О том, как Гринёв хотел Марию спасти

То место, куда привёл парня Пугачёв, было большим; Гринёв даже удивился, откуда у них оказалсь такая оранжирея. Дверь за ними закрылась, оставляя их двоих в тишине, словно в куполе, огараживающем их от внешних раздражителей. Это место было усыпано зеленью и великолепными цветами, гордо возвышающимися и распустившими свои бутоны, как зонты, оставляя тени. Аромат был наполнен сладостью и чудесным запахом свежей травы; внутри было тепло, как в бане, весь снежный покров был за пределами этого места. Казалось, словно уже наступила весна, так легко на душе. – Никогда не видывал такого места здесь, – провозгласил Гринёв, оглядываясь по сторонам, не в силах налюбоваться красотой ярких красок. – Я нашёл это место не так давно, когда исследовал местность. Подумал, может было бы здорово сходить сюда с кем-то, – наблюдая за парнем, отвечал Пугачёв. Он неспеша следовал за взволнованным юным офицером; уголки его губ словно сами по себе слегка дрогнули, намеревая приподняться в полуулыбке. – И в жизни не подумал бы, что у нас есть что-то подобное. Здесь так красиво! – с восхищением комментировал юноша, расхаживая и разглядывая каждый понравившийся ему цветок. Вскоре он остановился около нескольких роз, с кроваво-красными бутонами и острыми, как иглы, шипами. Они выглядели величественно и элегантно, но любил их не каждый, – уж больно колючие они, легче было бы набрать полевых цветов, да и пачкать пальцы кровью не каждая дама хотела бы. Гринёв опустился на колени перед цветами, оглядывая их сверху вниз, протягивая ладонь и касаясь бархатистых лепестков кончиками пальцев. Зелёный стебель слегка извивался, иглы торчали в разные стороны, с острыми концами, но так и манили провести по ним подушечками пальцев, несмотря на то, что они могут нанести лёгкую боль, покалывние. – Так понравились? – раздался голос позади. Гринёв обернулся, встречаясь взглядом с Пугачёвым, широкоплечим самозванцем, возвышающимся над Гринёвым. Его руки были скрещены на груди, явственнее показывая его мужественность. – Классика, но да, розы – очень красивые цветы, вот только не каждый осмелится прикоснуться к ним, шипастые очень. – Ага, – Пугачёва это немного позабавило, и он хмыкнул в ответ. Он уже не смог бы отрицать того, что его сердце словно билось чаще и громче в присутствии невинного, но отважного и смелого сына премьер-майора. Сам он был уже взрослый человек, но сейчас ему было сложно контролировать свои трепещущие чувства; к его щекам приливалась кровь. Задумавшись ненадолго, Пугачёв в конце концов опустиля рядом с Гринёвым, разглядывая понравившиеся парню рядом с ним цветы. – А они и правда очень даже красивые. После некоторых мгновений, он протянул свои ладони, слегка мазолистые, но тёплые, осторожно срывая цветы, оставляя корень в земле. Гринёв в тишине наблюдал за этими действиями, с непониманием взглянув и на самого Пугачёва. Что удивило его больше всего, так это то, что эти цветы, сложенные вместе в небольшой букет, в количестве, наверное, около 7 штук, были протянуты ему. – Ах, что ты... Разве их можно срывать? – с озадаченностью спросил Гринёв, опуская взгляд на розы перед собой. – Теперь это моя территория, не забыл? Значит, я могу делать всё, что угодно, а прямо сейчас мне захотелось сорвать для тебя эти цветы. Бери – не бойся, когда мы вернёмся, найдём для них вазу и поставим куда-нибудь. Гринёв имел сомнения на этот счёт, но он решил прислушаться и доверился; цветы оказались в его руках; это зрелище со стороны было немного милым – Пугачёву нравилось это слегка глуповатое удивление на его лице, это очень подходило ему, хотя немного и не сопоставлялось с его смелым характером. – Думаю, мы должны возвращаться назад в мою крепость, не так ли? Ответом послужил кивок, они оба поднялись на ноги, идя на выход из этой оранжереи...

