Раб Шэнь Цзю

      Хозяин гулял два дня, чем наконец успокоил домашних. С одной стороны служанки и рабыни ненавидели его распутность, мечтая, чтобы он был верным лишь им. С другой стороны, когда он игнорировал всех, это вызывало ещё больше недовольства. Логика этих, как и многих других влюблённых, казалась Шэнь Цзю весьма странной. Они хотели, чтобы он питался исключительно крохами. Ими поданными крохами. Что в принципе было невозможно для Ло Бин-гэ, хотя он и обещал Шэнь Цзю собственную вариацию лучшей из любви. Девушки хотели, чтобы он был чутким и внимательным к их желаниям больше, чем к своим собственным. Хотя он никогда на памяти никого из них так не поступал. Чтобы принял и был благодарен за их любовь, отвечая взаимностью. В идеале вообще избавился от всех других женщин, работающих в доме, поменяв их на мужчин. Иными словами они думали, что любят его, но просто хотели любовника с его запахами, голосом и интонацией, красотой и обаянием, однако «начинку» выбирали совершенно иную. Хозяин, заманивая очередную из них в постель, хотя бы был честен сам с собой, чётко зная, какая роль им отведена. А поскольку скажи он не просто прямо, а и в честных выражениях, как думал, как к ним относиться, мало кто бы согласился. Шэнь Цзю неоднократно доводилось слышать ругань, ведь каждая верила, что А-Ло чаще других именно на неё кидает украдкой взгляды и дарит едва заметные улыбки. Возможно, так оно и было. Желая сохранить «мир» в доме, Ло Бин-гэ «успокаивал» души домашних, даруя скрытую надежду. В какой-то степени он был прав. Сколько не меняй женщин на кухне, всё равно каждые новые горячие сердца будут разрываться от неразделённой любви. Но, похоже, он понимал их любовь к мечте. При желании он мог бы убедить почти кого угодно, что он — та самая мечта. И всё же он знал, что абсолютная любовь к мечте и к нему — это не одно и тоже. Не потому ли он так хотел иной любви? Той, что требовал от раба? Хотя, по мнению Шэнь Цзю, из всех возможных вариантов поиска взаимной любви Ло Бин-гэ может выбрал и не самый худший, но близкий к этому. По крайней мере, он действовал так же, как и его служанки. Нашёл мужчину с привлекательным телом и голосом и решил, что сможет вылепить из него собственный идеал.       — Садись на кровать, — приказ прозвучал сразу же, едва они покончили с бытовыми делами, которыми Шэнь Цзю занимался, пока Ци Цинци уехала в соседний город лично отвезти важное письмо.       Шэнь Цзю повиновался. Похоже хозяин не нагулялся или решил, что период поцелуев затянулся. Что ж, не затащил сразу в постель, полыхая злобой, — уже хорошо. Если им с Мобэем так ничего и не было за массовое жестокое истребление не самых бедных и беспомощных господ вроде Цю и их соседей, при том, что осталась одна свидетельница… Шэнь Цзю надеялся, что осталась. То за убийство раба уж точно никто даже не пригрозит пальцем, мол, чтобы не запугивал других рабов, которые не бегут, лишь бы им не пришлось соседствовать с неуравновешенным убийцей.       — Небось ты ненавидишь эту сейчас эту кровать сильнее, чем любую другую мебель в этом доме, — улыбнулся Ло Бин-гэ, подходя. — С другой стороны, нагнуть кого-то можно и усадив на стол или или перекинув на стул. Или нагнуться самому. Разве ты не знаешь? Так что не расстраивай мою кровать своими обидами на неё.       Шэнь Цзю молча смотрел на него.       — Ты наказываешь меня своим молчанием?       — Что я должен сказать, господин?       — Да уж придумай что-нибудь. Раньше же находил. А не то ты так походишь немного на обиженную женщину.       Что-то едко кольнуло внутри. Шэнь Цзю подавил резкие чувства, но взгляд на какой-то миг резанул хозяина. Ло Бин-гэ улыбнулся шире, остановившись над ним и глядя сверху:       — Так уже больше на тебя похоже. Неужели мне нужно поддевать тебя, чтобы ты не притворялся?       — Разве я здесь для разговоров? — Шэнь Цзю опустил взгляд, глядя прямо перед собой.       Прямо напротив его глаз находился хозяйский пах.       — Или ты боишься? — не отставал Ло Бин-гэ. — Если бы я считал, что могу оторвать тебе голову, то не купил бы тебя. И разве я недостаточно показал, что умею себя сдерживать или перенаправлять гнев? Я не оставил на тебе ни одного синяка, кроме повреждений на этой кровати. Заметь, которые ты нанёс себе сам, когда я отдал инициативу в твои руки. Намеренно. И хотя ты доводил до оргазма именно меня, как инструмент боли или наслаждения мой член использовал именно ты. Да, прежде тебе с этими инструментами не особо везло, но ты мог хотя бы попробовать. Хотя бы не ломать своё тело ещё сильнее.       Шэнь Цзю потянулся к завязкам на штанах хозяина, желая отвлечь его от затянувшегося монолога и предвкушая пытку через горло. Неожиданно Ло Бин-гэ отстранился, нет, стёк вниз. Вниз, прямо ему на колени. Шэнь Цзю моргнул. Хозяин сидел у него на коленях, мягко обвив шею руками. Он всё ещё смотрел сверху вниз, но теперь это выглядело как-то иначе. Шэнь Цзю быстро оценил ситуацию. Вполне возможно, его сейчас толкнут на спину, и хозяин окажется сверху в самой классической позе. С другой стороны, Ло Бин-гэ не разместил свои бёдра по бокам от его талии. Он сел боком, чуть касаясь бедром паха Шэнь Цзю. Вопреки всему эта непривычная поза немного успокаивала. Может быть, сегодня всё «обойдётся»? Так часто садятся девушки парням на колени для поцелуев, но пока не готовые, чтобы всё зашло ещё дальше.       Шэнь Цзю посмотрел хозяину в глаза. Они глядели друг на друга. Ло Бин-гэ мягко провёл большим пальцем по краю его нижней челюсти, нежно улыбнулся, медленно прикрыл глаза и потянулся вперёд. Поцелуй был нежным, сладким, чутким и очень медленным. Потом, едва им стало не хватать воздуха, сразу отстранился, но тоже плавно. Эта мягкость казалась слишком странной для такого мужчины, как полудемон, и не пестрила фальшью. Она одновременно напоминала девичью мягкость и крайнюю сентиментальность мужчины. Это было что-то новое. Шэнь Цзю растерялся по-настоящему, не зная, как реагировать. Ло Бин-гэ его реакция забавляла, но как-то мягко, без чёртиков. Не повышая голоса, будто это просто тихо журчит ручей, но не добавляя в него привычные нотки сдержанной хитрости или страсти, он сказал:       — Ты думаешь, что настоящий поцелуй — это лишь похоть. Научись чувствовать настроение через поцелуй, и тебе больше не будет казаться, что моё настроение необоснованно скачат.       Он вновь наклонился, но чтобы соприкоснуться лбами и ближе посмотреть Шэнь Цзю в глаза:       — Не удивляйся. Таким я тоже бываю, но очень-очень редко. Если бы мы встретились раньше, например, в годы моей юности, ты бы мог сделать это одной из огромных частей моей натуры. Я мог бы писать стихи. Даже стихи. Для таких, как ты, стихи — искусство и результат утончённого и тяжёлого труда. А для таких, как я, — лишь отражение наших ярчайший важнейших чувств. В идеале стихи это и то, и другое. Но нам обоим до этого идеала далеко с разных сторон.       Он медленно выровнялся и встал. Шэнь Цзю посидел немного, но видя, что на него просто смотрят, тоже поднялся. Хозяин стоял напротив. В его лице постепенно таяла нежность, а в глазах появлялся шальной блеск.       — Я могу идти?       — Да, — сноп искр в глазах Ло Бин-гэ окончательно сделал его самим собой, и привычной интонацией и с улыбкой коварного сердцееда он добавил, — но обрати внимание на меня. Я посидел у тебя на коленях, и мои яйца не отсохли. Даже не уменьшились от этого.       Безопасность Шэнь Цзю стала измеряться поцелуями. Сонный условный поцелуй перед сном. Игривый утром, пока Ло Бин-гэ старательно прикрывал стояк подушкой. Немного заискивающий вечером, после прочтения какого-то письма. Горячий и страстный перед тем, как хозяин убежал в очередной бордель. И хотя Шэнь Цзю потрухивало каждый раз после этого, идея хозяина оказалась куда безопаснее, чем казалась прежде. Он не распускал руки, не раздевался перед этим, чтобы «случайно» соприкоснуться кожей с Шэнь Цзю. Держал свой таз всегда так, чтобы его реакция или отсутствия её не тыкалась ни в кого.

