Раб Шэнь Цзю

      — Я наблюдал за тобой, — сказал Ло Бин-гэ после ухода красавицы.       Наступил поздний вечер, и, отправив Ци Цинци проводить гостью, он развалился на лежанке под окном, закинув руки за голову, наблюдая, как Шэнь Цзю мажет маслом и массирует его стопы.       — Хозяин всегда очень внимателен к этому ничтожному.       — Ты что-то натворил, раз опять вдруг решил обратиться в «ничтожного»? — большой палец правой ноги хозяина выскользнул из-под рук Шэнь Цзю и укоризненно указал на раба. — Или ты хочешь что-то у меня выпросить?       — У меня лишь одно желание, которое хозяин оказался не в силах исполнить.       Шэнь Цзю трагично опустил веки, подражаю выражению хозяина, когда он кем-то манипулировал. Но не слишком явно, чтобы хозяин этого не заметил.       — Брось! Опять хочешь свободы? — Ло Бин-гэ фыркнул с оттенком лёгкой сердитости. — Все в этом мире несвободны! Мы все рабы денег, власти, любви, несбывшихся надежд, иллюзий, болезней, своих семей и чужих претензий. Почему ты должен отличаться?       — Потому что я своё рабство не выбирал.       Это было смелое заявление. Очень смелое. И опасное. Но так хотелось говорить то, что думаешь, хотя бы изредка. В самом благополучном доме, где хозяин действительно использовал его навыки, а не просто тело, Шэнь Цзю иногда позволял себе честные высказывания по отношению к тупым или ленивым слугам. На него косо смотрели, кое-кто даже ненавидел, но трогать не смели. Он стоил дороже любого из них, и хозяин не решился бы его приобрести, если бы его подруге не пришло в голову избавиться от непохотливого раба. Ло Бин-гэ вроде как и позволял некоторые вольности, и желал откровенности, и даже не выставлял чёткую границу дозволенного, наблюдая, как далеко его раб может зайти. Но Шэнь Цзю не питал иллюзий. Всё это — лишь средства залезть ему в штаны на тех условиях, какие Ло Бин-гэ были бы интересны. Вот и сейчас хозяин поглядел на него со вспыхнувшей краснотой в глазах. Демоническая природа никогда не проявлялась, пока он не был зол, насторожен или раздражён.       — А кто же выбирает своё рабство? — вкрадчиво поинтересовался он. — Тот, кто страдает неизлечимой хворью и стонет от болей день и ночь, мешая спать всем соседям?       — Все мы смертны, — Шэнь Цзю смотрел ему в глаза, вновь надев маску отчуждённости. — Мы можем бороться с судьбой, чтобы выиграть ещё несколько лет, но никогда не победим. Чем эти несчастные несчастнее других?       — Боль мешает им жить.       — Боль мешает всем жить. И никто не в состоянии навсегда избавиться от неё.       — Значит, счастья не существует? — хозяин глядел, не моргая.       — Абсолютного — нет.       — А как же те, кто утверждает, что обрёл абсолютное счастье?       — Слишком горды, чтобы признать поражение в борьбе с абсолютным счастьем. Либо слишком стыдятся причин своей боли.       — А ты?       — Я не делал ничего более постыдного, чем то, что видел мой господин.       — Нет, что ты скажешь теперь? Если бед не избежать, значит ты в любом случае будешь несчастен. Зачем тогда тебе свобода?       — Боль имеет разный уровень. Но дело не в этом. Я не говорил, что хочу навсегда от неё избавиться. Я говорил, что хочу, чтобы она была той, которую я встречу, выбрав себе судьбу самостоятельно.       Хозяин наклонился ближе, и почти весь мир для Шэнь Цзю сосредоточился на трёх красных пятнах.       — Даже если бы ты обрёл свободу и умер уже к утру: ограбленный, изнасилованный, в собственной блевотине и с переломанными костями?       — Да. Смерть — абсолютная свобода. А мне бы очень хотелось сделать хоть несколько её вдохов при жизни.       — Большинство сочло бы тебя сумасшедшим.       — Пускай.       — Ты и сам о них не лучшего мнения, верно?       Шэнь Цзю скромно опустил глаза и промолчал. Рабу нельзя позволять себе быть честным слишком долго.       — А как же боль? Не всякая смерть сопровождается дикой болью, как у жертв эпидемии.       — Что не означает, что её обязательно всем демонстрировать. Чаще всего это слабые люди, которые пытаются не только перестать скрывать боль, но и бороться с ней.       — И как им следует поступить? Страдать молча?       — О чём они страдают? О том, что им не дано нормально жить? Но разве, тратя время на страдания, они не отнимают тем самым у себя нормальную жизнь?       — И что нужно делать?       — Если бы я был смертельно болен, я бы сделал всё, чтобы никто об этом не узнал. И каждую отведённую минуту тратил бы на то, чтобы жить, как здоровый.       — И быстро бы сдох.       — Возможно.       — Ты думаешь, как самоубийца.       — Возможно.       — А как насчёт людей, вынужденных продавать детей в рабство, чтобы те не умерли от голода?       — Нужно было думать, прежде чем их заводить. Не так сложно выпустить семя на землю, а не в любимую жену.       — А те, кто свободен, но находятся под бременем чужой власти?       — Пусть уезжают жить в другие земли, раз так невмоготу.       — А неразделённая любовь?       — Нужно думать, в кого влюбляешься.       — Разве об этом думают? Это чувствуют.       — Сначала люди чувствуют, что встретили свой идеал, просто он пьёт, бьёт, предаёт, но рядом с ними он, конечно, исправится. А потом они его ненавидят, ведь люди не меняются. Человек остаётся прежним. Просто «любовь» любит игнорирование.       — Жестокое заявление.       Показалось или нет, но улыбка хозяина странно дрогнула, грозя превратиться в оскал, и мгновением позже послушно вернулась в прежнее положение.       — Не более, чем вся жизнь.       — Не боишься, что тебя никто никогда не полюбит с таким отношением?       Горло Шэнь Цзю словно разодрало изнутри, но он ответил почти не осипшим голосом:       — Я не ищу любви.       — Только свободы.       — Да.       — Свобода дороже любви?       — Да.       — С такими убеждениями свобода может привести тебя к смерти очень быстро.       — Любовь на это тоже способна, если влюбиться неосторожно.       — А как же Цю Хайтан?       Внутри Шэнь Цзю всё рухнуло. По крайней мере его сердце шумело и раскалывалось не меньше.       — Не сомневаюсь, что любовь ко мне она давно переросла.       — А…       Но в этот момент хозяина перебил крик с улицы. Крик Ци Цинци.       С чего всё началось, Шэнь Цзю так и не узнал. Он видел лишь, как всё закончилось. Возможно, те шестеро переростков, доведшие её до состояния кровавого месива, желали ограбить служанку из состоятельного дома. Но боевая Ци Цинци разбила двоим лицо перед тем, как упасть под градом ударов.       — За ними! — скомандовал хозяин на бегу, призывая меч.       Сделав два широких прыжка, он вдруг заметил непокорность раба и удивлённо обернулся. Шэнь Цзю не погнался за убийцами, бежавшими прочь, едва узрешими разъярённого небесного демона. Он упал на колени рядом с рабыней, пытаясь понять, жива ли она. Понять было не так-то легко. Внутри всё застыло. Это жизнь, такое бывает. Он знал это лучше многих. За сколькими смертями он наблюдал, стоя рядом? Жизнь вообще порою покидала хозяина слишком быстро. А жизнь рабов рассыпалась быстрее, чем лепестки увядающих ирисов. Особенно тех, кого купили богатые господа. Но в доме Ло Бин-гэ никто, кроме, пожалуй, Нин Инъин, напоминавшей Цю Хайтан, не вызывал в нём столько симпатии, как грубая опека Ци Цинци. Хозяин больше желает догнать убийц и оторвать им руки и ноги? Вперёд! Пусть потом хвастается подвигами. Но даже если ему, Шэнь Цзю, потом заново исполосуют спину, он останется на месте, проведя последние минуты рядом с умирающей рабыней. Жизнь человека, которого ты искренне спасаешь, не может цениться ниже мести. Да и кто оценит жизнь рабыни больше, чем другой раб.       