О том, как Гринёв хотел Марию спасти

На следующее утро Гринёв, проснувшись, почувствовал боль в пояснице и то, как тёплые и крепкие руки обвивались вокруг его тела. Он потёр глаза и выбрался из этих объятий, садясь на край кровати и задумавшись о событиях прошедшей ночи, вспоминая и Марью. Пока он думал, его размышления были вдруг прерваны шорохом позади, а потом кто-то обнял его за плечи, усаживаясь рядом, заставляя кровать прогибнуться. — Как ты себя чувствуешь, ваше благодарие? Ты кажешься немного задумчивым, — в полудрёме пробормотал Пугачёв, лениво проводя пальцами по некоторым отметинам, которые он лично оставил на теле юнца. — Ты понимаешь... — начал наконец Гринёв после некоторого молчания. — Мне боязно за Марию. Как она там, бедная сиротка, в руках Швабрина? Может, он над ней издевается? Морит голодом? О, мне так жутко об этом думать... Пугачёв ободряюще притянул его к своему боку, другой рукой положив его голову себе на плечо. — Не стоит так переживать, сегодня мы вместе отправимся к Швбарину и освободим твою девицу. Ты говоришь, она сирота? Это не простительно... Будь он семи пядей во лбу, а от суда моего он не уйдёт, я тебе обещаю, — после чего самозванец оставил лёгкий поцелуй на виске парня, путая свои пальцы в его волосах и мягко поглаживая их, чтобы привести в порядок. Юному офицеру стало как-то даже легче на душе, когда мужчина уверил его в том, что его враг будет наконец казнён. А ведь ещё с самой первой их встречи он считал, что Швабрин умел всё чётко и ясно объяснять, что речь его была остра и занимательна, а сам он был человеком интересным и разговорчивым. Как жаль, что всё так обернулось... — Ты знаешь, я кое-что заметил прошлой ночью... Тот шрам, на груди, пониже правого плеча. Откуда он у тебя? — внезапно задал вопрос бунтовщик. Офицер немного осёкся и посмотрел на него. — Это? Ах... Мне пришлось получить его из-за дуэли со Швабриным. Я тогда отвлёкся, а потом я ничего не помнил, очнулся только на койке. Выражение лица Пугачёва изменилось, он почти сразу очнулся ото сна, нахмурившись, словно грозовая туча, но больше он не вымолвил ни слова, крепче прижав к себе парня. Такое Швабрину он был не в силах простить.