***

      Дни сменялись днями. Иногда в окно долетали крики Ша Хуалин. Очарование первой страсти сходило, и бытовое недовольство «любимыми» начало проявляться. Тем не менее она по-прежнему не меняла любовников. Заслышав её вопли, Ло Бин-гэ высовывался в окно до пояса и, смеясь, спрашивал:       — Не Мин Фань ли тебя не удовлетворил сегодня?!       — Это ты недотраханный, недолизанный, недоразвитый…       Расслышать чёткий ответ на вопрос в потоке огромной бесконечной ругани было не так-то легко. Если в этот момент рядом стоял Мин Фань, то он прятал собственное выражение лица от Ло Бин-гэ. Ша Хуалин не обращала на это внимания. Если Лю Цингэ, одного взгляда было достаточно, чтобы понять — будь его воля, одними словами дело бы не ограничилось. Глядя на невысказанную солидарность на его лице, Ша Хуалин расцветала. А вот если рядом находился Ци-гэ, он улыбался. Улыбался легко, по-доброму, и ничего не могло поколебать эту улыбку. Один её вид повергал Ша Хуалин в ещё большую ярость. Но улыбку Ци-гэ ничто не могло изменить — ни откровенно пошлые публичные любовные ласки, ни крик хозяйки, ни угрозы выпороть, ни, возможно, сама порка. Шэнь Цзю в тайне за это его уважал.       — И как у него так получается? — задумчиво как-то сказал Ло Бин-гэ, наблюдая в окно, как Ша Хуалин наскакивает на Ци-гэ с очередными придирками. — А ведь по нему и не скажешь, что он способен на притворство так хорошо. Нет, не то чтобы он много болтает, вводя в заблуждение. Просто его любовь к миру казалась мне вполне искренней. Но невозможно её любить, когда она в таком настроении.       — Неужели? — это был первый шутливый полунамёк, который Шэнь Цзю позволил себе с той ночи в поместье Цю.       Ло Бин-гэ пристально на него посмотрел:       — Думаешь, я питаю иллюзии? Верю, что кого-то можно любить каждое мгновение жизни? Никогда не ненавидеть, не пытаться уйти, убить или хотя бы заткнуть?       — И как часто такие желания должны возникать по отношению к любимым? — Шэнь Цзю отвернулся, смахивая пыль с подоконника.       Ло Бин-гэ сделал было шаг навстречу, но остановился, сдержав себя. Шэнь Цзю это порадовало. В отличие от пристального взгляда.       — А как часто ты хочешь меня убить? Не думай, что я не знаю, — голос хозяина звучал спокойно. — Ты хотел меня убить не раз. Хотя бы за то, что я купил тебя и осмотрел, как любого раба. Ты ненавидел бы любого, кто тогда оказался бы на моём месте. Разве нет?       Шэнь Цзю легко пожал плечами, продолжая заниматься работой. Хозяин не приставал с вопросами, но и не уходил. Вряд ли его так долго интересовало происходящее за окном. Спустя долгое время Шэнь Цзю покосился на него. Ло Бин-гэ стоял, прислонившись головой к стене и безмолвно следя за ним.       — Вы смотрели на меня не так, как другие.       — Как?       — Так, будто я сосед, которому не посчастливилось попасть в долговое рабство. Раньше мы вместе пили чай, обсуждали дела. А теперь можно и позлорадствовать.       — Дело не в этом… Я не хочу… За исключением моментов, когда я ненавижу тебя. Да, я признаю, что у меня эти моменты тоже бывают. Я не идеальный человек и не идеальный демон, как бы мне ни хотелось им казаться. Обычно я прекрасно маскируюсь. Но раз я хочу, чтобы мы друг с другом были настоящими, нам придётся показать друг другу разные стороны. Но мне не хочется провоцировать тебя каждое мгновение. Просто… я не знаю, как увидеть твою другую искреннюю эмоцию. Не говоря уже о чувствах. И в тот момент тоже. Чем больше ты меня ненавидел на том рынке, тем больше я убеждался, что ты тот, кто мне подходит.       — И как же проявилась моя неприязнь?       — В идеальности.       — В идеальности?       — Чем больше ты злишься, тем больше прячешь злость. Чем больше прячешь, тем идеальнее кажешься. Чем идеальное кажешься, тем больше окружающие хотят тебя получить.       — То есть мне нужно быть отвратительным, чтобы меня не хотели? — Шэнь Цзю поднял брови.       — Нет. Когда ты будешь отвратительным и строптивым, тебя всё равно захотят. Но захотят со злостью нагнуть, выломать руки, разодрать тело. Похоть идёт под руку с любовью и нежностью. Но под другую руку с агрессией и желанием завладеть, подчинить и унизить. Когда ты идеален, значительно проще держать себя в безопасности. По крайней мере, кто-то из трепета помедлит, чтобы прикоснуться к тебе. Когда ты отвратителен, тебя поспешат схватить, да побыстрее. И том числе с похотью. В том числе и трахать дольше необходимого. Не потому что хочется, а лишь бы сделать тебе ещё больнее. Даже мужчины, которые никогда не вождели мужчин и тебя в том числе, захотят указать тебе твоё место. «Любовь» не только про любовь, даже если и любви никогда и не было.       Махнув ещё пару раз тряпкой, Шэнь Цзю повернулся к Ло Бин-гэ:       — А что требуется от меня сейчас? Быть идеальным или отвратительным?       — Быть настоящим. Со мной.       — И что же это значит? Разве быть настоящим не значит быть одновременно прекрасным и ужасным?       — Это значит вести себя как живой человек. В тебе есть спокойствие, злость, ирония, твёрдость, когда я рядом. Иногда проявляется страх. Но всё остальное ты старательно от меня прячешь. Не бывает таких людей, как это ни прискорбно. Люди влюбляются, ошибаются, ревнуют, радуются.       — Верно, — Шэнь Цзю твёрдо посмотрел Ло Бин-гэ в глаза. — Не во всех есть радость. Каким бы счастливым человек ни выглядел.       — Верно. И Ци-гэ, казавшийся мне прежде более слепым, не желающим замечать неприглядные пятна на лице мира из-за своей доброты, сейчас мне кажется фальшивкой. Не бывает настолько неизменно спокойных и радостных. Я даже начинаю задумываться, а знает ли он вообще, что такое радость? Или в искусстве скрывать свои чувства он превзошёл даже тебя?       Шэнь Цзю хмыкнул:       — Вы просто никогда не были в рабстве. Любой раб сразу оценит, сколько лет у какого хозяина и в каких условиях другой раб был в рабстве, если только он посмотрит, как общается другой. Свободные люди так не умеют.       — Просвети меня.       — Лю Цингэ. Он строптив не только потому, что строптив. Сразу видно, что он родился свободным и привык думать, что у него есть право. Право говорить и делать, что он считает необходимым или желанным. Право распоряжаться своей судьбой. Право отказывать. Он боролся с другими демоническими хозяевами и, возможно, всё ещё борется с нынешней хозяйкой. Уж не знаю, что она сделала, как заставила «вести себя прилично» для раба, но то, как он смотрит, оценивает окружающих. Ни капли даже самого фальшивого смирения. Будь на месте Ша Хуалин другая госпожа, с его спины могли бы давно содрать кожу плетью. Или Нин Инъин. Её купили сюда как рабыню? Она не была ей всю жизнь. Или была у очень хороших хозяев. Почти идеальных. За одну разбитую чашу в некоторых домах раба заставляет есть пищу, перемешанную со стеклом. Нин Инъин, пусть и не специально, постоянно приносит убытки, но не пугается. Она не знает, каково наказание за самую маленькую трещину на вазе хозяина. И никогда не знала, это видно.       Ло Бин-гэ кивнул, показывая, что соглашается.       — В этом доме никто даже из самых отчаянных рабынь не посмеет пролить ни слезинки при хозяине или вымолвить ругательство, если оно не связано с ревностью. Какой бы искренней ни была ревность, женщины позволяют её проявить при вас лишь потому, что знают — хозяину нравится, когда за его внимание сражаются. В остальном же все, кроме Ци Цинци, стараются быть приятными и обаятельными, когда знают, что за ними наблюдают. Ци-гэ же ведёт себя весьма разумно — так, чтобы не вызывать лишних эмоций, быть не раздражающим, когда его замечают, и не попадаться на глаза, если его не хотят замечать. Правда, госпоже Хуалин нужно, чтобы он кричал на вас вместе с ней. Это сделает её более благосклонной к нему. Но едва вы встретитесь с ним на пустынной дороге, что бы вы ни сделали, самое большее, что вы получите — денежные убытки. Вы их вполне можете позволить себе. Но даже если бы всё было не так просто. В любом случае вы и он — навсегда свободный и раб. За убийство свободного бедняка с трудом, но всё же можно потребовать смерть. За убийство раба никогда не заплатят жизнью.       — Злишься от этой несправедливости?       — Мир никогда не был и не будет справедлив.       — И знаешь что? — Ло Бин-гэ чуть оттеснил его в сторону, чтобы из окна их не было видно, — мы можем поменять свою судьбу, когда живём. Но не когда рождаемся. Ты желаешь иной судьбы. Ты считаешь, что несправедливо, что по праву рождения у тебя даже не было возможности проявить себя. Вот только ты и другим не даёшь этой возможности, тоже лишь из-за их происхождения.       — Боюсь, я не совсем понимаю.       Глаза Ло Бин-гэ замерцали. Шэнь Цзю уже ожидал начала новой любовной игры, но хозяин лишь тяжело вздохнул и прикрыл их, прогоняя искушение.       — Всё просто. В глубине души ты считаешь, что я не заслуживаю твоей попытки полюбить меня. Ты не хочешь давать мне такую возможность. Не потому, что я на неё не способен. А из-за моего происхождения. Представить, что моя судьба не была так лучезарна… Или я бы тоже родился рабом и был сейчас с тобой на одной ступени в этом доме. Махал лопатой в конюшне. Ты бы был более агрессивен ко мне. Но ты бы мог менее подозрительно воспринять мои чувства, ведь я бы тогда тоже рисковал.       — Меня значительно больше ввергает в недоумение иное, — Шэнь Цзю бесстрастно смотрел в ответ, чувствуя запах хозяина, слыша его дыхание и гадая, не зажмут ли его в углу после этих слов. — Как бы искренне я ни злился, как бы честно ни признавался в том, что я хочу или не хочу, для вас этого никогда недостаточно. Вы хотите, чтобы я говорил слова, выражающие искреннее восхищение и желание. Но стоит мне лишь начать потакать вашим желаниям, которые вы не желаете произносить вслух, вы обвиняете меня в фальши. Увы, меня настоящего для вас слишком мало.       Ло Бин-гэ грустно улыбнулся. Так искусно, что, будь на его месте другой, Шэнь Цзю бы почти поверил.       — И вот ты опять стал идеально спокойным. Дело не в идеальности, злости, сколько раз ты чихаешь, бегаешь в уборную или когда начнёшь храпеть во сне. Радости может и не быть. Если поводов нет. Но тогда есть горе, тревога, сомнения. Есть боль. У каждого своя, и не одна. Ты хочешь вести себя так, будто это тебя не касается. Вот только и люди, и демоны мучаются этим. Кому, как не мне это знать.       Шэнь Цзю захотелось прикусить щеку изнутри, но он сдержался. Ло Бин-гэ медленно наклонился и поцеловал его в лоб. Так, будто хотел поделиться какой-то болью или тревогой, которую Шэнь Цзю не дано было понять. Как странно. Лишь этот поцелуй не вызвал привычного отторжения, хоть в нём и чувствовались далёкие нотки желания большего. Видимо, лишь тревоги хозяина готовы были спугнуть его похоть. Развернувшись, Ло Бин-гэ пошёл прочь.       — Вы желаете от меня страхов, тревог и боли. А где ваши? — спросил Шэнь Цзю уже его спину. — Если вы понимаете, что без их проявления невозможно построить взаимные равные отношения, почему требуете этого только от меня?       Похоже, Ло Бин-гэ раздумывал, оборачиваться или нет. Но в итоге так и не посмотрел на своего раба:       — Надо бы. Но мне тоже не хочется выставлять обнажённую душу «на рынке», где моё беспокойство осмотрят и ощупают со всех сторон и во всех местах, как на торговом помосте, а потом посмеются над ними.