Раб Шэнь Цзю

      — Вот он, герой, каких не видали! Он смог удовлетворить саму Ша Хуалин!       Мин Фань съёжился от громкого приветствия Ло Бин-гэ, когда он вместе с хозяйкой заехал в свой бывший дом забрать какие-то документы. Оскалившись не самой доброй улыбкой, Ло Бин-гэ наклонился вперёд к своему бывшему конюху и, потешаясь над его смущением, спросил:       — Ну как? Сколько ты выдержишь лизать ей? Она тебя не душит ногами во время оргазма?       Любая девушка бы оскорбилась, если бы её при ней же обсуждали с такими подробностями. Любая, кроме демоницы. Ша Хуалин задрала клыкастую улыбку:       — Тебе-то что? Твой, — кивок на Шэнь Цзю, — тебя вряд ли удовлетворяет по собственной инициативе.       Произошло то, чего Шэнь Цзю тайно боялся, когда Ло Бин-гэ начал задирать демоницу. Молоденькая служанка споткнулась от её слов, чуть не разбив посуду, и замерла. Мин Фань округлил глаза. Ци Цинци сначала тоже, а потом скривилась, с укоризной глядя на хозяина.       — Бедный я бедный, — серьёзно ответил Ло Бин-гэ. — Он мне не сосёт, не лижет. Говорит «не хочу». Я ему говорю «Да ты только попробуй!». А он мне «Сам попробуй». Вот и тоскую один. Необласканный.       — Не обсосаный, — ухмыльнулась Ша Хуалин.       — Не обсосаный, — согласился Ло Бин-гэ и драматично добавил, — вот и думаю теперь, не рано ли отдал тебе Мин Фаня?       Приняв всё сказанное за шутку, служанка облегчённо выдохнула, а Мин Фань отвернулся и закатил глаза. Шэнь Цзю сохранял невозмутимое выражение.       — Поздно. Теперь Мин мой. И он уже может почти всю ночь!       Мин Фань мельком глянул на служанку и Ци Цинци и, залившись краской, опустил глаза. Ло Бин-гэ это заметил и не подумал промолчать:       — А ты точно сам всё делаешь полночи? Или спихиваешь на Лю Цингэ с Ци-гэ? Они мужчины покрепче и наверняка побойчее тебя. С другой стороны, в твоём возрасте больше хочется. А пока тебе хочется, она не пошлёт тебя на конюшню. Или ты предпочитаешь племенную кобылу своей госпоже? У неё много породистых лошадей в стойле. Правда, в основном рысаки. Но хороший рысак лучше полудохлой клячи, верно?       — На что это ты намекаешь?!!!       Когтистая рука демонессы пролетела в воздухе, едва не вспоров лицо отшатнувшемуся Ло Бин-гэ.       — О хромой серой кобыле в твоём стойле! — подняв руки, словно сдаваясь, весело крикнул он. — Той, на которой мы в детстве катались, а Мобэй её едва не заморозил до смерти.       Ша Хуалин остановилась, возмущённо пыхтя и мерцая глазами.       — А в какой позе он более рабочий? — тут же вернулся к брошенной теме Ло Бин-гэ, беззастенчиво рассматривая все места Мин Фаня. — Ты в чём хорош? По-собачьи, сверху, снизу? Может, ты любишь, когда вы друг другу…       — Он всё пробует, пока у него силы есть, — Ша Хуалин выглядела самодовольной. — Над техникой некоторых поз, конечно, стоит ещё поработать. Но так было и с ненаглядным твоей «сестрёнки». А вот целоваться он научился даже быстрее тебя!       — М-м-м… — протянул Ло Бин-гэ с сомнением.       — Я твоя первая женщина. Мне ли не знать?       — Ну надо же! Вот где зарыт нефрит! Хорошо, что ты не стал торговцем, пекарем или воином. Талант, как он есть, на своём месте!       Наблюдая за тем, как гости уходят, Шэнь Цзю думал, что хозяин даже не представляет, как тяжело его полюбить, особенно в такие моменты. Однако так думали не все. Служанка всё ещё топталась со стопкой тарелок, лишь бы иметь возможность бросить на Ло Бин-гэ лишний взгляд. Он это почувствовал и печально, глубокомысленно произнёс:       — Что толку от такой страсти, если сердце не зазвенит как струна? Пусть её мелодия не всегда длинна, но, лаская слух, сполна даёт насладиться и радостью, и горем. Не для этого ли мы любим?       Он произнёс это проникновенно, поэтично и удивительно красиво. Девушка ахнула. Шэнь Цзю и Ци Цинци переглянулись, узнав эти строки.       — Милая Цинь Ваньюэ, твои глаза прекрасны как… — не замолкал Ло Бин-гэ, цитируя короткие отрывки всё той же поэмы.       Стоило ли удивляться, что через пару минут он увёл девушку к себе в спальню.       — Да ты действительно мастер поэзии, раз даже он… — ошарашенно сказала Ци Цинци, стоило двери закрыться.       Дверь тут же открылась и сунувшаяся на мгновение в комнату довольная голова Лю Бин-гэ добавила:       — Поэма «Песнь драконьей невесты».