Столкнувшись взглядом с Шэнь Цзю, хозяин промедлил, грязно выругался, тоскливо глянул вслед беглецам и, развернувшись, присел перед Ци Цинци. Стоило ему засунуть палец ей в рот, оттуда потекла кровь, Ло Бин-гэ нахмурился, а Шэнь Цзю крепко перехватил его за руку:       — Разве она недостаточно настрадалась?       — Я запомню твою непокорность, — сверкнул алым взглядом уже на него хозяин. — А теперь не мешай. Это ей частично заменит лекарство.       Но когда изо рта течет собственная кровь, проглотить чужую невозможно. Сообразив это, Ло Бин-гэ плюхнулся на землю, закрыл глаза и, велев резать себе плечо и поить Ци Цинци своей кровью, едва она сможет глотать, коснулся пальцами её ключицы. Шэнь Цзю, сжимавший чудом уцелевшую руку Ци Цинци, надеялся, что хозяину слишком быстро надоедят эти чудачества и он пошлёт его за настоящим лекарем или, хотя бы, отстанет и это снизит её мучения. Как вдруг его обдало мощным потоком духовной силы. Ци хозяина была направлена не на него, но даже Шэнь Цзю её ощущал. Так же он порой чувствовал неразвившуюся силу Ци-гэ. В записях о духовных практиках не раз сообщалось о таком способе лечения, однако Шэнь Цзю впервые видел его воочию. Выходит, Ло Бин-гэ не просто наполовину человек. Он наполовину заклинатель. Значит у Ци Цинци есть шанс.       А стоило хозяйской крови проникнуть в её тело, как дыхание и пульс выровнялись. Шэнь Цзю ощутил лёгкое головокружение, осознав, что беда миновала. До этого события он даже и не подозревал, насколько, оказывается, ему дорога Ци Цинци. Выдохнув, он взглянул в лицо хозяина… И по его пылающим, глядящим прямо на него глазам, понял — рано расслабился. Не миновала. В глазах Ло Бин-гэ бушевало пламя. Неспокойное, переменчивое и не думающее угасать. Что-то иное, не менее ощутимое, как его отголоски ци, пахнуло на Шэнь Цзю. Но значительно менее естественное, более тлетворное и однозначно опасное для человека. Демоническое. Шэнь Цзю казалось — моргни он сейчас, и его ресницы затлеют под этим взглядом. Его дыхание превратится в огонь и спалит глотку и лёгкие. Его кожа облезет.       — Отнеси её в дом, — вдруг велел хозяин, поднимаясь. — Я не вернусь сюда несколько дней. Не ищи меня. Никому не рассказывай обо мне. Она проспит несколько суток, даже если её будут резать. Корми её, мой, убирай за ней. И защищай. В этом городе хватает насильников и убийц. Я всё равно не приду на помощь раньше срока, что бы ни случилось. Но учти — она может скончаться так же вероятно через несколько дней, как и очнуться. Утром придет лекарь.       И он убежал. Просто растворился во тьме, сделав всего несколько прыжков. Тело Шэнь Цзю дрожало, когда он поднимал Ци Цинци. Он убеждал себя, что причина — в недальновидности хозяина. Нельзя было ждать утра. Врач нужен был немедленно! И всё же в глубине души он знал… Он впервые ощущал на себе гнев хозяина. Даже притом, что тот убежал срываться на убийцах, непокорность раба его взбеленила. А демонический гнев оказался значительно более тяжёлым, чем человеческий, даже в сдерживаемом виде. Неприятное открытие.