотрительно нацепленных под ветровкой — мелькнула мысль, что в следующий раз нужно взять с собой перчатки, а это при том, что в обычной, городской жизни он брезговал даже шапкой; тут, в лесу, вопрос подготовленности к холодам всё-таки стоял острее, и Матвею, до глаз натягивающему снуд, Марк капельку завидовал.       В радиоканале звучали разрешения на отклики, какие-то невнятные доклады, шипения и треск — но никаких радостных или по крайней мере содержательных новостей. Расстояние, которое они прошли, перестало ощущаться, Алиев, качающий головой после очередной безрезультатной работы на отклик, заметно напрягается — бросает между делом, что отсутствие свидетельств к четвертому часу поисков — дурной знак. Четырехлетний мальчик, на фотографию которого Марк долго смотрел перед выездом, чтобы запомнить черты, так и остается в лесу.       В штабе, когда они готовились к выходу, успел увидеть маму потерявшегося — совсем молодая и очень взволнованная, она бегала от машины к машине, от человека к человеку, всё пыталась выпросить хоть какую-то задачу у координатора. В лес её, по понятным причинам, не пускали, посадили то ли на прозвоны, то ли на подобную «автономную» работу, но та, видимо, совсем не могла сидеть на месте, и подскакивала на каждую реплику, звучащую с раций.       Эту женщину, запомнившуюся перепуганным взглядом и покрасневшими от холода руками, очень хотелось обрадовать — хотелось вживую увидеть, как та отреагирует на объявление «НЖ» в канале, встретит ребенка, вынесенного в руках поисковиков, выдохнет, наконец — облегчение, что накрывало весь штаб под конец, хотелось почувствовать сильнее всего. Учитывая, как мало сил осталось к концу рабочего дня, как мало Марк спал накануне, и каким тяжелым казался рюкзак, гремящий за спиной, только на желании хороших новостей и приходилось вытаптывать трещащие ветви, глядя то под ноги, то по сторонам.       Чтобы хоть как-то отвлечься от тяжелых, мрачных мыслей, переключался на что-то попроще, пока Матвей и Дровосек замолкали — думал, например, о том, как было досадно, когда на распределении Айдол набирал группу, посмотрел на Марка с Матвеем задумчиво, долго — но покачал головой и взял других малоопытных новичков.       Нет, конечно, ничего удивительного, и Марк успел облажаться, сам виноват, и они, к тому же, заранее договаривались с Алиевым, знали, что один старший уже определен. Но почему-то по-детски не получалось выкинуть из головы то, как их отказались выбирать — как на физкультуре в школе, когда командиры по очереди разбирают всех в команду на пионербол, и тебя, растерянного и сконфуженного, забирают к себе последним, за неимением других вариантов. В их конкретном случае другие варианты как раз нашлись.       Женя, впрочем, Марка и напрягал, и интересовал по-своему. Чересчур серьёзный, загруженный, не располагающий к общению, он улыбался-то всего пару раз — когда поступила команда разворачиваться, «НЖ», и когда ворковал с Аней, Феей, отдающей группе задание. В отряде его явно уважали — всё, что Марк слышал об Айдоле, было сугубо положительным, матерые поисковики с проседью в бороде жали ему руку, хлопали по плечу одобрительно, когда тот выводил группу. Даже к Алиеву такого отношения не было, хотя он создавал куда более приятное впечатление, и казался значительно более опытным — возможно, конечно, в силу возраста, и в силу бороды, придающей солидности.       Непонятно, правда, почему именно Айдол так плотно засел в голове. Наверное, всё дело в его молчаливости и серьёзности, которую принципиально хотелось расколоть — всё-таки первый старший на лесном поиске, и его одобрение, лично его — почему-то хотелось заслужить. Не факт, правда, что получится, и дело даже не в том, что Марк совсем бестолковый. Просто вряд ли они в ближайшее время ещё раз пересекутся, и вряд ли Женя заберет его на распределении.       Даже те поиски, что Марк посещал за последнее время, так сильно не запоминались, как первый. Старших по группе, что водили его в предыдущий лесной, он толком не запомнил — помнил, что у одного из них был необычный позывной — то ли Варежка, то ли Рукавица, — и оказалось, что образован он от фамилии. Рукавица — да, всё-таки Рукавица, — лысый, невысокого роста, не рассказывал ничего интересного и вел себя вполне обычно. Марка, когда их группа вернулась в штаб, горячо похвалил — мол, и не жаловался, и не выдохся к концу задачи. Так и остался в памяти добрым и обычным старшим — ни горячо, ни холодно.       