***

      Урок поэзии со служанкой длился два часа, после чего она покинула спальню довольная, но слишком вялая. Стрелы ненависти с негодника Шэнь Цзю, таскающего хозяина по борделям, тут же перенаправились на неё. А слух, пущенный Ци Цинци, что Шэнь Цзю благотворно влияет на хозяина, развивая его душевные качества и привязанность к людям, подарил ему несколько скромных улыбок. А утомлённый литературными трудами полудемон разлёгся в ванне и желал, чтобы его вымыл тот, кто в отличие от коварной Цинь Ваньюэне покусится на остатки его чести.       — Злишься на меня?       Шэнь Цзю провёл мочалкой по крепкой тренированной шее, на которой крохотные слабые женские губки всё же сумели оставить засос.       — Я слишком хорошо осознаю, какая нагрузка легла бы на меня, если бы хозяин не был так милосерден ко мне.       Он не скрыл иронии в голосе. Ло Бин-гэ посмотрел на него и довольно улыбнулся. При этом его глаза блеснули сильнее, чем при соблазнении служанки. Похоже, сарказм в малых дозах мог прийтись ему по вкусу.       — Что ещё думаешь? — Ло Бин-гэ указал взглядом на лёгкие разводы грязи, смытой с его тела, медленно кружащиеся в воде.       — О том, что после ухода Нин Инъин Ци Цинци осталась здесь единственной женщиной, которая не ночевала в этой спальне, — по-прежнему вывернул разговор в другую сторону Шэнь Цзю. — Почему с ней не вышло?       — Потому что я её не хотел.       — Только поэтому?       Ло Бин-гэ пристально посмотрел в ответ:       — А почему я должен её хотеть?       — Она молода, умна, привлекательна. Может, не красивее, чем другие женщины здесь, но не хуже. Она старше вас, но и я старше. А ещё её характер значительно отличается от характера прочих здешних женщин. Я предполагал, что вначале вы рассматривали её кандидатуру. Перед тем как купить меня.       — Нет, не рассматривал, — Ло Бин-гэ опёрся мокрым локтем о ванну и положил на ладонь голову. — Мне было четырнадцать, когда мы встретились впервые. Я был готов щупать всё, что движется. Кроме старика Лао, разумеется, — он хмыкнул. — Мы пошли с отцом на рынок, и он сумел выбрать для меня именно ту женщину, с которой я почувствую разницу. Я тебе рассказывал. Многие взрослые женщины кидали тогда на меня недвусмысленные взгляды. Это было сложно, но отцу удалось. Не хотелось бы разрушать такое везение. Я после его смерти пробовал отыскать новых «бабушку», «тётю», «мать». Не вышло. Ци Цинци — благословение. Я бы даже не понял, какое, если бы не познакомился с ней настолько близко. Правда, вначале она не знала, какое крепкое мне досталось здоровье. Поэтому мешала трахаться, чтобы я не попортил здоровье в юности, — он засмеялся.       — Вполне разумная забота взрослой женщины, — заметил Шэнь Цзю.       — Как я её ненавидел. Вокруг меня всегда было много красивых девушек, а крутить удавалось лишь с Ша Хуалин, и то лишь потому, что она жила по соседству. Отец неизменно становился на её сторону. Я возненавидел и его. Я был господином, а она — рабыней. В итоге она мной помыкала как рабом. Мне тогда так казалось. Незадолго до своей смерти отцу это надоело. Он схватил меня за шкирку, в четырнадцать лет-то, представляешь? И неделю таскал по всем злачным местам с умирающими от заразы, передающейся через похоть. Я видел гниющие