***

И вот они уже все вместе – и Савельич в том числе, на облучке – уезжали с места преступления, оставляя народ бунтовать и возмущаться, пытаться осознать всю ситуацию и как-то смириться с этим. Лошади уже неспеша направлялись назад, кибитка слегка покачивалась, когда наезжала на небольшие ямы или если попадались на дороге камни. На коленях Гринёва лежал тот самый букет цветов, – Савельич сразу заметил это, ещё когда ониувидел как обы парня вернулись из какого-то места, но Гринёв просто сказал ему, что купил их для Марьи Ивановны, и хочет подарить их, когда она оправится от всего ужаса, через который ей пришлось пройти, – а Пугачёв краем глаза поглядывал то на букет, то на Гринёва, чувствуя некую ответственность и нежность по отношении к нему. – Эй, ваше благородие... Позволь мне поведать тебе одну сказку, – с легки воодушевлением вполголоса сказал вдруг самозванец. Гринёв повернулся к нему, соглашаясь. Ему было интересно узнать, что это за сказка такая. – Тогда слушай, – Пугачёв слегка улыбнулся, что, кажется, видел лишь один Гринёв, а потом заговорил. – Эту сказку мне в ребячестве рассказывала старая калмычка. Однажды орёл спрашивал у ворона: скажи, ворон-птица, отчего живёшь ты на белом свете триста лет, а я всего-на́все только тридцать три года? – Оттого, батюшка, отвечал ему ворон, что ты пьёшь живую кровь, а я питаюсь мертвечиной. Орёл подумал: давай попробуем и мы питаться тем же. Хорошо. Полетели орёл да ворон. Вот завидели палую лошадь; спустились и сели. Ворон стал клевать да похваливать. Орёл клюнул раз, клюнул другой, махнул крылом и сказал ворону: нет, брат ворон; чем триста лет питаться падалью, лучше раз напиться живой кровью, а там что Бог даст! – Какова калмыцкая сказка? – Затейлива... – отвечал Гринёв. – Но жить убийством и разбоем, значит, по мне, клевать мертвечину. Пугачёв лишь слегка вскинул брови, но больше ничего не сказал. Между ними повисла пауза. Вместе с этим они как раз подъехали к нужному месту, выходя из кибитки. Савельич тоже слез с подлучка, проснувшись после того, как слегка задремал по дороге. Зайдя в крепость Пугачёва, он вместе с Гринёвым удалился в одну из комнат, вероятно, принадлежавших самому обладателю этой крепости, а Савельича оставили в небольшой комнате двумя другими подчинёнными самозванца. Свельич к ним доверия не испытывал, косясь на них двоих, стоявших на другом конце комнаты. Эта комната была небольшой, но здесь было три кровати для сна и зеркало, большое, красивое, рядом с туалетным столиком. – Ну? Долго будешь стоять там? – заговорил один из них, голос его был с хрипотцой, но всё ещё довольно приятный. На вид он был грозен: высокого роста, дороден, широкоплеч, лет ему было около 40; густая рыжая борода, серые сверкающие глаза. Выражение его лица было неизъяснимым. Он был в красной рубахе, в киргизском халате и в казацких шароварах. Его имя было Афанасий Соколов по прозвищу Хлопуша. – Что ж, проходи – не стесняйся, здесь есть ещё одна кровать, – заговорил второй, тщедушный, слегка сгорбленный старичок, с седою бородкою; не имел в себе ничего замечательного, кроме голубой ленты, надетой через плечо по серому армяку. Имя его было Белобородов. Савельич был к ним насторожен, ему хотелось быть рядом с Гринёвым, он был слугой его отца, Андрея Петровича, обязавшись защищать юного офицера. Ему было тревожно за Петра, а ещё более неуютно ему было находиться в комнате с этими наперсниками самозвнаца. Архипу даже показалось, что Белобород и Хлопуша как-то странно смотрели на него, но, несмотря на это, его ноги, словно сами по себе, зашагали, он направился к ним двоим...