Зато от одного имени Айдола Марк дергается, прислушиваясь к завязавшемуся в их группе разговору.       — А чем он так озадачил-то? — Дровосек, пока они продолжают идти, отвечает на вопрос, который, видимо, задал Матвей; начало Марк благополучно прослушал, но, надо же, судя по всему, их обоих не отпускает заносчивый старший по группе с первого поиска. — Не знаю, я с ним никогда не конфликтовал, нормальный пацан.       — Нет-нет, никакого конфликта, ни в коем случае, — Матвей выставляет вперед руки, быстро оправдываясь, — Просто он по поведению порядком отличается от того, как, скажем, представляются другие волонтеры. Чуть менее дружелюбный, допустим, и более… строгий, знаешь. Вот ты, например, конкретный добряк, а там... Такой, знаешь, серьёзный подход.       — Да чепуха, — Дровосек отмахивается, отвлекаясь коротко, сверяясь с навигатором на ходу. — Хороший пацан. Со своими тараканами, но вы мне покажите, у кого их тут нет.       — Нет, ну, если честно говорить, то у большинства из нас тараканы обычные, домашние, а у Женьки… ну, как минимум мадагаскарские, — Алиев встревает в заговор, не стесняясь, и бросает на Дровосека короткий взгляд. — Или американские. Жирные вот эти, огромные.       — Да поимел бы совесть, — Саша посмеивается всё-таки, включает ручной фонарь, шутливо высвечивая лучом в щурящегося Алиева — вокруг незаметно темнеет. — Но в этом есть доля правды, признаю.       Разговор стихает сам собой, когда меняется местность. Если во всех прошлых лесах бурелом казался выматывающим, но проходимым, то здесь всё оказалось куда серьёзнее. Марк такого не видел ни разу, откровенно говоря, не был готов, и чувствовал себя оседланным конём, перепрыгивающим через барьеры — непонятно, как долго они пробирались по этой части леса, но от безостановочного ползания по поваленным стволам каждый пройденный метр ощущался за километр, впервые за долгое время пришлось вспомнить, каково это, когда колит в боку, и, что самое разочаровывающее — у них совсем не было времени на передышку дольше, чем пара минут.       — Четыре года пацану, на улице тринадцать градусов, — Саша заговаривает, тяжело потирая лоб, поднимаясь — впереди ещё один чёс. — У меня за четыре года в отряде самым младшим был трёхлетний. И то, его нашли-то в сарае около дома, часа через два после заявки. Заигрался там в углу, да так, что его родители не заметили.       — Вот бы все поиски с детьми так заканчивались, — Матвей отзывается тоскливо, качая головой, поправляя на плечах тяжелый рюкзак. Вокруг них темнота становится плотнее, лучи фонарей, прорезающих ночь, становятся всё четче из-за густеющего вечернего тумана, и от дыхания, глубокого и частого, горло начинает неприятно саднить.       — Это точно. Вот бы поисков с детьми вообще не было, — у Дровосека, когда он это говорит, на лице отражается какая-то совсем тяжелая эмоция. От неё волнение накатывает с новой силой, и с новой силой накатывает нежелание останавливаться — подпирает уверенность, что они прямо сейчас должны идти вперед, чтобы найти. Хотя бы попытаться найти. — Сидели бы все дома, пили б чай, не знаю, в комп играли. Нет, несет же в леса, к рекам. Сами такими были, но хоть не терялись. Или, по крайней мере, находились.       В очередной раз перебираясь через заваленный ствол, Марк окончательно понял, как важен выбор экипировки — потому что спортивные штаны, надетые с расчетом на долгую ходьбу, оказались такими тонкими, что обломанные бревна и острые ветви, оказывающиеся в самых неожиданных местах, благополучно продрали ткань, и на ногах, и без того ноющих от усталости, появилось несколько неприятных ссадин. Впрочем, и не замечал этого, пока шёл — обнаружил, когда группа остановилась на перекур, и Дровосек, цокая, указал пальцем на темное пятно крови, сочащееся сквозь штанину.       Теперь, зная о том, что ноги изодраны, идти стало ещё тяжелее — больше морально, потому что боль не ощущалась, но хватало дикой усталости и накатывающего холода, что всё сильнее давили, мешали шагать в полную силу. Лес, тем временем, не кончался, квадрат не кончался, работа на отклик — первая, третья, пятая — била в тишину, и в ушах звенело, когда после крика, разносящегося по лесу, ответом служил только гул ветра в верхушках елей.       