***

После того, как Пугачёв и Гринёв оделись в свои вещи и прошли в обеденную, там уже находился Савельич и только завидев юношу, начал задавать ему вопросы. Самозванец в свою очередь вмешиваться не стал, велел накрыть на стол для плотного завтрака. Гринёв ел довольно мало, у него не было аппетита, а в животе неприятно крутило, словно предвещая его о том, что что-то явно не так. На его лице читались дискомфорт и волнение, которые он тщательно прятал, в особенности от своего слуги. Ему явно нетерпелось поскорее пойти и спасти свою невесту, только и представляя, как ей сейчас плохо... После завтрака двое из них, одевшись потеплее, незамедлительно отправились в уже запряжённую тройкою татарских лошадей кибитку Пугачёва, о чем он заранее тоже попросил своих слуг. Он помог офицеру подняться, а сам занял место с другой стороны. — В Белогорскую крепость! — сказал Пугачёв широкоплечему татарину, который стоя правил лошадьми. Когда лошади тронулись и кибитка полетела, внезапно позади послышался чей-то крик и Пугачёв велел остановиться. — Стой! Стой! — голос был очень знакомый Гринёву. Обернувшись, он увидел Савельича, бежавшего за ними. — Батюшка, Пётр Андреич! — кричал слуга. — Не покинь меня на старости лет посреди этих мошен... — А, опять ты, старый хрыч! — сказал Пугачёв. — Опять Бог дал свидеться... Что ж, полезай на облучок. — Спасибо, государь, спасибо, отец родной! — говорил Савельич, усаживаясь. — Дай Бог тебе сто лет здравствовать за то, что меня, старика, призрил и успокоил... Век за тебя буду Бога молить, а о заячьем тулупе и упоминать уж не стану. Это не на шутку могло разозлить Пугачёва, однако, к счастию, либо он не расслышал, либо решил пренебречь неуместным намёком. Гринёв даже вздохнул с облегчением, и они снова отправились в путь, молча думали каждый о своём; было лишь слышно, как татарин затянул свою унылую песню, а Савельич тихо подрёмывал и слегка качался на облучике... Вдруг Гринёв наконец увидел деревушку на крутом берегу Яика, с частоколом и колокольней — и через четверть часа они въехали в Белогорскую крепость. Кибитка подъехала к крыльцу комендантского дома... Гринёву было очень боязно, но вот он стоял за спиной Пугачёва, пока все остальные жители, услышав и узнав колокольчик их царя, вышли на улицу и толпой побежали за ним. Швабрин встретил самозванца на крыльце. Как Гринёв заметил, он был одет казаком и даже отрастил себе бороду, было так странно смотреть на него, понимая, что с ним скоро станет... Швабрин был весел, увидев Пугачёва, но немного смутился, увидев того, с кем он ранее бился на дуэли. Однако, странно, довольно скоро он оправился и снова повеселел, протягивая руку для пожатия, но Гринёв промолчал и отвернулся. Казалось, его сердце сжалось в груди от воспоминаний, когда они вошли в давно знакомую ему комнату, где на стене висел ещё диплом покойного коменданта. Пугачёв сел на том диване, на котором, бывало, дремал Иван Кузмич, усыплённый ворчанием своей супруги. Швабрин предложил Пугачёву выпить водки, и тот согласился, опустошив за один раз целую рюмку. Когда же он предложил алкоголя офицеру, тот вторично отвернулся и промолчал. При обыкновенной своей сметливости Швабрин, конечно, догадался, что Пугачёв был им недоволен, он трусил перед ним, а на своего врага поглядывал с недоверчивостию. Бунтовщик осведомился о состоянии крепости, о слуха про неприятельские войска и тому подобном, и вдруг спросил его неожиданно: — Скажи, братец, какую девушку держишь ты у себя под караулом? Покажи-ка мне её. Швабрин в этот момент потерял дар речи и побледнел. — Государь... — его голос начал дрожать. — Государь, она не под караулом... она больна... она в светлице лежит... — Веди ж меня к ней. — Государь! Вы властны требовать от меня, что вам угодно; но не прикажите постороннему человеку входить в спальню к моей жене. Гринёву хотелось порвать Швабрина прямо здесь, на куски, услышав, что тот говорит о Марье как о своей жене. Его сердце бешено заколотилось в груди, заглушая всё, погружая его в свои мысли. Гринёв едва помнил себя, когда Швабрин, весь бледный и часто вытирающий холодный пот со лба, провёл их в комнату. Он хотел как-то скрыть Марию, сказав, что не взял с собой ключей от замка, но Пугачёв толкнул дверь ногою; замок отскочил; дверь отворилась, и они вошли. Юный офицер обмер при виде Марьи Ивановны, сидящей на полу, в крестьянском оборванном платье; вся она была бледная, худая, с растрёпанными волосами. Перед нею стоял кувшин воды, накрытый ломтем хлеба. Увидев Гринёва, они оба смотрели молча друг на друга, пока к девушке не подошёл самозванец. — Скажи мне, голубушка, за что твой муж тебя наказывает? в чём ты перед ним провинилась? — Мой муж! — повторила она. — Он мне не муж. Я никогда не буду его женою! Я лучше решилась умереть, и умру, если меня не избавят. Пугачёв взглянул грозно на Швабрина. У него были все причины для казни этого бездельника. — И ты смел меня обманывать! — сказал он ему. — Знаешь ли, чего ты достоин, лжец и мошенник? В тот миг чувства ненависти и злобы у Гринёва были заглушены презрением, когда он увидел, как комендант крепости упал перед царём на колени, почти умоляя его о помиловании. Он почти с омерзением смотрел на дворянина, валяющегося в ногах беглого казака. Но Пугачёв и не думала так просто прощать этого лгуна. — Не имеешь ты права жить. Всё, чего ты достоен, навеки лежать в земле, наглый бездельник. Юный офицер со стороны наблюдал за всем, как в тумане. То, как Швабрина потащили на место казни, как в его взгляде читались страх и тревога от понимания того, что на этом его жизнь скоро закончится. Сколько бы временный комендант не умолял, Пугачёв не смягчался, и вот, Гринёв уже видел, как Швабрина казнили, и больше не было слышно его криков. Все вокруг Гринёва суетились, кто-то толкал его случайно в плечо, пробегая мимо него; где-то были слышны удивлённые возгласы народа; никто не ожидал, что царь вот так казнит недавно назначенного коменданта крепости. Позади Гринёв слышал голос Палашки, что суетилась около Марьи Ивановны, пытаясь помочь ей встать, привести её в порядок и подлечить все её раны и ссадины. Взгляд офицера был опущен, он смотрел на каменную дорогу, прокручивая в голове все события. Казалось, ему даже не верилось, что теперь Швабрина на самом деле больше нет в живых. Наконец-то его любимая невеста была свободна от оков этого наглеца... — Ты как, ваше благородие? — вдруг прозвучал низкий, немного хрипловатый и знакомый голос. На его плечо легла тяжёлая рука, немного мозолистая и с грубоватой кожей. Это был Пугачёв. — Я...? Я.... Я не знаю... Швабрина больше нет... Это как-то странно и непривычно... — он попытался что-то выдавить из себя, однако, казалось, словно он разучился говорить; в его горле стоял ком. — Я понимаю... — тихо, с теплом в голосе промурлыкал он на ухо юнцу. — Знаешь, я знаю одно место. Очень красивое. Не против сходить туда вместе со мной? Гринёв даже удивился. Как бунтовщик мог просто взять и позвать его прогуляться куда-то, когда в городе творится такая суета? Народ даже начал шептаться о том, почему их царь сейчас стоит с этим парнишей, но Пугачёва это нисколько не смущало. — В городе сейчас такой шум, что аж мигрень началась. Пошли куда-нибудь отсюда. То место... оно очень спокойное. До него не очень долго добираться, однако, оттуда совсем не будет слышно всего этого шума, — Пугачёв ободряюще улыбнулся. После чего он продолжил. — Я не причиню тебе вреда, если это то, о чём ты беспокоишься, доверься мне, — с этими словами Пугачёв взял руку Гринёва в свою, крепко сжимая её и согревая, и, под всю эту суету городских людей и слуг, он быстро повёл его в одном направлении, неизвестном Гринёву...