тела, отваливающиеся носы, слышал запахи, хрипы и прочие прелести. Я поклялся отцу, что буду прислушиваться к Ци Цинци, и лишь тогда наша «прогулка» прекратилась. Отец знал, что я не заражусь. Ему было нужно, чтобы я прислушивался к кому-то. Нет, в нашем доме была женщина, ласковая служанка. Она была стара и добра. После смерти матери она меня выходила. Можно сказать, что у меня две матери — молодая и старая. Но мне было восемь, когда старый, гниющий годами мостик провалился под ней. Ци Цинци на неё совсем не похожа. А после смерти отца я терпел её лишь из уважения к нему. Но недолго. Без него вокруг меня появилось много утешительниц. Мне было приятно сочувствие девочек. Но я неосознанно искал ту, которая утонула. Милые женщины и бабушки были так же благосклонны и внимательны. Их утешения плавно переходили к погладить несчастного юношу по волосам, оставить на чай, постелить, чтобы далеко ночью не пришлось ехать, лечь рядом, чтобы не было одиноко. Ну и что дальше ты представляешь? Не, сказать, что я из-за этого страдал, будет ложью. Мне это льстило. Обещало прекрасные перспективы. Дало прекрасные связи. Но того сочувствия, которое дала Ци Цинци, я не получил. У меня так и не появилось третьей матери. Да она и не пыталась стать ей. Ци Цинци была последней женщиной, видевшей во мне того мальчишку, которого видели зрелые женщины, когда мне было пять, восемь, десять. Она ею и осталась.       — Если так хотелось простого человеческого сочувствия, зачем делать из меня любовника?       — Какое из слов в выражении «я хочу любви, в которой будет всё, в том числе и похоть» тебе не понятно? — Ло Бин-гэ недовольно зыркнул на него. — Кроме того, ты-то не Ци Цинци. Ты меня даже не любишь так, как она.       Инстинкты Шэнь Цзю защекотали. Решив не указывать на прорехи в ответе, что, находя любовь с той стороны, где ему могли её дать, Ло Бин-гэ зачем-то пёрся искать её там, где её быть и не должно Шэнь Цзю обошол ванну и стал у изголовья. Хозяин прикрыл глаза, немного смягчившись от намыливания головы. Шэнь Цзю немного помассировал его затылок, чего прежде без приказа не делал, надеясь, что полудемон задремлет и разговор сам собой сойдёт на нет. Понежившись минутку, Ло Бин-гэ всё же приоткрыл глаза и принялся следить за его лицом. Шэнь Цзю взялся за кувшин, полил на волосы. Ло Бин-гэ на миг прикрыл глаза, но после опять уставился. Ещё немного, и их противостояние стало бы чуть более агрессивным, а значит, не походило бы на недоразумение. Тягаться с хозяином всегда было безнадёжным делом для раба. По крайней мере, напрямую. Поэтому Шэнь Цзю вынужденно продолжил диалог:       — Ци Цинци — рабыня, или ей тоже дарована свобода?       — Она рабыня, но как свободная.       — Почему бы не дать ей свободу, как Нин Инъин, раз она так долго вместе с вами? Что это изменит?       — Она не влюблена в меня. Нин Инъин точно иногда будет видеться со мной из-за крохотного уголька, теплящегося в её сердце. А как своей судьбой решит распорядиться Ци Цинци, я не знаю. Быть может, захочет уйти и не вернуться, напоследок потрепав меня по голове.       Ло Бин-гэ хотел любви, но был готов её удерживать вне зависимости от желания объекта. Это многое о нём говорило. И лишь подтверждало догадки Шэнь Цзю.       — Её потрясло, что вы что-то запомнили из поэмы наизусть.       — Должен же быть какой-то прок от этой нудятины.       Изначально несильное стремление хозяина к поэзии оказалось ещё меньше. Примерно такое, каким его себе Шэнь Цзю и представлял.       — Как ты читаешь эту нудятину?       Шэнь Цзю пожал плечами. Что-что, а насильно сделать стремление к чему-то искренним невозможно.       — Ты веришь, что можно целовать лишь кончики перьев любимой, не смея прикоснуться к ней больше, даже если она сама того хочет? Что можно плакать от счастья, лишь мельком увидев очередную цаплю издали, когда твоя возлюбленная цапля умерла четыреста лет назад? Что одного взгляда её может хватить, чтобы воспоминания оставались счастливыми столько столетий? Особенно у бессмертного дракона?       — Я верю в честность боли, — Шэнь Цзю поглядел в ответ. — В вечность счастья — нет. Оно выветривается из душ куда быстрее. Поэтому его постоянно хочется ещё и ещё, а одного горя хватит, чтобы переваривать его годами.       — Я тоже так считаю, — тихо сказал Ло Бин-гэ. — Но тогда как ты можешь читать для удовольствия эти описания влюблённости, годящиеся лишь для мечтательных женщин?       — В этом случае я любуюсь слогом, а не содержанием. Кроме того, у меня нет ничего лучше для чтения.       — Я сам вытрусь, — неожиданно решил Ло Бин-гэ, вставая. — Возьми вон тот ключ на столе, ступай к шкафу в библиотеке и возьми оттуда крайний верхний правый свиток. Только его. Сегодня я не буду больше мучать себя и тебя стихами о журавлях, ирисах и осенних листьях.       Не веря своему счастью, Шэнь Цзю бросился в библиотеку, открыл заветный шкаф, быстро пробежался взглядам по полкам, надеясь запомнить какие-то названия, чтобы предложить их в случае чего, и схватил нужный свиток. Хозяин ожидал его, сидя на краю кровати и прикрывшись халатом, и довольно следил за ним. Шэнь Цзю не знал, что кроется под этим выражением. Но с этим можно было разобраться позже. Главное было прочитать о технике самосовершенствования. Парного самосовершенствования…       Чем больше Шэнь Цзю читал, тем счастливее становился хозяин. Не нужно было поднимать глаз, чтобы видеть, как растёт его улыбка. Шэнь Цзю искренне надеялся, что всё останется в пределах шутки и вырастет только улыбка. Писанина казалась каким-то бредом, призванным развлечь публику в красном павильоне и натолкнуть их на размышления о новых играх. Однако язык текста был вполне научным, а упоминания точек на теле и энергии ци были вполне верными, если сравнивать с тем немногим, что знал Шэнь Цзю. Либо это была очень качественная подделка, либо создатели этой техники действительно не додумались ни до чего более стоящего.       — Заклинатели прошлого знали толк, да? — Ло Бин-гэ довольно скалился, будто разом получил всё подарки мира. — На самом деле это одна из самых сложных техник, — серьёзно добавил он. — Сложно получать удовольствие, когда ты сосредоточен не на себе или партнёре, а на самосовершенствовании. Кроме того, нужно обязательно получить оргазм. И почти всегда одновременно, что со мной не так уж и легко. Я так и не освоил эту технику. С прежними партнёрами. Может, с тобой выйдет.       Освоить новую технику Шэнь Цзю совсем не возражал. Но спать с Ло Бин-гэ по-прежнему не хотелось ни под каким предлогом.