Когда Алиев говорит, что их квадрат закрыт, становится не по себе. Впервые новость о выполненной задаче звучала приговором — и ни намека на облегчение. За пару минут, что отсиживались на перекуре, только сильнее загудела усталость, руки, сжатые на коленях, мерзли на ветру, и на уме, перебивая все здравые мысли, гремело — «неправильно». Неправильно, что этого мальчика, ещё недавно бывшего дома, бродящего в лесу уже несколько часов, до сих пор не нашли.       На то, чтобы прийти к единому решению, много времени не уходит. Советуются коротко, быстро, сходятся на том, что вернуться в штаб придется — хотя бы ненадолго дать себе передышку перед новыми заходами.       — Лиса Два Заре, — Саша говорит в рацию, по-прежнему вслушиваясь в лес, не отводя взгляд от окружающей череды стволов и кудрявых кустарников. — Лиса Два, задачу закончили. Возвращаемся в штаб.       Обратная дорога кажется мучительно долгой, словно весь их путь кто-то растянул, словно где-то они петляют, бродят кругами, наворачивая пустые километры в одних и тех же местах. Ноги забиваются, приходится делать перерывы чаще, чем обычно — начинает казаться, что небо светлеет, словно перед рассветом, но на деле — около двух часов ночи, до ранних сумерек даже не близко. Алиев, отходящий от группы на расстояние, даже курит иначе — с загруженным, мрачным видом, пиная попавшуюся под ногами шишку из стороны в сторону.       Весь его оптимизм остается где-то в прошлом — будто другой человек.       Пугает и другое — им сейчас, когда выйдут, надо будет решить, что делать дальше. Взять ещё одну задачу — самый правильный для совести и чести вариант, но сил после долгих часов в лесу осталось настолько мало, что от одной мысли об очередном выходе становится не по себе. Ехать домой на передышку — вполне рабочий расклад, но мешает одно лишь обстоятельство — уехать, зная, что в лесу остается ребенок, не позволяет что-то, что, видимо, называют совестью, и, видимо, неспособность остаться в стороне — мама мальчика, вскакивающая из-за стола после чьей-то работы на отклик, всё ещё стоит перед глазами.       Марк всегда считал себя достаточно отстраненным и непринципиальным человеком, привык, что сделки с совестью даются легко — но даже не рассматривал всерьёз вариант с тем, чтобы сняться. Морально готовился к короткому перерыву, новой задаче и новому выходу, готовился работать на износ, коротко оглядываясь на старших по группе, на плетущегося рядом вымотанного Матвея — они все остаются, все продолжат. И по-другому, видимо, тоже не смогли бы.       Тем более, если вдуматься посерьёзнее, посмотреть на ситуацию с разных сторон — в том, чтобы вернуться домой, нет вообще никаких плюсов, кроме перспективы выспаться. И то, от бессонницы, налипшей в последние несколько месяцев, страдал так, что даже этого простого удовольствия лишился — и не мог гарантировать сам себе, что сможет сомкнуть глаза хотя бы на час, если прямо сейчас окажется в собственной не заправленной постели.       Марка дома никто не ждал — вот совсем никто. Там серые обои, симпатичный, но дешевый ремонт, соседи, делающие детей за стенкой так, что характерные завывания и крики перебивают сериал, а ещё — дома тысяча и одна мысль о будущем, в которые не хотелось окунаться, которые думать не хотелось абсолютно. Если представить, что в этом вареве окажется после поиска ребенка, с которого снялся по собственному желанию — есть вероятность, что от чувства вины ненароком проест сам себя до остатка.       Кстати о вареве — ещё дома есть заваренная с утра лапша быстрого приготовления, что, наверное, уже протухла, как минимум — превратилась в кашу после дня в бульоне. Но даже несмотря на это, Марк представляет размокшую в кашу лапшу, что стояла на столе, когда уходил из дома, и понимает, что очень голоден. Очень сильно. Надо только дотянуть до штаба.       Тоской накрывает окончательно и бесповоротно — в их группе по-прежнему тишина, на разговоры, видимо, совсем не хватает ни сил, ни желания их поддерживать. Во всём, что за пределами поиска, не виделось ничего хорошего, и в поиске, где множилось нехорошее предчувствие, тоже тянуло безнадегой. Алиев делится сигаретой — протягивает что-то крепкое и дешевое, напоминающее вонь в плацкартных вагонах. Настроение перекур не спасает.       Они всё-таки выходят, выходят из леса, бредут на свет фар, уставшие и вымотанные. Людей в штабе прибавилось — Марк здоровается с Медо, что выходила в составе новой Лисы, видит ещё пару знакомых лиц, но не успевает подойти — только провожает взглядом, вздыхая и ковыляя следом за своей группой. Вокруг — суета и негромкие разговоры, звенят рюкзаки и шумят рации, со стороны трассы едет несколько машин — новые партии добровольцев, готовых к работе.       Координатор на текущем поиске — Сокол. По-настоящему зоркая, расчетливая женщина, не упускающая ни одной детали, и держащая всех, кто в поиске принимает участие, на острие. На такой сложный поиск — ребенок, леса и водоемы поблизости, — могли поставить только опытных специалистов, здесь очень много добровольцев с улицы, то и дело прибиваются журналисты, ищущие, что можно драматично снять, мешающиеся под ногами местные жители, думающие, что от их причитаний ребенок найдется — и, конечно, полиция и МЧС, с которыми Марк, по счастью, дел не имел, но успел наслушаться, что на поисках со службами бывают свои приключения.       Сокол, поправляя пепельный хвост и методично простукивая карту, руководила всей этой вакханалией так мастерски, что обилие палок, норовящих пролезть в колеса, не сбивало процесс поиска ни на миллиметр. Волонтеры чесали лес, водолазы чесали дно, ориентировки разлетались по городу — даже МЧС-ники, зависшие в штабе, всё-таки пообещали технику, и связь с ними явно была налажена безупречно.       Дровосек, хлопая Марка по плечу, советует передохнуть — будто видит насквозь, проговаривает с сочувствием, что на том лица нет. В чем-то он точно прав — Марк себя до штаба доносил на последних резервах, и концентрируется теперь изо всех сил, чтобы хоть как-то настроиться на новую задачу. К тому моменту, когда их Вторая Лиса снимается с поиска, планируя перерыв на полчаса-час, с водолазного фронта приходят вести — и по радиоканалу глухо разносится предварительный «стоп».       Замирают, кажется, все те десятки людей, что собрались около небольшого дачного поселка. Марк стоит в стороне, привалившись к машине Матвея, устало наблюдает за жизнью штаба — замечает, как из леса выходит такая же потрепанная группа Айдола. Их четверо, никого, кроме самого Жени, Марк не знал, но почему-то думал, что вряд ли те новички оказались эффективнее их с Матвеем. Те подходят к столу координатора, сдают технику, тоже, видимо, берут перерыв — ловит себя на том, что с Айдолом хочется поговорить, но сил не хватает даже на мысль о разговоре ни о чем.       Следит за тем, как Женя, отрываясь от своих новичков, идет к машине, стоит возле неё с открытой дверью — в этот момент Сокол, от которой они были на достаточном расстоянии, чтобы слышать новости, заканчивает телефонный разговор, и зажимает рацию, сухо наговаривая:       — Заря всем Лисам. Всем Лисам вернуться в штаб, общий стоп. Повторяю, всем Лисам вернуться в штаб, общий стоп.       Она не говорит статус. На осознание доли секунд — все понимают без слов. Водолазы отчитались о завершении задачи.       Что-то внутри надрывается.       Здесь, совсем неподалеку, стоит мама пропавшего мальчика — за то время, что их группа провела в лесу, женщина словно потеряла несколько лет жизни. Бледная и осунувшаяся, она сжимает в руках, видимо, пачку ориентировок — выглядящую достаточно бесполезно в лесном штабе.       Женя, всё так же стоящий у машины, повисает на дверце, болезненно опуская голову. Штаб замолкает, прерываемый только тихими помехами в радиоэфире. Мама мальчика, подходящая к Соколу, что-то спрашивает, получает ответ —       Марк видит, как женщину, только что смотрящую на выходящие группы с надеждой, крупно трясет. Видит, как женщина, только что стоявшая неподалеку, не удерживается на ногах. Слышит, как та срывается на рёв, разрывая ночную тишину — и мёртвую тишину в штабе.       Марк, изо всех сил закусывая губу, не по-мужски задирает голову, упираясь взглядом в густое ночное небо, пытаясь сдержать подступающий к горлу ком. Матвей, стоящий рядом, закрывает лицо руками, отворачиваясь.       Во всем штабе, когда маму забирает полиция, сворачиваются координаторы, пакуются водолазы, стоит мертвая тишина.       Матвей, проведя половину дороги в молчании, тихо говорит, что больше так не сможет.